Она спасла чужую девочку от ледяной метели, но цена оказалась слишком высока — потеря собственного ребенка. Десять лет Агата носила в сердце тяжелый камень вины, считая спасенную сироту причиной своего горя, и избегала встречи с ней любой ценой
Агата Львовна, учительница младших классов, приютила девочку у себя не по доброте душевной, а скорее из чувства неловкости. Когда неделю назад в учительской ей сообщили, что единственная родственница её ученицы, Анны Ветровой, умерла от разрыва сердца, а других опекунов нет, все взгляды устремились на неё. Агата Львовна была классным руководителем.
— Вы уж простите, Агата Львовна, но оформление займет время. Поживет пока у вас, — сказала завуч, пряча глаза.
И вот уже седьмой день в их маленьком доме на окраине поселка жила тихая, почти безмолвная девочка с большими серыми глазами на бледном лице. Звали её Аня, но для всех она была просто «та самая Ветрова, что осталась сиротой».
Вечером, когда за окнами во всю ярился мороз, расписывая стекла причудливыми узорами, Агата сидела на кухне с мужем, Захаром. За перегородкой, в горнице, спала Аня. Вернее, делала вид, что спит. Сквозь щели в старой печной кладке она отчетливо слышала каждое слово.
— Львовна, — начал Захар, помешивая ложкой остывший суп, — а что с девчонкой-то решать будем? Прижилась вроде, не шумит, не сорит.
— Прижилась, — эхом отозвалась Агата, машинально поглаживая уже заметно округлившийся живот. — Только нам своих скоро растить. Не потянем двоих-то. Сама подумай, какие наши годы? Молодые еще, неопытные. И время сейчас — не дай бог, заболеешь, а лекарств не достать.
— Значит, в интернат? — Захар вздохнул.
— Завтра повезу. Директор обещал машину к трем прислать. В соседний район, там детский дом есть.
— Чего сама-то? Попроси кого другого, на тебе вон крест какой, — Захар кивнул на её живот.
— Неудобно, Захар. Все на меня смотрят. Я учитель, я и в ответе. Провожу сиротку, как полагается, — голос Агаты дрогнул, но она быстро взяла себя в руки.
В горнице Аня лежала, натянув шерстяное одеяло до самого носа. Она не плакала. Слезы кончились еще на похоронах. Только смотрела в потолок и ковыряла пальцем отставшую известку. В голове крутились обрывки бабушкиных сказок, которые та рассказывала долгими зимними вечерами.
— Аннушка, — говорила бабушка, распуская седую прядь, — знай, что мир не простой. Вокруг нас и ангелы, и бесы рыщут. Первые — за плечом правым, вторые — за левым норовят устроиться. Как поступишь — такую силу и прикормишь.
— А как их увидеть, бабушка? — спрашивала маленькая Аня.
— А вот когда на душе чисто и радостно — тогда ангел твой крылом тебя обмахивает. А когда злость или обида гложет — это бесёнок ухо тебе натирает, чтобы ты глупостей наделал. Помни, каждое твое дело — как камешек. Кидаешь добрый камешек — он к ангелам в сад падает. Кидаешь злой — в бездну летит. А на Суде эти камешки на весы положат. И куда больше упадет, там и будешь вечность коротать: либо в раю с матерью с отцом, либо в аду с нечистыми.
— А мама с папой в раю? — с надеждой спрашивала Аня.
— Они за Родину пали, за правое дело. За них сам Господь руку держал на весах, — бабушка крестилась.
И вот теперь Аня лежала и думала: её родители в раю. Значит, и ей туда надо. Надо накидать побольше добрых камешков. Но что она могла сделать, маленькая, худая, со сквозящими отовсюду ключицами и лопатками?
Неделю назад бабушка слегла. Последнее, что она попросила: «Подмети в избе, Аннушка, сорили мы с тобой». Аня подмела, вытерла пыль, поправила лампадку перед иконой. А утром бабушка не проснулась.
Глава 2. Дорога сквозь ночь
Машина — старый полуторка с брезентовым верхом — пришла только к вечеру следующего дня. Весь день Аня просидела в школе за партой, не слыша ни слова из объяснений Агаты Львовны. Она смотрела на затылки одноклассников и чувствовала, что уже стала чужой. Она больше не часть этого мира.
Когда за окнами начало смеркаться, небо затянуло свинцовой тяжестью. Загрузив тощий узелок с Аниными пожитками в кабину, они тронулись. Рядом с водителем села Агата Львовна, а Аня забилась между ними, стараясь занимать как можно меньше места.
Дорога петляла между заснеженных полей. Колея была накатана, но, отъехав километров десять от поселка, они попали в полосу густого тумана, который стремительно превращался в снежный заряд. Сначала в воздухе закружились редкие снежинки, а через минуту мир за окном исчез. Сплошная белая мгла, дикая пляска ветра, вой, от которого закладывало уши. «Дворники» не справлялись — стекло залепляло мгновенно.
Водитель, пожилой мужик с прокуренными усами, выругался сквозь зубы и сбросил газ. Машина дернулась, зарычала и встала.
— Всё, приехали, — сказал он глухо. — Дальше ходу нет. Заметает.
— Как нет? — Агата Львовна подалась вперед. — Мы полпути не проехали!
— Я говорю, не проедем, — отрезал водитель. — Сейчас нас самих через час засыплет по самую кабину. Надо сидеть и ждать, пока метель утихнет.
Ждать было холодно. Мотор заглушили, чтобы не тратить бензин. Стекла быстро затянуло инеем изнутри. Холод подбирался неумолимо, просачиваясь сквозь щели в дверях. Аня чувствовала, как коченеют ноги в валенках, как холод сковывает пальцы даже в варежках. Агата Львовна дышала на руки, растирала живот, и Аня видела в её глазах страх.
— Сколько мы так просидим? — спросила учительница.
— Кто ж его знает, — буркнул водитель, закуривая папиросу, чтобы согреть руки. — Может, час, а может, до утра.
В кабине быстро становилось холодно, как в леднике. Аня задрожала. Она прижалась к Агате Львовне, и та машинально обняла её, пытаясь передать хоть каплю своего тепла.
Вдруг сквозь завывание ветра водитель напрягся и показал рукой куда-то в сторону.
— Гляньте-ка. Огонек.
Сквозь пляшущую пелену снега действительно еле заметно мерцал слабый, дрожащий огонек. Далеко, за полем.
— Хутор там, — сказал водитель. — Версты полторы, не больше.
— Дойдем, — вдруг решительно сказала Агата Львовна. — Мы тут замерзнем. А там люди, печка, спасение.
— Спятили? — водитель даже поперхнулся дымом. — В такую темень? Да вас через сто метров ветром собьет с ног, и концы. Не пущу.
— Не вы меня пускаете и не вам меня останавливать, — отрезала Агата. — У меня ребёнок замерзает. И второй внутри меня. Я должна попытаться.
Она быстро принялась развязывать Анин узел. Достала шерстяные штаны, натянула поверх её одежды ещё одну кофту. Свой пуховый платок намотала на голову девочке поверх шапки. Сняла с себя второй свитер и оставшись в стеганке, натянула его на Аню. Девочка смотрела на неё огромными глазами, в которых застыл не только холод, но и немой вопрос: «Зачем?».
— Водитель, помогите, — скомандовала Агата. — Привяжем её ко мне.
Длинным шарфом они крепко-накрепко примотали Аню за спиной Агаты. Ноги девочки обхватили талию женщины, руки вцепились в ворот её стеганки.
— Ты держись крепко, Анна, — сказала Агата, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Мы дойдем. Обязательно дойдем.
Водитель только покачал головой и перекрестил их в спину.
Глава 3. Бесы в поле
Они вышли в белое кипение. Мир сузился до нескольких шагов. Ветер бил в лицо, забивал рот и нос колючей ледяной крупой. Агата проваливалась в сугробы по колено, с трудом вытаскивала ноги и делала новый шаг. Аня висела на ней тяжелым, но живым грузом. Девочка чувствовала, как напряжена спина учительницы, как тяжело она дышит, как иногда спотыкается.
Огонек то пропадал, то появлялся вновь, как маяк. Казалось, они идут уже целую вечность. Тело Агаты горело от напряжения, но холод пробирался под одежду, выстуживая последнее тепло.
— Агата Львовна, — вдруг раздался у самого её уха тонкий, дрожащий голосок Ани.
— Молчи, — выдохнула Агата, — силы береги.
— Агата Львовна, — повторила девочка, и в голосе её звучал ледяной ужас. — Не оглядывайтесь. Только не оглядывайтесь. За нами кто-то идет.
Агату словно обожгло изнутри. Она споткнулась, едва удержав равновесие. Шею защемило от напряжения.
— Глупости, — прошептала она, — это ветер, снег…
— Нет, — Аня вцепилась в неё мертвой хваткой. — Я вижу. Двое. Огромные, черные. У одного глаза горят красным. Они всё ближе. Это за мной, Агата Львовна! За мной! Я бабушке не послушалась, я злых камешков накидала… тараканов давила… Они — прислужники, бабушка говорила… Они пришли!
У Агаты подкосились ноги. Она упала на колени в снег, чувствуя, как ледяная крупа обжигает лицо. Страх, животный, первобытный, сковал её тело. Она не могла пошевелиться. Ей казалось, что сейчас из этой снежной круговерти на неё прыгнет нечто чудовищное, чтобы разорвать их обеих.
— Отче наш, Иже еси на небесех! — закричала она в голос, перекрывая вой ветра. — Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое!.. Господи, спаси и сохрани! Не дай погибнуть душам нашим! Защити нас, Матерь Божья!
Она кричала молитву, срывая голос, чувствуя, как Аня дрожит за спиной, как бьется в её собственном животе ребёнок. И в этом крике, в этом отчаянном призыве к высшим силам, она медленно, с нечеловеческим усилием, заставила себя повернуть голову.
Сначала она ничего не увидела, кроме мечущегося снега. Потом ветер на мгновение стих, разорвав пелену. И она замерла.
Метрах в пяти от них стояли две фигуры. Огромные, лохматые, покрытые снегом. У них были темные, проваленные глаза, но в них не горел адский огонь. Одна фигура была заметно выше, с мощной грудью и длинной, развевающейся на ветру гривой. Вторая — пониже, нескладная, на длинных ногах.
Лошади.
Мать и жеребенок.
Они стояли, заслоняя друг друга от ветра, и смотрели на людей. В их взгляде не было угрозы, только усталость и, возможно, такое же отчаяние. Наверное, сбежали из какого-то хутора, когда сорвало крышу с конюшни или просто сломались ворота, и теперь блуждали в этой белой круговерти.
Минуту они стояли, глядя друг на друга — две женщины, две матери (одна с детенышем за спиной, другая с детенышем под боком), и два живых существа, застигнутые стихией в чистом поле. А потом лошади, словно убедившись, что опасности нет, медленно развернулись и, проваливаясь в сугробы, пошли в сторону, противоположную хутору, и вскоре растворились в метели.
— Это… это лошади, — прошептала Агата, чувствуя, как слезы замерзают на ресницах. — Это просто лошади, Аня.
Аня молчала, лишь сильнее прижималась к её спине. Стыд или облегчение — Агата не знала, что сейчас чувствует девочка. Она поднялась на ватные ноги и снова пошла к огоньку.
Глава 4. Чужой ребенок
На хуторе их приняли. Старуха, открывшая дверь, всплеснула руками и затащила обеих в дом, в тепло. Их растирали, поили горячим молоком с медом, укладывали на печь. Утром метель стихла. За ними приехал водитель на откопанной трактором полуторке.
Агата довезла Аню до детского дома. Оформила все бумаги. Девочка стояла в казенном коридоре, держа в руках свой узелок, и смотрела на неё. Взгляд был пустой, как у куклы.
— Я буду приезжать, — пообещала Агата. — Мы с Захаром будем приезжать.
Аня кивнула и ничего не сказала.
А через два месяца случилось то, что перевернуло жизнь Агаты. У неё случился выкидыш. Ребенка, которого она носила, спасти не удалось. Врачи в районной больнице только разводили руками: переохлаждение, стресс, тяжелая физическая нагрузка.
Агата лежала в палате и смотрела в белый потолок. Чувство вины разъедало её изнутри. Каждую ночь ей снилось то поле, метель, лошади и Аня за спиной. И мысль, черная, липкая, не давала покоя: «Я выбрала чужого ребенка. Я спасла её ценой жизни своего. Я променяла своего сына или дочь на эту… на эту девочку. Если бы я тогда осталась в машине… если бы не пошла… мы бы, может, и замерзли, а может, и нет. Но мой ребёнок остался бы жив».
Она замкнулась. К Ане она не ездила. Захар ездил сам, раз в месяц, привозил гостинцы, передавал приветы от жены. Агата не могла. Ей казалось, что как только она увидит Аню, то убьёт её взглядом, или закричит, или сделает ещё что-то ужасное.
— Ты не виновата, — говорил Захар. — Ты героиня. Ты спасла человеческую жизнь.
— Я убила свою, — шептала Агата в подушку.
Глава 5. Десять лет спустя
Прошло десять лет. Агата и Захар так и не смогли завести детей. Они ездили по врачам, молились, ставили свечи. Ничего не помогало. Агата работала в школе, вела второй класс, и каждый раз, глядя на своих учеников, она сжималась внутри. Судьба Ани Ветровой её больше не касалась. Захар иногда вспоминал, что девочку удочерила какая-то семья из Твери, и вроде бы всё у неё хорошо. Агата кивала, но в душу эту информацию не пускала.
Она постарела, осунулась. Морщины пролегли у губ. В её глазах навсегда поселилась тихая печаль.
И вот, спустя ровно десять лет после той страшной ночи, Агата почувствовала резкую боль в груди. Сначала думала — сердце. Но боль не отпускала, отдавала в лопатку, в руку. Скорая увезла её в областную больницу. Обследование показало тяжелый порок сердца, который дал осложнение. Нужна была сложная операция. В Твери таких не делали. Нужно было ехать в Москву, к светилам. Но денег не было, а по квоте — очередь на год вперед.
Агата смирилась. Она лежала в палате, смотрела в окно на голые ветки деревьев и думала, что, наверное, это и есть её наказание. За тот выбор.
Однажды в палату вошла медсестра.
— Агата Львовна, к вам пришли.
— Кто? — удивилась Агата. Захар был на работе, друзей в городе у них почти не осталось.
В палату вошла молодая женщина. Высокая, статная, с пышными русыми волосами, убранными в тугой пучок. На ней был белый халат, из-под которого выглядывал край дорогого костюма. На бейджике значилось: «Ветрова Анна Сергеевна, врач-кардиолог». Женщина держалась уверенно, в её серых глазах светился ум и какая-то спокойная сила.
Агата смотрела на неё и не узнавала. И только когда женщина улыбнулась — той самой робкой улыбкой, которую Агата видела однажды в детдомовском коридоре десять лет назад, — сердце её пропустило удар.
— Здравствуйте, Агата Львовна, — сказала Анна. Голос у неё был низкий, мелодичный. — Меня зовут Анна Сергеевна. Я ваш лечащий врач на время пребывания здесь. Но вы можете звать меня просто Аней.
— Аня… — прошептала Агата, чувствуя, как мир вокруг начинает плыть. — Не может быть…
— Может, — Анна присела на стул рядом с кроватью. — Я давно вас искала. Вернее, я всегда знала, где вы. Но хотела найти вас не как сирота, а как тот, кто может помочь. Я закончила медицинский, ординатуру по кардиологии. Узнала о вашей проблеме ещё неделю назад и договорилась о переводе в нашу клинику. Операцию буду делать я.
— Ты? — Агата сглотнула. — Ты — врач? Ты… спасать меня будешь?
— Я каждый день спасаю людей, Агата Львовна. Это моя работа. И моя благодарность.
— Благодарность? За что? — Агата почувствовала, как к горлу подступают рыдания. — Это я… я тогда… я думала, что из-за тебя потеряла своего ребёнка. Я винила тебя. Десять лет я винила тебя, Аня. Я не могла к тебе приехать, потому что думала, что ты — цена моего материнства.
На глазах Анны тоже блеснули слезы. Но она не отвела взгляда.
— Я знаю, Агата Львовна. Мои приёмные родители рассказывали мне, что Захар приезжал один. Я догадывалась. Но я хочу вам кое-что рассказать. То, что я поняла только став взрослой.
Глава 6. Исповедь
— Помните ту ночь в поле? — тихо спросила Анна. — Когда я сказала вам про чертей?
— Помню ли я? — горько усмехнулась Агата. — Это снится мне до сих пор.
— Я видела тогда не чертей, — сказала Анна. — Я видела лошадей. Но мой детский страх, бабушкины сказки, всё это смешалось в голове. И я поверила, что это бесы. Я кричала вам это, а вы не оглянулись сразу. Вы молились. Вы боролись за нас обеих, даже когда думали, что за нами смерть. Вы не бросили меня, не скинула со спины, чтобы бежать быстрее. Вы пошли вперёд, читая молитву.
— Я думала о своем ребенке, — прошептала Агата. — Я думала, что убиваю его.
— Нет, — твердо сказала Анна. — Вы его не убивали. Вы пытались спасти жизни. И одну спасли. А потеря второй… Это не ваша вина. Это тот самый случай, когда нет правых и виноватых. Есть только обстоятельства, сильнее человека. Я много думала об этом, став взрослой. Я простила себя за тот детский страх, за те глупые тараканы. А вы простите себя за то, что случилось потом.
— Легко сказать — прости, — покачала головой Агата.
— Знаю. Но вы поймите главное. Если бы не вы, меня бы не было. Не было бы врача, который сегодня может сделать сложнейшую операцию. Не было бы матери двоих сыновей, которых я родила. Моя жизнь — это ваша заслуга. И каждый день я, заходя в операционную, мысленно благодарю вас. Вы подарили жизнь не только мне, но и моим детям. И теперь я хочу подарить жизнь вам.
Глава 7. Искупление
Операция длилась шесть часов. Анна Сергеевна Ветрова, ведущий кардиохирург клиники, стояла у операционного стола, и руки её не дрожали. Она видела перед собой не женщину, которая когда-то везла её в детдом. Она видела пациента, которому должна была помочь. И она помогла.
Когда Агату вывозили из реанимации, Анна дежурила у её палаты. Она сидела в коридоре, сжимая в руках маленький образок, который когда-то дала ей бабушка.
— Всё хорошо, — сказала она вышедшему Захару. — Сердце работает как часы. Она будет жить.
Захар, обросший, осунувшийся от переживаний, смотрел на эту молодую женщину и не верил своим глазам. Та самая Дун… Аня. Маленькая, худая, дрожащая от страха девочка превратилась в статную красавицу, которая только что спасла его жену.
— Аня… — только и смог вымолвить он.
— Захар Петрович, — улыбнулась Анна. — Пойдемте к ней.
Агата лежала бледная, но с ясными глазами. Увидев Анну, она протянула руку.
— Аня… девочка моя… — прошептала она. — Прости меня. За все эти годы.
Аня взяла её руку в свои, тёплые, сильные руки врача.
— Всё уже прошло, Агата Львовна. Мы обе живы. И это главное.
— А те черти? — вдруг спросила Агата, и в глазах её мелькнула тень того давнего ужаса.
Аня улыбнулась.
— Нет никаких чертей, Агата Львовна. Есть только мы, наш страх и наша любовь. И ещё ангелы. Иногда они являются в самом неожиданном обличье. Например, в облике лошадей, заблудившихся в метели, которые своим молчаливым присутствием дают нам сил идти дальше. Или в облике доктора, который приходит, чтобы вернуть долг.
Эпилог. Две матери
Через полгода Агата Львовна сидела в уютной квартире в Твери. За окном шумел летний дождь, а на коленях у неё сидел двухлетний малыш с большими серыми глазами — младший сын Анны. Старший, пятилетний Егор, строил из кубиков башню на полу, рядом с Захаром, который помогал ему водружать самый верхний кубик.
На кухне звенели чашки. Анна накрывала на стол.
— Мама, — крикнула она из кухни, обращаясь к седой женщине с добрым лицом, которая резала пирог. Это была приёмная мать Анны, Мария Ильинична, которая когда-то забрала её из детдома. — Мам, неси пирог, всё готово!
Анна вышла в гостиную, вытирая руки о полотенце, и посмотрела на эту картину: её сыновья, её муж (который как раз вернулся с работы и теперь щекотал Егора), её приёмная мать, и Агата Львовна с Захаром — люди, которые когда-то стали частью её судьбы самым трагическим образом, а теперь вошли в её жизнь навсегда.
— А помнишь, бабушка мне про кармашки рассказывала? — спросила вдруг Анна, обращаясь ко всем сразу. — Про ангельский и бесовский?
— Помню, — улыбнулась Агата.
— Так вот, я теперь точно знаю, — сказала Анна, садясь на подлокотник кресла, где сидел Захар. — Эти кармашки у нас не на платье. Они у нас в сердце. И в них не камешки складываются, а люди. Одни делают сердце тяжелым, холодным, как тот снег. Другие — легким, теплым, живым. Вы все — в моем теплом кармашке.
Она посмотрела на Агату, и та кивнула, смахивая слезу.
— И ты в моем, Аня. Ты в моем.
За окном, заглушая шум дождя, прогрохотал гром, но никто не вздрогнул. В доме было тепло, пахло пирогами и жила та самая любовь, которая оказалась сильнее войны, сильнее смерти, сильнее метели и сильнее страха. Сильнее любых чертей, настоящих или выдуманных.
Две женщины, которых когда-то разделила трагедия, сидели в одной комнате и пили чай, глядя, как играют дети. И это было главным чудом, ради которого стоило жить и стоило прощать.
