Она объявила невестке войну, даже не сняв тапок в прихожей. Но командировка на три дня стала для Веры не передышкой, а временем для хитроумного плана и когда свекровь вернулась с «кавалерией» в виде брошенного мужа, её ждал сюрприз, от которого упала челюсть даже у соседа-полковника
— Паш, это… — Павел мялся в дверях кухни, теребя пуговицу на рубашке, словно она была последней нитью, связывающей его с реальностью. — В общем, тут такое дело…
— Что? Ты решил записаться на балет? Или, может, наш дог Гром finally научился играть на фортепиано? — Вера, не оборачиваясь от плиты, ловко переворачивала блинчики, и её голос звучал ровно, но с хитринкой. Она чувствовала его настроение за версту.
— Не… — Павел почесал затылок.
— На рыбалку с ночёвкой? — подсказала она, отправляя готовый блин на стопку.
— Да нет, Вер…
— Так в чём дело, солнце моё? — она наконец повернулась, вытирая руки о полотенце. В её карих глазах плясали смешинки, готовые в любую секунду смениться настороженностью.
— Да это… Мама приезжает. Ненадолго, Вер. Пока ты в командировке, она тут приглядит… и потом ещё побудет. Месяца два-три.
Пауза повисла в воздухе тяжелее, чем запах пережаренного масла. Вера медленно опустилась на табурет, и улыбка сползла с её лица, как неудачная штукатурка.
— Два-три месяца? — переспросила она ледяным тоном. — Ты собрался со мной разводиться или сразу заказывать мне путёвку в монастырь?
— Вер, ну что ты такое говоришь? — Павел всплеснул руками. — Как ты можешь?
— А ты как можешь? — Вера встала, уперев руки в бока. — Ты прекрасно знаешь, что мы с твоей мамой — это гремучая смесь. Я — свободолюбивый архитектор, она — генерал в юбке, который знает, как правильно складывать носки в шкафу и в какой позе нужно чистить картошку. Твой папа, может, и заслужил отдых от неё, но я-то тут при чём?
— Она уже у Костика с Илоной жила, — Павел заговорил быстрее, пытаясь оправдаться. — Илона, она ж у нас творческая личность, не выдержала напряжения. Собрала маме вещи, Костику тоже пригрозила разводом, если он мать не выселит. Они к Глебу, то есть к Костику брату, то есть к Виталику… тьфу, запутался. В общем, к Виталику поехали. А Виталик с женой, они люди тихие, Надя у него…
— Таак, — Вера подняла руку, останавливая этот словесный понос. — Дальше. Твои оба брата, вместе с маман, ломятся в нашу двушку?
— Да не, — Павел часто заморгал. — Виталик-то Надю любит. А она собрала детей и уехала к родителям. Сказала: «Или я, или твоя мама с братом». Ну Виталик… он Костика с матерью и выгнал. Костик домой вернулся, а мама… она к нам едет. Ей же некуда больше.
— Значит, трюк с изгнанием у Нади получился, а у меня, стало быть, нет? — Вера прищурилась. — Потому что ты меня не настолько любишь, чтобы перед мамой стеной стоять? Так я понимаю?
— Веруня, да я тебя…
— Любишь, вижу, — перебила она. — Любовь у тебя какая-то… удобная для мамы.
— Ну она же мать, Вер! Что я ей скажу? «Не приезжай»?
— Ты мне лучше другое объясни, — Вера подошла к нему вплотную. — А почему твоя мама не едет к себе домой? У неё есть квартира, между прочим. И муж.
Павел пожал плечами и развёл руками, изображая полную беспомощность.
— Она с отцом, кажется, разругалась в пух и прах.
— «Кажется»? — передразнила Вера. — А отец твой в курсе, что он теперь разведён? Или он как всегда в своих чертежах и диссертациях витает?
— Я с ним вчера говорил, — признался Павел. — Он только спросил, где мать. Сказал, что суп пустой уже третий день. Ему бабушка, мамина свекровь, борщи носит. А мама… она с ней тоже не ужилась.
— Ах, ну да, — Вера театрально хлопнула себя по лбу. — Забыла. Твоя мама не смогла ужиться со своей свекровью, поэтому теперь с чистой совестью едет кошмарить своих снох. Замкнутый круг какой-то. Что ж, Нина Ивановна, посмотрим, кто кого. Я три дня в командировке, — она мечтательно закатила глаза. — Три дня тишины и покоя! Это мой личный санаторий!
— Вер, ну ты чего? — Павел попытался её обнять, но она ловко выскользнула.
— Я? Ничего. Готовься, Паша. Твоя мама едет на войну. Только она об этом ещё не знает.
Часть вторая: Зона молчания
Вернувшись из командировки через три дня, Вера опешила. Обычно шумная квартира, где Глеб гонял на велосипеде по коридору, а Алиса учила дога Грома разговаривать, встретила её гробовой тишиной. Гром, который всегда сносил её с ног в прихожей, радостно повизгивая, сейчас трусливо выглядывал из-за угла, поджав хвост.
— Ау, народ! Я дома! — крикнула Вера, бросая сумку.
Из полумрака гостиной бесшумно вынырнул Гром, за ним, как тени, вышли дети. Глеб держал сестру за руку, и оба втянули головы в плечи. Сзади маячил виноватый Павел.
— Вы чего без света сидите? В четыре часа дня? — Вера включила люстру.
— Тсс, мама! — зашипела Алиса. — Бабушка спит!
— В спальне! — шепотом добавил Глеб.
— И? — Вера повысила голос, поворачиваясь к мужу. — Во-первых, почему она спит на НАШЕЙ кровати? Ты же знаешь, я никому не позволяю там валяться, даже детям, когда они болеют! А во-вторых, я не собираюсь трястись и ходить на цыпочках в собственном доме! Ясно?
Павел заморгал чаще, пытаясь жестами успокоить жену.
— И не смотри на меня так! Никаких компромиссов! — отрезала Вера. — Гости живут три дня. Если остаются дольше — они становятся полноправными членами семьи со всеми обязанностями и правилами. Так что… — она хлопнула в ладоши. — Гром! Глеб! Алиса! А ну, кто быстрее обнимет маму?
Собака с радостным визгом рухнула на пол, суча лапами в воздухе. Дети повисли на матери, и в квартиру тут же вернулась жизнь. Павел, переминаясь с ноги на ногу, чмокнул жену в щёку.
— Ну что, — Вера оглядела замершую в углах игрушки, выключенный телевизор. — Где наша гостья?
— Там, — Павел кивнул в сторону спальни.
Вера решительно, но без стука зашла в комнату. Включила бра. На их с Павлом кровати, поверх покрывала, укрывшись пледом, посапывала Нина Ивановна. Вера лишь поджала губы, переоделась и вышла, демонстративно громко хлопнув дверью.
Начался обычный вечер. Вера, напевая, чистила овощи для ужина. Павел крутился рядом, то подавая соль, то точа ножи. Они болтали о её поездке, о детях, и напряжение постепенно спало.
— Паш? А это что? — раздался скрипучий голос из коридора. В дверях кухни стояла Нина Ивановна, закутанная в халат, с брезгливым выражением лица. — Ты чистишь картошку? Этим? — она ткнула пальцем в нож.
— И вам добрый вечер, Нина Ивановна, — весело отозвалась Вера. — Проходите, садитесь.
— Это немыслимо! — продолжала свекровь, игнорируя приветствие. — Мужчина на кухне! Да ещё и ножом так неумело!
— Ах, вы правы! — Вера всплеснула руками. — Паша, дорогой, мама дело говорит! Возьми овощечистку, а то на картошке одни «глазки» останутся, кожура слишком толстая. Не ругайте его, Нина Ивановна, он у нас не со зла.
Нина Ивановна открыла рот, но Вера продолжила:
— А вы пока чеснок почистите. Он в холодильнике, в отделении для овощей. Или вы за три дня так и не изучили, где что лежит? И лук возьмите. А ты, Паш, тащи сюда чашку побольше.
Нина Ивановна стояла столбом, хватая ртом воздух.
— Вы чего застыли? — удивилась Вера. — Выбирайте: или чистите лук с чесноком, или идите к Глебу, помогите с математикой. А то он у нас насочинял: сложил пять яблок и три груши, получил восемь вишен. Логика у ребёнка, однако, работает.
— Ну, восемь и есть, — наивно вставил Павел, за что получил от жены короткий, но выразительный взгляд.
Нина Ивановна побагровела. В её голове кипела буря. Она хотела сказать всё! Что мужику не место у плиты! Что нормальный сын должен даже не знать, где лежит сковорода! А этот… этот трёт морковь на тёрке! И делает это с такой пугающей ловкостью! А логика… с другой стороны, в словах Паши что-то есть, яблоки и груши — это фрукты… Тьфу! А Вера — наглая хабалка! Совсем заездила её мальчика!
Нина Ивановна, не проронив ни звука, развернулась и, чеканя шаг, вышла из кухни. Через минуту из комнаты Глеба донеслось её назидательное: «Яблоки и груши, милок, это фрукты, а не вишня. Фрукты и ягоды — это разные понятия!»
Ужин готовили вместе. Когда Вера позвала всех к столу, Нина Ивановна пулей влетела на кухню, чтобы занять место рядом с сыном и подложить ему лучший кусок. Но Павел уже стоял с половником, разливая по тарелкам суп.
— Катя… Вера, — поправилась Нина Ивановна, усаживаясь.
— А? — Вера подняла бровь.
— Неприлично это! — выпалила свекровь, косясь на сына с половником.
— Что неприлично? — громко переспросила Вера. — Паша, ты опять в трусах по дому расхаживаешь? Или Глеб тайком съел конфету перед ужином? Дети, вы чего-то натворили? — Глеб и Алиса замотали головами, с интересом наблюдая за спектаклем.
— Не притворяйся! — голос Нины Ивановны дрогнул от злости. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я! Мужчина не должен стоять у плиты!
— А где он должен стоять? — искренне удивилась Вера. — В карауле? С ружьём наперевес? Или, может, в засаде? Нина Ивановна, двадцать первый век на дворе. Паша помогает мне, потому что мы — команда. Или, по-вашему, я должна после работы одна у плиты вертеться, пока он на диване лежит?
— Ты плохая хозяйка, Вера! Никудышная жена и мать! — выпалила Нина Ивановна то, что копилось годами. — Мужа избаловала!
— А вы, я смотрю, очень даже кудышная! — парировала Вера.
— Нет такого слова!
— Будет! — отрезала Вера.
— Хабалка! — выкрикнула Нина Ивановна, вскакивая.
— Ой, только не надо оскорблений! — Вера встала в ту же позу. — Я хабалка? А вы кто? Которая врывается в чужую семью и учит жить?
Нина Ивановна, не в силах больше сдерживаться, подскочила к сыну, вырвала у него из рук половник и с силой швырнула его обратно в кастрюлю. Алые брызги борща фонтаном окатили новые светлые обои и потолок.
На кухне повисла звенящая тишина. Глеб и Алиса замерли. Павел побелел. Вера медленно выдохнула, но, взглянув на детей, незаметно им подмигнула. Дети облегчённо выдохнули: мама не злится, мама играет.
— Ах ты ж… — Вера шагнула к свекрови, но голос её звучал не угрожающе, а скорее учительски. — Вы знаете, Нина Ивановна, сколько Паша горбатился, чтобы эти обои поклеить? А шторы эти? Из Икеи, между прочим! А борщ этот? Из моей зарплаты продукты куплены! — она говорила громко, но не переходила на визг. — А ну быстро сели на место! Все! За стол!
Она указала рукой на стул. Нина Ивановна, мелко трясясь, попыталась выскользнуть из кухни, но Вера, как заправский вратарь, преградила ей путь и кивком указала на стол.
— Села! — уже спокойнее сказала Вера. — Дети, все за стол. Приятного аппетита.
Нина Ивановна демонстративно отодвинула тарелку и уставилась в стену.
— Дети! — спросила Вера. — Что у нас бывает, если кто-то отказывается от еды, которую мама с любовью готовила?
— Мама кормит с ложечки, как маленьких! — хором отрапортовали дети и принялись усердно работать ложками.
— Ешь, бабуля, — шепнула Алиса. — А то мама заставит, и будет невкусно.
— Угу, — поддержал Глеб с набитым ртом. — Она строгая.
Нина Ивановна, поколебавшись, взяла ложку и начала ковыряться в тарелке. Незаметно для себя она съела всё дочиста. После ужина, она, пытаясь сохранить лицо, язвительно спросила у Веры разрешения выйти из-за стола. Та милостиво кивнула.
Вечером играли в настольные игры. Взрослые сдерживали смех, глядя на реакцию детей. Нина Ивановна демонстративно сидела в кресле у окна, изредка всхлипывая и громко сморкаясь в коридоре, чтобы привлечь внимание. Она проходила мимо с красными глазами, но никто, кроме Павла, не обращал на это внимания, а Павел лишь виновато отводил взгляд.
Часть третья: Тайна старого альбома
Утром Нина Ивановна встала ни свет ни заря, решив реабилитироваться и напечь сыну блинов. Но, зайдя на кухню, застала растрёпанную Веру, которая пила кофе, и Павла… Павел намазывал ей тост! Сам! Сыр, масло, красная рыба — всё как она любит!
— Мам, доброе утро, — кивнул Павел. — Садись с нами. Тост будешь?
— Садитесь, Нина Ивановна, — поддержала Вера. — У Паши тосты — объедение.
Нина Ивановна, открыв рот, чтобы выдать тираду, осеклась и вышла.
Так прошла неделя. Вера ругалась, строила всех, но делала это с таким задором, что дети воспринимали это как игру. Павел держался из последних сил, понимая, что на кону стоит его семья.
— Анатолий… Павел! — Нина Ивановна застала сына в коридоре. — Ты тряпка! Ты позволяешь этой… этой вертихвостке так с тобой обращаться? С твоей матерью?!
— Мам, а что лучше? — устало спросил Павел. — Чтобы семья распалась? Чтобы я детей по выходным видел? Меня всё устраивает. Я люблю Веру.
— Зато меня не устраивает! — всплеснула руками Нина Ивановна. — Ты посмотри, на кого ты стал похож! Фартук повязываешь! А помнишь Свету? Света Лаврентьева? Такая была ладная, тихая девушка! А я тебя отговорила! Или Оксана? Она хоть и с характером, но мать бы уважала!
— Мам, у Светы было трое детей от разных мужей и судимость за мошенничество, а Оксана… ты же сама кричала, что она «профнепригодна для замужества», потому что она бухгалтер, а не учительница. Ты всегда найдёшь, к чему придраться. Я уже взрослый.
Нина Ивановна обиженно поджала губы и ушла в свою комнату (ей пришлось перебраться в детскую, когда Вера выстирала покрывало со своей кровати и заявила, что «чужие биополя ей там ни к чему»).
Очередная стычка произошла через несколько дней.
— Вера, нам нужно поговорить! — Нина Ивановна вошла в гостиную, где Вера читала детям книгу.
— Давайте, — Вера закрыла книгу. — Дети, идите пока поиграйте с Громом.
Когда дети вышли, Вера жестом пригласила свекровь сесть.
— Мне не нравится, что происходит в семье моего сына, — начала Нина Ивановна официальным тоном.
— А мне не нравится, что происходит в моей семье, — парировала Вера. — Скажите, Нина Ивановна, а чего вы добиваетесь? Соберите своих сыновей, живите с ними. Чего вы по чужим углам маетесь?
— Это ты называешь дом моего сына чужим углом? — возмутилась свекровь.
— Да. Потому что мой дом — мой. И мужа, и детей. А вы здесь гостья. Не хозяйка. Гостья.
— Да как ты смеешь!
— Смею. Вы свою семью не сохранили. Сами рассказывали, что с мужем разошлись. У Костика семью чуть не разбили, сами видели. Виталик сам додумался, жену выгнал. К нам приехали. Не стыдно?
Нина Ивановна побелела и, резко встав, выбежала из комнаты. Вера вздохнула. Ей стало не по себе от собственной жестокости, но слова сами сорвались с языка.
Вечером, когда все легли, Вера не могла уснуть. Она вышла на кухню попить воды и увидела свет в гостиной. Нина Ивановна сидела в кресле с каким-то потрепанным альбомом в руках и тихо плакала. Вера хотела уйти, но что-то её остановило. Она тихо присела на диван. Женщины молчали несколько минут.
— Это мы с Димой, — вдруг тихо сказала Нина Ивановна, не глядя на Веру, и протянула альбом. — Свадьба. Мне девятнадцать, ему двадцать два. Красивый был… — она перевернула страницу. — А это Костик родился. Дима с работы прибежал, такой счастливый. А это… это свекровь моя, Елена Степановна. Она сразу сказала, что я Диме не пара. Деревня, мол, неотёсанная. И образование у меня — ПТУ, а у неё — институт благородных девиц. Хотя никакой не благородный, обычный пединститут.
Вера молча смотрела на фотографии. Молодая, испуганная девушка с огромными глазами, рядом — самоуверенная женщина в строгом костюме.
— Она всегда была рядом, — продолжила Нина Ивановна, вытирая слёзы. — Квартиру купили в соседнем подъезде, чтобы помогать. А она… она в мою жизнь лезла. Как я детей кормлю, как одеваю, как мужа встречаю. Дима без её совета шагу не ступал. Цветы на Восьмое марта? Только с маминого одобрения и только те, которые она выбрала. Я всю жизнь, понимаешь, всю жизнь доказывала, что я не хуже, что я достойна. А в итоге… из собственного дома меня выжили.
Она захлопнула альбом и посмотрела на Веру покрасневшими глазами.
— А ты… ты права. Ты сильная. Ты сразу поставила меня на место. А я всю жизнь молчала. Копила обиды. А теперь копить негде, и носить их некому.
Вере стало до боли жаль эту маленькую сгорбленную женщину. Вся её спесь и властность оказались лишь панцирем, под которым пряталась глубоко несчастная, одинокая душа.
Часть четвертая: Апельсины с сюрпризом
На следующее утро Вера проснулась от странного запаха. Она вышла на кухню и обомлела. Нина Ивановна, повязав её фартук с ромашками, пекла пирожки. На столе уже красовалась гора румяных «плюшек».
— Доброе утро, Верочка, — робко улыбнулась она. — Я тут подумала… Чай, не барыня, могу и сама что-то сделать. Садись, я тебе с малиной испекла.
Павел, который застыл в дверях с открытым ртом, чуть не выронил кружку.
— Мам… ты чего?
— А ничего, — буркнула Нина Ивановна. — Помогаю. Ты иди, детей буди.
Так началась новая жизнь. Нина Ивановна больше не лезла с советами, не критиковала, не всхлипывала по углам. Она молча помогала по хозяйству, возилась с внуками и даже пару раз ходила гулять с Громом. Павел ходил нарадоваться не мог. Вера тоже была спокойна, но чувствовала какой-то подвох. Тишина перед бурей?
Подвох не заставил себя ждать. Он пришёл в виде огромного букета хризантем, который в прихожую внёс невысокий сухонький старичок с верхнего этажа — Арсений Валерьянович.
— Здравствуйте, — бодро отрапортовал он, сверкая глазами. — А Нина Ивановна дома?
— Д-дома, — растерялся Павел.
Из комнаты выплыла раскрасневшаяся Нина Ивановна, при виде соседа она смущённо одёрнула кофту.
— Арсений Валерьянович, вы что?..
— А что я? — козырнул старик. — Вы вчера на лавочке говорили, что любите хризантемы. А я, грешным делом, тоже их люблю. Вот, решил поделиться.
Вера, наблюдавшая эту сцену с кухни, тихо захихикала. Арсений Валерьянович, отставной полковник, вдовец с пятилетним стажем, явно положил глаз на её свекровь.
Нина Ивановна принимала ухаживания соседа со смесью смущения и кокетства. Они стали вместе ходить в магазин, потом в парк, потом на рынок за мёдом к знакомому пчеловоду. В доме запахло не только пирожками, но и лёгким флиртом.
Павел был в шоке. Вера — в восторге.
Идиллия длилась две недели. А потом раздался звонок в дверь. На пороге стоял Василий Петрович, муж Нины Ивановны. Постаревший, осунувшийся, с огромным пакетом апельсинов в руках.
— Зоя… — выдохнул он, глядя на жену. — Я всё понял. Я дурак.
Нина Ивановна побледнела.
— Ты как нас нашёл?
— Паша адрес сказал, — буркнул Василий Петрович, проходя в прихожую. — Зоя, прости меня. Мама… мама умерла. Три дня назад. Сердце.
В комнате повисла тишина. Нина Ивановна покачнулась и села на пуфик. Вера выскочила из кухни.
— Как умерла?
— Во сне, — Василий Петрович снял шапку, обнажив седую голову. — Пришла, легла на диван и не проснулась. Зоя, я всё понял. Я без тебя — никто. Квартира пустая, борщ я сам сварил, но он невкусный. Мамы нет, и я понял, что всю жизнь… я не так жил. Прости меня, дурака.
Нина Ивановна смотрела на мужа, и в её глазах боролись боль, обида и что-то ещё, очень старое и тёплое.
— Ты пришёл, потому что мамы больше нет и тебе не с кем жить? — тихо спросила она.
— Нет, — твёрдо сказал Василий Петрович. — Я пришёл, потому что ты — моя жена. Единственная. Я тебе звонил, я искал тебя. Я готов хоть сейчас к тебе переехать, хоть ты ко мне. Я всё скажу Паше, Косте, Виталику. Что я был неправ. Что ты — лучшая. Что ты всю жизнь терпела меня и мою мать.
Тут в дверь снова позвонили. На пороге стоял Арсений Валерьянович, при полном параде, с коробкой конфет и ещё одним букетом.
— Нина Ивановна, я в театр пригласить хотел… — начал он и осекся, увидев Василия Петровича.
Наступила немая сцена. Вера закрыла лицо руками, чтобы не рассмеяться. Павел замер с открытым ртом. Дети выглядывали из-за спин родителей. Гром, почуяв напряжение, забился под диван.
— Так, — Вера вышла вперёд. — Всем чай! И разговор по существу. Нина Ивановна, проходите на кухню. Василий Петрович, прошу. Арсений Валерьянович, вы тоже проходите, конфеты ваши явно пригодятся.
Часть пятая: Мед для троих
Чай пили в полной тишине. Вера разлила напиток по чашкам, поставила на стол вазочку с вареньем и пирожки Нины Ивановны. Атмосфера напоминала детектив Агаты Кристи.
— Ну, — начала Вера. — Давайте знакомиться. Я — Вера, невестка Нины Ивановны. Это — Павел, её сын. Это — Арсений Валерьянович, наш сосед. Это — Василий Петрович, законный муж. Ситуация, как говорится, патовая.
— Почему патовая? — вдруг подала голос Нина Ивановна. Голос её звучал тихо, но твёрдо. — Я тебе, Вера, скажу. Всю жизнь я жила для других. Для мужа, для свекрови, для детей. А меня саму никто не спрашивал, чего я хочу. Я хочу… — она посмотрела на двух мужчин, замерших в напряжении. — Я хочу, чтобы меня уважали. Чтобы считались. И чтобы… чтобы не надо было никому ничего доказывать.
— Зоя, я всё понял, — снова заговорил Василий Петрович. — Я готов на колени встать.
— Поздно, Дима, на колени, — отрезала Нина Ивановна. — Семьдесят лет на коленях простояла. Устала.
— А я предлагаю не колени, — вдруг вступил Арсений Валерьянович. — Я предлагаю уважение. И компанию. В театр, например. Или на каток. Вы любите каток, Нина Ивановна?
— Я? — опешила она. — Я ни разу не была.
— Значит, пойдём! — бодро сказал полковник. — Я научу. У меня коньки с войны ещё, фигурные, «дутыши» называются.
Василий Петрович смотрел на соперника волком.
— Зоя, я тоже на каток пойду!
— Дима, ты на ногах еле стоишь, какой тебе каток? — усмехнулась Нина Ивановна, и впервые за много лет Вера увидела в её глазах озорной огонёк.
Вера поняла: всё будет хорошо. Она тихо встала и вышла из-за стола, увлекая за собой Павла и детей. Пусть разбираются сами. Это уже не её война.
Часть шестая: Счастье на троих (почти)
Прошёл год.
В жизни семьи Веры и Павла произошли большие перемены. Вера получила повышение и теперь руководила целым архитектурным бюро. Павел защитил диссертацию. Глеб пошёл в первый класс, а Алиса — в танцевальную студию. Гром постарел и стал ещё более важным и ленивым.
Но главные перемены случились с Ниной Ивановной.
Она не уехала ни с мужем, ни с соседом. Она осталась… в той самой однушке, которую Вера и Павел купили как инвестицию в квартале от себя. Там и развернулась главная драма.
Василий Петрович, осознав свои ошибки, переехал в эту самую однушку… к Арсению Валерьяновичу! Они с полковником неожиданно подружились, обнаружив общую страсть к шахматам и рыбалке. А Нина Ивановна жила теперь на два дома: утром пекла пирожки для Веры, днём играла в шахматы с мужем и его новым другом, а вечерами ходила с Арсением Валерьяновичем на каток (она таки научилась!).
Два пожилых мужчины, вчерашние соперники, стали неразлучными друзьями, а Нина Ивановна — их музой и главным судьёй на шахматных турнирах.
— Знаешь, Вера, — сказала она как-то, сидя на кухне у невестки и попивая чай с мёдом (подарок Арсения Валерьяновича с его пасеки). — Я только сейчас поняла, что такое счастье. Меня не разрывают на части, меня… любят. По-настоящему. Димка научился слушать, а Арсений… он просто хороший человек. И вы с Пашей. И внуки.
— А как же ревность? — улыбнулась Вера.
— А что ревность? — удивилась Нина Ивановна. — Мы старые уже. Главное, чтобы было с кем словом перемолвиться и чтобы в доме пахло пирогами. А пироги теперь у нас у всех общие. Я же тебя научила свои «фирменные» печь?
— Научили, — кивнула Вера. — И скажу честно, они у меня получаются лучше, чем у вас.
— Ну, это мы ещё посмотрим! — притворно нахмурилась свекровь, и обе женщины рассмеялись.
Эпилог: Яблоневый сад
Ещё через пять лет.
Нина Ивановна стояла на балконе своей однушки и смотрела, как внизу, во дворе, Василий Петрович и Арсений Валерьянович самозабвенно рубятся в шахматы, а рядом с ними, на скамеечке, Глеб и Алиса уплетают её пирожки и спорят, чья бабушка лучше печёт — мамина или та, что в однушке. Гром, уже совсем седой мордатый пёс, дремал у их ног.
В дверь позвонили. На пороге стояла Вера с огромным пакетом.
— Нина Ивановна, гостинцы от нас. Паша яблок привёз с дачи, целый ящик. Говорит, для бабушкиных шарлоток.
— Заходи, Верочка, — улыбнулась Нина Ивановна, и в этой улыбке не было и тени былой натянутости. — Я как раз пирог собралась ставить. Арсений яблочный любит, а Димка — с капустой.
Они прошли на кухню. Вера привычно засучила рукава, собираясь помогать.
— Помнишь, ты меня тогда учила, как лук чистить, чтоб не плакать? — спросила Нина Ивановна.
— Помню, — засмеялась Вера. — Вы тогда чуть в обморок не упали от моей наглости.
— А знаешь, спасибо тебе за ту наглость, — вдруг серьёзно сказала свекровь. — Если бы не ты, так бы и жила я чужой жизнью. В чужом углу. А сейчас… — она обвела руками маленькую, но уютную кухоньку, где на подоконнике цвели её собственные фиалки, а на стене висели три календаря: с видами Крыма, с танками (Арсения Валерьяновича) и отрывной, для заметок. — Сейчас у меня есть свой угол. И вы все в нём — свои. Родные.
Вера обняла её.
— И вы своя, Нина Ивановна. Теперь точно своя.
Они пекли пироги и болтали о пустяках: о новых туфлях, о школьных успехах Алисы, о том, что Глеб опять принёс двойку по русскому, о том, что Василий Петрович наконец-то выиграл у Арсения партию в шахматы, и полковник теперь ходит мрачнее тучи.
А вечером, когда все собрались в одной большой компании во дворе, Вера смотрела на них и думала: как же тесен мир и как, оказывается, легко разрушить стену непонимания, если просто перестать бояться и начать говорить. И любить. Не с позиции силы, а с позиции уважения.
Нина Ивановна вынесла на улицу огромный яблочный пирог, щедро посыпанный сахарной пудрой. Арсений Валерьянович откупорил бутылку домашнего яблочного сидра. Василий Петрович разливал его по пластиковым стаканчикам.
— Ну, за что пьём? — спросил Павел, поднимая свой стакан.
— За семью, — сказала Вера.
— За мудрость, — добавила Нина Ивановна.
— За яблоки! — крикнул Глеб.
Все рассмеялись.
Гром, сидевший в центре компании, гавкнул, одобряя.
А над ними, в тёмном, уже вечернем небе, зажигались первые звёзды. И пахло яблоками, домом и счастьем, которое, как оказалось, возможно в любом возрасте и при любых обстоятельствах.
