Он пас коров в полях, чтобы спрятаться от мира и от той боли, что сожгла его сердце дотла… но она снова пришла, неся в старой авоське горячий борщ и надежду, которую он так старательно вытаптывал
Заметив движение на гребне холма, где выгоревшая на солнце трава переходила в рыжий ковыль, Андрей Петрович Савельев невольно сощурился. Солнце уже перевалило за полдень и теперь било прямо в глаза, превращая горизонт в дрожащее марево. Он приложил ко лбу ладонь козырьком и через минуту узнал грузноватую фигуру. Вера. Конечно, она. Кого еще могло принести в такую жару по этой пыльной, разбитой тяжелыми тракторами дороге?
Андрей досадливо сплюнул горькую слюну, накопившуюся от дешевых сигарет. Он почти уговорил себя на тот зыбкий, призрачный покой, который иногда дарила ему тишина выпаса. Вот-вот должно было навалиться то самое блаженное оцепенение, когда мысли тают, как сахар в горячем чае, и остается только мерное дыхание земли, жужжание шмелей да шелест травы под ногами коров. И надо же — она.
— Господи, ну зачем? — прошептал он в пересохшие губы, с силой вдавливая окурок в податливую землю. — Сказано же русским языком: не ходи. Нет, прет, как танк.
Он демонстративно отвернулся, уставившись на пеструю коровью массу, лениво пережевывающую свой вечный обед. Пестрая, по кличке Зорька, подняла голову, посмотрела на хозяина больными влажными глазами и вздохнула, словно разделяя его досаду.
Шаги за спиной становились все отчетливее: шарканье стоптанных сандалий по гравию, тяжелое, сиплое дыхание после долгого подъема в гору, шелест платья о высокую траву на обочине. Вера остановилась в трех метрах, не решаясь подойти ближе. От нее пахло дорогой — разогретой пылью, полевыми цветами, которые она всегда рвала по пути, и чем-то съестным, сытным, домашним, что резко контрастировало с полынным духом луга.
— Андрюш… — голос у нее сел то ли от волнения, то ли от долгого молчания в пути. — Здравствуй.
Андрей медленно, с подчеркнутым безразличием, повернул голову. Вера стояла перед ним, переваливаясь с ноги на ногу, нервно теребя ручки старого, видавшего виды авоськи. Лицо ее, простое, деревенское, с ранними морщинами у глаз, раскраснелось от ходьбы, седые пряди выбились из-под косынки и прилипли к влажным вискам. Но глаза — большие, василькового цвета, с той особой, затаенной печалью, которая появляется у женщин, много переживших и похоронивших свои девичьи надежды, — смотрели на него с робкой надеждой и мольбой.
— Я тебе… поесть принесла, — сделала она неуверенный шаг, протягивая авоську, как драгоценный дар. — Тут борщ в банке. Я ее в старую душегрейку завернула, чтоб тепло держала. А то у тебя опять, поди, одни сухари да вода из фляги. На вот, возьми. И пирожки с капустой. Твои любимые.
Она улыбнулась виновато, той самой улыбкой, которая всегда обезоруживала его, но сегодня он был готов к обороне.
Андрей резко, почти брезгливо, отмахнулся от ее руки.
— Сказано тебе: не носи! — голос его прозвучал хлестко, как удар бича. — Совсем конопатину в голове потеряла? Не надо мне ничего! Ни борщей твоих, ни пирожков, ни самой тебя не надо!
Вера отшатнулась, будто он ударил ее по лицу. Глаза мгновенно наполнились влагой, но она сжала губы, проглатывая обиду.
— Ну будет тебе, Андрюшенька, — зашептала она примирительно, прижимая авоську к груди, словно это было ее единственным щитом. — Ну сколько можно серчать? Я ведь уже сто раз прощения просила. И перед Богом, и перед тобой. Язык мой — враг мой, знаю. Я ведь не со зла, Андрюш. Не со зла.
Андрей отвернулся, закурил новую сигарету, всем своим скособоченным, напряженным силуэтом показывая, что разговор окончен. Он смотрел куда-то вдаль, на сизую ленту леса за карьером, где небо встречалось с землей. Вера, постояв, тяжело опустилась рядом с ним на траву, на самый краешек старого пледа, который он расстелил. Молчание повисло между ними тяжелое, густое, как смола. Она смотрела на его профиль: жесткая линия скулы, упрямо сжатые губы, глубокие морщины, прорытые горем и бессонницей.
Четыре дня назад. Эта дата теперь стояла у Веры в памяти, выжженная каленым железом.
Все началось с пустяка. С усталости. С того невыносимого ощущения пустоты, когда живешь с человеком под одной крышей, стираешь его вещи, готовишь ему еду, а он смотрит сквозь тебя, видит какую-то другую жизнь, других людей. Два года они жили вместе. Два года она, вдова, надеялась растопить лед в его сердце. И в какой-то момент, доведенная до отчаяния его молчанием и отчужденностью, она сорвалась.
Она тогда мыла посуду, гремя тарелками, а он сидел в старом продавленном кресле и смотрел в телевизор, где шла какая-то развлекательная программа. Ему было все равно, что там показывают. Ему было все равно, что она рядом.
— Ленка твоя покойная, — начала она тогда дрожащим голосом, еще не веря, что говорит это вслух, — она у тебя вон как на пьедестале стоит! Икону из нее сделал! А я чем хуже? Я же живая! Мне тоже ласка нужна, не каменная я! Я тебе жрать готовлю, спину твою больную растираю, а ты на меня, как на пустое место!
Андрей тогда даже не повернул головы. Ни один мускул не дрогнул на его лице. И это безразличие, хуже любого крика, подстегнуло Веру. Словно плотину прорвало.
Она говорила и говорила, выплескивая два года копившейся обиды: про его вечную отстраненность, про то, что он не замечает ее стараний, про то, что она для него просто бесплатная прислуга, что жить так — только Бога гневить.
И тогда Андрей встал. Медленно, тяжело, как медведь из берлоги. Взял пульт от телевизора и, не глядя, с чудовищной силой швырнул его в стену. Пульт разлетелся на куски, батарейки со звоном покатились по линолеуму.
— Я тебе любви обещал?! — заревел он так, что, казалось, дрогнули стены. — Ты о чем базаришь, старая?! Какая любовь?! Выжгли ее, понимаешь?! Дотла! Нет во мне любви, нет!
— А я всю жизнь, — прошептала она, пятясь к стене, но продолжая смотреть ему в глаза, — я ж с молодости по тебе… Еще до замужества… А ты…
— А я не просил! — он шагнул к ней, сжав кулаки. — Меня жизнь сюда прижала! К тебе! К дому твоему! Выбора у меня не было! Я погорелец! Я нищий! Ты меня пожалела, я пришел! А любовь… — он вдруг задохнулся, схватился за грудь, где под старой майкой бешено колотилось сердце. — Любовь моя там осталась!
Он не кричал больше. Он говорил страшным, хриплым шепотом, и этот шепот пробирал Веру до костей похлеще любого крика.
— Там, под обгоревшими балками, моя любовь лежала, — слова падали, как камни в воду. — Ленка моя… И Ксюха, дочка… Пяти лет не исполнилось. Сгорели заживо. Проводка старая, коротнуло… Ночью. Я на смене был. Прибежал, а там… головами никто не думал. Дом — факел. И они внутри. Я кинулся — меня мужики держали, силой оттащили. Крыша рухнула у меня на глазах. Понимаешь ты, дура?! Моя душа там сгорела! И засыпала их пеплом, чтоб ни дождь, ни ветер, ни вороны… А ты про любовь! Какая любовь?! Нет меня больше! Есть одна оболочка!
Слезы текли по его обветренным щекам, оставляя светлые дорожки на запыленной коже. Вера стояла, прижав руки ко рту, не в силах вымолвить ни слова. Ей казалось, что она сейчас упадет в обморок. Ничего страшнее она в своей жизни не слышала.
Андрей выскочил из дома, хлопнув дверью так, что с крыши сорвалась пара старых досок. Ушел в одних трениках и растоптанных кедах. Вернулся через час за вещами и с тех пор жил в вагончике на летней ферме. До той страшной ночи, двенадцать лет назад, он работал стеклодувом на местном заводе, создавал своими золотыми руками настоящие чудеса из хрусталя — вазы, зверюшек, бокалы. А после пожара руки словно чужими стали, тремор появился, пить начал. Завод прикрыли, его выгнали за прогулы. В пастухи подался от отчаяния. От людей подальше и от себя самого.
Вот так, сидя сейчас на пригорке рядом с Верой, он прокручивал в голове эту сцену снова и снова, и стыд жег его изнутри. Набросился на бабу, как зверь. А она ведь что? Добрая, безотказная баба. И не виновата она ни в чем. Просто жить хочется по-человечески.
Он искоса глянул на Веру. Сидит, теребит край косынки, смотрит на коров. И в профиль она… ничего. Лицо усталое, но мягкое, доброе. Фигура полная, по-деревенски основательная. Такая и в беде не бросит, и в радости не обманет.
— Коль… Андрюш, — поправилась она, поймав его взгляд. — Пойдем домой. Исхудал ты. Глаза впали. Загонишь себя.
Молчание. Андрей сорвал травинку, сунул в рот, пожевал горьковатый стебель. Легко сказать «пойдем». А как переступить через тот крик? Как смотреть в глаза женщине, перед которой ты свою душу вывернул наизнанку, показал всю гниль, все кровавые раны? Он и самому себе боялся в эти раны заглядывать.
Вера поднялась, отряхнула юбку.
— Ладно. Не буду неволить. Покушай хоть. Борщ там наваристый, с мясом. Я утром сварила, специально для тебя.
Она осторожно поставила авоську у его ног, повернулась и пошла вниз по тропинке. Сгорбленная, широкая спина, неуверенная поступь. И вдруг что-то кольнуло Андрея в самое сердце. Не жалость даже — что-то большее, щемящее и теплое. Он вдруг ясно увидел, что она тоже одна. Совсем одна. И тянется к нему не от хорошей жизни, а от той же самой проклятой человеческой потребности быть с кем-то рядом, делить тепло, слышать чужое дыхание в ночи.
Вокруг шумела жизнь. Сочное, зеленое лето брало свое. Коровы лениво пережевывали жвачку, хвостами отмахиваясь от слепней. В высокой траве заливались кузнечки, создавая неумолчный, бодрый оркестр. Где-то в ближнем перелеске куковала кукушка, отсчитывая кому-то года. Жизнь продолжалась. Назло всему. Назло смерти, горю и человеческому отчуждению.
Андрей развязал авоську. Тепло от укутанной банки коснулось его рук. Он отвинтил крышку — запахло наваристым борщом, свеклой, укропом, сметаной. Домашний, густой, родной запах. В горле встал ком, а в глазах защипало. Он представил, как Вера рано утром топила печь, как чистила овощи, как думала о нем. И от этого простого, бытового тепла его броня дала трещину.
«Испортился я совсем, — думал он, с трудом проглатывая первую ложку горячего супа. — Одичал. А она… она же как талая вода. По камешку, по льдинке, а пробивает».
Вспомнились его утра. Он просыпался не от будильника, а от настырной мухи, которая жужжала над ухом, норовя забраться в нос или ухо. Лежал с закрытыми глазами, ворочался на жестком топчане, слушая, как за тонкой фанерной перегородкой начинается жизнь фермы: позвякивают ведра, мычат коровы, переругиваются доярки. И в этом позвякивании, в этих приглушенных звуках ему постоянно чудилось что-то другое.
Чудилось, что он не в вагончике, а в своей старой избе, в горнице. Что за окном не рассвет над коровником, а синева предутреннего неба. Что на кухне осторожно гремит посудой не тетя Зоя-доярка, а Лена, его Леночка. Что она сейчас, стараясь не шуметь, собирает ему завтрак на работу. А потом подойдет к кровати, сядет на край, погладит по плечу и скажет ласково, шепотом: «Андрюш, вставай, соколик. Роса уже сошла, пора. А то Ксюха проснется, спать не даст». И он тогда, не открывая глаз, поймает ее руку, притянет к себе, уткнется лицом в теплый живот, вдыхая запах нагретого сна тела и ситцевого халатика. А она будет смеяться тихонько, вырываться, приговаривая: «Пусти, чумовой, щекотно же!»
Открывал глаза Андрей всегда в одно и то же мгновение — когда понимал, что тишина вокруг не домашняя, а вагонная, пахнет не пирогами, а прелым сеном и машинным маслом. И сердце падало в пустоту.
Вечером он сдал стадо скотникам, пересчитал, проверил, все ли на месте. Потом долго сидел на крыльце вагончика, глядя, как над горизонтом догорает малиновая заря. Решение пришло не вдруг. Оно зрело весь день, с того самого момента, как он увидел удаляющуюся спину Веры.
Он понял одну простую вещь. Рана не заживет никогда. Она всегда будет кровоточить, стоит только коснуться. И он не имеет права забывать. Забыть Ленку и Ксюшу — значит предать их во второй раз. Они навсегда в нем, в его сердце, в его памяти. Но и Вера… Вера — это его сегодня. Его единственная ниточка к нормальной, человеческой жизни. Она не просит забыть прошлое. Она просто хочет быть рядом в настоящем.
Он поднялся и, не давая себе времени на раздумья, тяжелым, но твердым шагом пошел по дороге к дому. Сумерки сгущались, зажигались первые звезды, пахло ночной прохладой и полынью.
Вера, выносившая из сарая пустое ведро, замерла посреди двора, как вкопанная. Увидела его темный силуэт на фоне светлеющего неба, и ведро с глухим стуком упало на землю, покатившись в крапиву.
Он подошел, остановился в двух шагах. Снял фуражку, повертел в руках. Слова давались с трудом, царапали горло.
— Вер… — голос осип. — Подь сюда.
Она медленно, словно боясь спугнуть видение, подошла. Остановилась, глядя снизу вверх, и в свете зари ее глаза казались совсем темными, бездонными.
Андрей шагнул, взял ее за руку. Ладонь у нее была шершавая, теплая, родная.
— Ты уж прости меня, дурака окаянного, — выдавил он из себя. — Не со зла я. И не из гордости. От боли я, Вер. От нее, проклятой.
И, не найдя больше слов, он просто притянул ее к себе. Обнял крепко, по-медвежьи, прижал к груди, чувствуя, как бьется ее сердце — часто-часто, как у пойманной птицы. Пахло от нее домом, печным теплом, пирогами и еще чем-то неуловимо родным. Он наклонился и поцеловал ее в макушку, в седые, аккуратно причесанные волосы.
Вера вздрогнула, всхлипнула и уткнулась лицом ему в грудь. Руки ее вцепились в его старую фуфайку так, будто она боялась, что он сейчас растворится, исчезнет, как утренний туман. Плечи ее тряслись от беззвучных рыданий — долгожданных, облегчающих.
Они стояли посреди двора, под темным, усыпанным звездами небом. Где-то в траве неумолчно стрекотали сверчки, с реки тянуло прохладой и сыростью. Двое людей, обожженных жизнью, израненных и усталых, держались друг за друга, как за последний оплот в этом огромном и часто враждебном мире.
Андрей гладил ее по спине большой, шершавой ладонью и чувствовал, как в груди, там, где была выжженная пустыня, проклевывается что-то живое. Не та, прежняя, всепоглощающая любовь, нет. Ей не бывать. Но что-то другое. Тихая, благодарная нежность. Спокойное, глубокое тепло. И, наверное, это и есть то единственное, что еще может спасти человека на этой земле — когда есть кого пожалеть и есть кому пожалеть тебя.
— Пойдем в дом, — прошептала Вера, поднимая на него мокрые, сияющие глаза. — Самовар поставлю. Посидим, поговорим. Как люди.
— Пойдем, — просто ответил Андрей, обнимая ее за плечи и направляясь к крыльцу.
Прошлое не отпускало. Оно всегда будет с ним. Но сейчас, в этом теплом вечере, он сделал шаг навстречу будущему. Не для того, чтобы забыть. А для того, чтобы научиться жить дальше. С болью. С памятью. И с ней.
