1491 год. Она была королевской бастардкой, а он — мальчишкой с солдатиками. Два его старших брата стали её настоящей игрой при папском дворе, пока однажды тронный зал не опустел
В лучах закатного солнца, что золотило стены древнего Неаполя, юная Изабелла, рожденная в 1478 году, казалась творением самого искусного мастера. Она была дочерью наследного принца, в будущем короля Федерико, чье правление на юге Апеннинского полуострова останется в летописях, отмеченное как яркими свершениями, так и глубокими противоречиями. Само её появление на свет было овеяно шёпотом придворных коридоров и мерцанием далёких факелов: будущий монарх, человек пылкого нрава и неукротимых страстей, в годы своей молодости предпочитал общество дам, чья репутация вызывала больше вопросов, чем ответов. Многие шептались, гадая, от кого же юная особа унаследовала тот самый, сокрытый под маской благородства, огонь души, что впоследствии назовут «вихревым» и «неукротимым». Хотя её колыбель стояла не в покоях законной супруги, она всё же была удостоена великой фамилии и признана отцом, став с пелёнок изящной фигурой на шахматной доске династических союзов.
Детские годы её прошли в тенистых садах и золочёных залах неаполитанской резиденции, где она постигала не только изысканность манер и сладость восточных сладостей, но и горький привкус предательства, и холодную сталь кинжала, припрятанного в бархатных складках одеяний. Её отец, Федерико, обладал характером, вспыхивающим, как пламя на ветру, что мудрецы объясняли бременем короны: вечное противостояние с французскими правителями, нескончаемый танец интриг с местной знатью, жаждавшей власти, превращали жизнь при дворе в бесконечную игру на лезвии ножа. От него Изабелла переняла не только благородную кровь, но и редкий дар — видеть сокровенные нити человеческих желаний и искусно касаться их, оставаясь при этом воплощением изящества и светского блеска.
Вскоре отец осознал, что юная дочь может стать прекрасным и прочным звеном в цепи политических союзов. И когда в конце столетия зародился альянс между неаполитанским домом и могущественным семейством Медичи, Федерико устроил брак Изабеллы с младшим отпрыском этого знатного рода, Лоренцо, чей отец, папа Иннокентий, был личностью, чье имя произносили то с восхищением, то со страхом.
Ей минуло лишь шестнадцать весен, в то время как её избраннику едва сравнялось тринадцать. Его мир был наполнен резвыми играми в саду, тонкой работой над моделями кораблей и уроками фехтования, но не тяжким бременем государственных дел. Изабелла же с самых ранних лет впитала в себя сложную мелодию придворной жизни. Её красота, подобная лилии, таила в себе иное начало — силу бушующего моря. Современники описывали её как девушку с волосами цвета воронова крыла, глазами, подобными тёмному опалу, в которых мерцали искры живого ума, и с горделивым, аристократическим изгибом носа, а её улыбка часто была подобна изгибу тонкой сабли — острой и насмешливой.
Брачный союз был заключён приблизительно в 1494 году. То время было смутным и тревожным: французский монарх Людовик пересёк Альпы с войском, Федерико метался в поисках верных союзников, а Святой Престол всеми силами укреплял своё влияние. Но даже на фоне этой всеобщей тревоги не умолкала музыка на пирах, устраиваемых в честь нового родственного договора, скреплённого юными руками.
Один из послов, пожелавший остаться неизвестным, оставил такие строки об Изабелле Арагонской:
В действительности её облик не столь совершенен, как о том повествуют легенды. Все её движения и жесты напоминают покорность агнца, что смиренно отдаёт себя во власть волка. Ей уже за двадцать два года, волосы её темны, взор блестящ, нос орлиной формы, представляет себя она искусно, и в её желаниях невозможно обмануться. Супруг её — юноша со смуглым лицом и длинными, отливающими медью волосами.
Изабелла прибыла в Рим: на неё взирали как на «неаполитанский цветок», хоть и считали его происхождение не вполне безупречным из-за обстоятельств её рождения. Впрочем, дети папы Иннокентия Медичи также не могли похвастаться безукоризненной родословной, что делало подобные упрёки тихими и лицемерными.
После замужества Изабелла и Лоренцо получили титулы принца и принцессы небольшого, но живописного княжества на южном побережье. Однако большую часть их совместной жизни протекала в стенах Ватикана, среди бурлящего водоворота страстей и амбиций его семьи.
Её супруг, Лоренцо, казался фигурой бледной и невыразительной, особенно на фоне своих блистательных братьев — Маркантонио, Джованни и Констанции Медичи. Поговаривали, что Изабелла разделяла с мужем лишь кров и титул, зато оживала, сверкая умом и остроумием, в обществе остальных членов этого могущественного клана.
Некоторые придворные, пряча улыбки за веерами, нашептывали, что и Маркантонио, и даже Джованни Медичи видели в новой родственнице не просто союзницу, но и пленяющую душу загадку, разгадывание которой сулило наслаждение. Порой в тиши библиотек и шелесте парчовых занавесей рождались слухи, будто её привязанность к Джованни послужила одной из тайных пружин той трагедии, что случилась в 1497 году, когда Джованни пал от руки наёмного убийцы. Якобы виной всему была ревность, черная и беспощадная, что поселилась в сердце брата.
Но когда Маркантонио заключил блестящий брак с французской принцессой Элеонорой, напряжённость внутри семьи достигла своего предела. Две принцессы, два враждующих королевства — Неаполь и Франция — теперь сошлись в тонком, полном скрытых угроз противостоянии под сводами папского дворца.
Сплетни, что рождались в римских салонах, быстро окрестили Изабеллу «южным цветком с шипами из стали»: мол, её ум столь же остёр, как её язык, и интересуется она не только поэзией, но и хитросплетениями власти, а сердце её открыто для страстей, которые она искусно превращает в оружие в самом сердце христианского мира.
Позднее, когда могущество семьи Медичи пошатнулось, они столкнулись с могущественными врагами: после загадочной смерти Джованни и бурных скандалов, окружавших имя Маркантонио, жизнь в Ватикане стала напоминать хождение по тонкому льду над пропастью. Изабелле приходилось проявлять изощрённую осторожность, дабы не пасть жертвой чужих интриг. Ей припоминали неаполитанские корни, указывали на сложные связи её отца, а некоторые открыто подозревали её в том, что она — канал, по которому папские секреты стекают к её единокровному брату, королю Карлу.
Её описывали как женщину с проницательным умом и склонностью к колким, отточенным фразам. Однажды, как гласит предание, она позволила себе заметить о «странном, затхлом аромате», витающем в некоторых коридорах священного дворца, тонко намекая на пороки, разъедавшие курию. Выживание в таких условиях было высшим искусством: угодить и папе, и неаполитанскому королю, и собственному, далёкому от этих бурь супругу.
В личной жизни Изабеллы редко царило спокойствие. Лоренцо Медичи часто оказывался на периферии больших политических событий, особенно когда звезда Маркантонио взошла на самую вершину власти. Они пытались поддерживать видимость союза, но по сути их пути давно разошлись, предоставив друг другу полную свободу.
Для укрепления своего положения на родине они порой появлялись вместе при неаполитанском дворе, являя миру картину семейного согласия. Строгие монахи не раз осуждали Изабеллу за вольность нравов: её имя связывали с именами молодых аристократов, с которыми она вела оживлённую, полную намёков переписку и любила беседовать на прогулках.
Её единокровный брат, Альберико Арагонский, также рождённый вне официального брака, в 1498 году сочетался узами брака с Констанцией Медичи, дабы укрепить связь между Неаполем и папским престолом. Спустя два года, в 1500-м, Альберико был вероломно убит по приказу Маркантонио, чьи интересы теперь всё больше склонялись в сторону Франции. В те тяжкие дни Изабелла оказалась заточённой в мрачные казематы замка Святого Ангела, где лишь редкий луч солнца напоминал о свободе.
Начало нового столетия принесло ветер перемен. Медичи потеряли былое влияние, особенно после кончины папы Иннокентия и крушения честолюбивых планов Маркантонио. Для Изабеллы это означало долгожданное освобождение и возвращение под ласковое небо Неаполя.
Она вернулась в родные края, поселившись в небольшом, но изысканном палаццо с видом на лазурный залив. Жизнь её обрела размеренное, почти мирное течение. До последних своих дней она оставалась женщиной сильного духа, чьё слово и совет порой влияли на расклад сил в династических спорах наследников Арагонского дома.
После освобождения пути Изабеллы и её супруга больше не пересекались. По просьбе самого Маркантонио, уже потерявшего всё, она взяла под свою опеку сына Констанции, своего племянника, став для него любящей наставницей. Собственных детей у неё не было, хотя в городе иногда говорили о мальчике с её гордым взором, рождённом от одного галантного кавалера. В Неаполе она снова вкусила сладость былой роскоши, а сердце её на склоне лет отозвалось на ухаживания благородного рыцаря, дона Альваро де Сандоваля, чья преданность стала для неё тихой гаванью.
И в 1506 году, едва достигнув двадцати восьми лет, Изабелла тихо угасла, как угасает драгоценная свеча на алтаре. Удивительно, но история этой женщины, столь яркой и значительной фигуры в летописи семьи Медичи, почти растворилась в толще веков, затерявшись среди имён более громких и известных.
—
А в её маленьком палаццо, на самом видном месте, всегда стояла ваза с розами. Не алыми, пышными розами триумфа, а белыми, почти прозрачными, с едва уловимым розоватым румянцем у самых краёв лепестков. Говорили, что такие цветы она любила с самого детства. Они напоминали ей о чём-то очень далёком и чистом, о чём-то, что существовало за пределами интриг, титулов и брачных договоров. Когда последний лепесток опадал на полированный мрамор стола, служанка, преданная ей многие годы, молча заменяла увядший цветок новым, только что распустившимся бутоном. Так продолжалось и после. Будто сама Изабелла, незримая и свободная, наконец, обрела то, что искала всю свою короткую, бурную жизнь: не власть, не страсть, не славу, а простую, тихую, вечную красоту, что не подвластна ни времени, ни забвению. И эти белые розы, свежие и нетронутые, продолжали цвести в её опустевших покоях, наполняя воздух тонким, печальным ароматом памяти, которая, в отличие от людской молвы, оказалась милосердной и вечной.
