Мать считала её проклятой с самого рождения и отказала ей в праве на любовь. Брат вырвал её из этого ада и подарил целый мир. Спустя годы судьба свела их лицом к лицу на тихом кладбище. Как думаешь, простила ли она ту, что должна была любить её больше всех
Осень сорок первого обрушилась на деревню Покровское не золотом листвы, а пожарами известий с фронта. Мужики уходили, бабы голосили, а над избами стыл горький пепел от сожженных писем с треугольниками.
В низкой, жарко натопленной избе Прасковьи Михеевны пахло потом, кровью и мятой. На широкой кровати, сбив ногами одеяло, металась Агафья — сухая, жилистая баба, которая и в сорок лет не утратила крутого нрава.
— Да тужься ты, Христа ради! — прикрикивала на нее повитуха, бабка Фекла. Ее морщинистое лицо блестело от пота. — Не ори, не в чистом поле! Чай, не впервой!
— Легко тебе говорить, старая! — выдохнула Агафья, вцепившись побелевшими пальцами в самодельные подушки. — Третий день маюсь! Третий! С первым-то за два часа отстрелялась, а тут…
— Третий день — потому и орешь, что сил не осталось. — Фекла ловко подложила чистое полотенце. — А ну, давай! Еще разок! Вот, вот, умница…
За печкой, на сундуке, сидела ее вечная помощница, тихая девка Клавдия. Она комкала в руках мокрую тряпицу и испуганно косилась на кровать. Клавдия была дальней родственницей Феклы, прибилась к ней сиротой и теперь всюду таскалась, безропотно выполняя черную работу.
Во дворе, не обращая внимания на материнские крики, носилась ватага мальчишек. Степан, Егор, Пашка да маленький Микитка, которому едва минуло три года, самозабвенно гоняли палкой ржавую консервную банку. Крики из избы были для них привычным фоном — мать рожала часто, и каждый раз это было шумно, больно и долго.
— А я тебе говорю — шайтан! — выкрикнул конопатый Пашка, пихая брата. — Вдарю по банке, она и полетит!
— Сам ты шайтан, — лениво огрызнулся Егор, которому было уже одиннадцать. Он сломал прут и задумчиво посмотрел на небо, затянутое серой ряской. Думать о матери ему было лень, думать о банке — скучно.
И вдруг дверь избы с грохотом распахнулась. На крыльцо вывалилась раскрасневшаяся Фекла. Она уперла руки в боки и гаркнула на мальчишек так, что даже воробьи с забора попадали:
— Эй, мелюзга! А ну, бросайте свои железяки! У вас сестра!
Тишина повисла над двором такая, что стало слышно, как в хлеву вздыхает корова.
— Се… сестра? — Степан, которому только что стукнуло пятнадцать и который считал себя уже мужиком, выронил палку. Он единственный помнил, как мать когда-то, качая его, маленького, шептала, что хочет девочку. Он же единственный и верил, что она у них когда-нибудь появится.
Степан кинулся в избу, перепрыгивая через порог. В горнице было душно и сумрачно. Мать, бледная и обессиленная, лежала пластом. Рядом с ней, в старой, обитой жестью люльке, копошился крошечный розовый комочек, издавая тоненькие, похожие на писк комара, звуки.
— Мама… — Степан на негнущихся ногах подошел к люльке. Он, как самый старший, уже не раз держал на руках новорожденных братьев, помогал мыть и пеленать. Но сейчас его руки дрожали. Он бережно, будто стеклянную, поднял малютку. Она была легче пушинки, сморщенная, красная, но на удивление спокойная.
— Здравствуй, малая… — прошептал он, и на глаза его навернулись слезы. — Я твой брат, Степан.
Агафья с трудом разомкнула сухие губы:
— Степан… назови ее… Думала, коли парень — Степкой назову… в честь тебя… А девку… ума не приложу.
Степан посмотрел на крохотное личико, на котором, как ему показалось, уже проступала какая-то своя, особенная черточка.
— Марфой назови. — сказал он твердо. — Марфа. Хорошее имя, ласковое.
— Марфа… — эхом отозвалась Агафья. — Будь по-твоему. А где Микитка?
— Спит Микитка, в сарае я его на сене уложил, чтоб под ногами не путался. — Степан бережно положил сестру обратно в люльку. — Ты отдыхай, мам. Я сам. Я все сделаю.
Выйдя из избы, он столкнулся с Егором.
— Чего она там? — буркнул Егор.
— Сестра у нас, Марфа. — Степан улыбнулся светло и чисто. — Ты бы хоть порадовался.
— Радости мало, — отрезал Егор. — Еще один рот, кормить нечем. Вон, отца нет, и неизвестно, будет ли.
Степан нахмурился, но спорить не стал. Он знал, что Егор — копия матери: себе на уме, злой на язык. Не то, что Пашка, добрый, но бестолковый, или Микитка — еще совсем несмышленыш. А об отце Степан старался не думать. Василий ушел на фронт в самом начале июля, и с августа от него не было ни одной весточки. Только сухие казенные строки из военкомата, которые мать получила на днях: «Пропал без вести».
Зиму перебились с горем пополам. Степан, не жалея себя, устроился на лесоповал в соседнем районе. Платили там гроши, но и те были подспорьем. Без него дома было тяжело. Агафья, казалось, окаменела. Она механически делала дела по хозяйству, но к детям, особенно к маленькой Марфе, была холодна и равнодушна. Кормила, перепеленывала — и все. Словно не живое существо перед ней, а обуза.
А весной грянул гром. Вернувшийся на побывку Степан застал мать в слезах над новой казенной бумагой. Она даже не плакала — выла, сидя на лавке, раскачиваясь из стороны в сторону.
— Нету его… Нету нашего Василия… В плену он, слышишь? В плену! — голосила она. — Теперь нам не то что пенсии, теперь нам и житья не будет! Предатель! Стыд-то какой на нашу голову!
— Мама, опомнись! — Степан попытался обнять ее, но она оттолкнула его. — Отец не предатель! Он в плен попал, на войне всякое бывает! Он вернется, вот увидишь!
— Не вернется! Оттуда не возвращаются! — закричала Агафья, сверкнув глазами. — И мне теперь клеймо на всю жизнь! А все она! — ее палец ткнул в сторону люльки, где мирно спала Марфа. — Она! Как родилась в этот проклятый день, так и счастья в доме не стало! Не к добру она родилась, ох, не к добру!
— Мать, что ты несешь? — опешил Степан.
— Правду! — Агафья вскочила, подбежала к люльке и заглянула в лицо проснувшейся девочке с такой злобой, что та испуганно захныкала. — Я знаю! Бабка Фекла говорила — на Покров родилась, стало быть, ангел-хранитель сильный. А я так скажу — беду она нам принесла! Из-за нее отец в плену! Из-за нее мы теперь пропадем!
Степан с ужасом смотрел на мать. Он не узнавал ее. Вместо родной женщины перед ним стояла озлобленная, обезумевшая от горя и страха чужачка.
— Ты… ты с ума сошла, — прошептал он. — Она же дитя малое, ни в чем не повинное.
— Дитя? — Агафья усмехнулась. — Вот и забирай свое дитя, коли такой жалостливый. Нянчись с ней. А мне теперь своих забот хватает.
С того дня Агафья словно перестала замечать Марфу. Кормить — кормила, но без ласки, без слова. Девочка росла в атмосфере ледяного равнодушия, а иногда и откровенной вражды. Единственным лучиком света в ее мире был Степан. Он возвращался с лесоповала, и Марфа тянула к нему ручонки, заливаясь счастливым смехом. Он купал ее, пеленал, рассказывал сказки. В свои пятнадцать он стал ей и отцом, и матерью.
Когда летом Марфа тяжело заболела — заходилась кашлем, горела, как свечка, — Агафья махнула рукой: «Само пройдет». Степан, не слушая материных причитаний, схватил девочку на руки и побежал к фельдшеру, тетке Нюре.
— Степан, это ж воспаление легких, в больницу надо, срочно! — всплеснула руками та. — Но как? У нас же ничего нет, машина только у председателя.
— А я пешком! — отрезал Степан. — В райцентр, пешком, пятнадцать верст — не расстояние!
— Ты что, очумел? Ночью-то? А с ребенком?
— А с ней и пойду.
И он пошел. Всю ночь, пробираясь по разбитым дорогам, прижимая к груди горячее тельце сестры, он шел в город. Он не думал, что будет дальше, он просто делал то, что должен был. В районной больнице Марфу еле откачали. Степан прожил там две недели, ночуя в коридоре на стуле, и вернулся домой только когда девочка пошла на поправку.
Мать встретила их на пороге.
— Явился, — скривилась она. — А на хозяйстве кто работать будет? Кому я тут одна нужна?
— Ты мать или кто? — тихо спросил Степан, глядя ей в глаза. В них была не злость, а усталость и какая-то безнадежность. — За что ты ее так?
Агафья не ответила, лишь отвернулась.
В тот вечер, укладывая Марфу спать, Степан пообещал себе: он вырвет ее отсюда. Вырвет из этого холода, из этого равнодушия. Чего бы это ни стоило.
Часть вторая. Прощание
Лето сорок пятого. Победа. Страна ликовала, а в избе Агафьи по-прежнему было серо и тоскливо. Поредевшая ватага мальчишек выросла. Степану уже шел девятнадцатый. Егору — шестнадцать, и он всерьез подумывал податься в город, чтобы не видеть вечно недовольную мать. Пашке тринадцать, Микитке семь. Марфе четыре, но она была не по годам серьезной и тихой девочкой с большими серыми глазами, в которых плескалась целая вселенная, никому не нужная.
— Я уезжаю, — сказал Степан матери, когда они остались одни в избе. Сказал коротко, жестко, как отрезал.
Агафья, месившая тесто, даже не повернула головы.
— Куда ж это ты намылился?
— В город. В Свердловск. Председатель помог, направление дал на завод. Учиться буду, в вечерней школе. Людьми стану.
— Людьми… — фыркнула Агафья. — А здесь, значит, не люди? Здесь тебе не людно?
— Здесь я никто. — Степан шагнул к столу. — И ты это знаешь. Я тебе не нянька больше. Я свое отнянчил. Егор вон какой вымахал, пусть помогает. Пашка тоже не маленький. С Микиткой справитесь. А Марфу…
Он запнулся.
— А Марфу я забираю.
Тут Агафья резко обернулась, и в руках у нее, как оружие, замерла скалка.
— Это еще что за новости? Забирать? Она моя дочь, я ее рожала!
— Рожала — да, — кивнул Степан. А в глазах у него была такая тоска, что Агафья на миг опешила. — А воспитывал я. Кормил я. Лечил я. В больницу ночью нес — я. А ты… ты за все эти годы хоть раз приласкала ее? Хоть раз сказала доброе слово?
— У меня своих забот хватало! — огрызнулась Агафья, но голос ее дрогнул.
— А у нее забот не было? — Степан повысил голос. — Она росла, зная, что матери на нее плевать. Что мать считает ее виноватой в том, что отца нет. Что мать ее не любит. Ты знаешь, каково это — жить без любви?
Агафья промолчала. Скалка опустилась.
— Не отдам, — буркнула она, но уже не так уверенно.
— Отдашь. Потому что я не прошу. Я ставлю перед фактом. Собирай ее вещи, если они есть. Или так поедем.
Степан вышел во двор. Марфа сидела на завалинке и гладила худого облезлого кота. Увидев брата, она улыбнулась — той самой редкой, драгоценной улыбкой, которую он так любил.
— Степа, а кот Васька говорит «мяу», когда кушать хочет. А когда гладишь — молчит. Почему?
— Потому что сытый, наверное. — Он присел рядом. — Марфуша, а хочешь со мной в город поехать? Надолго. Насовсем.
Девочка замерла. Глаза ее стали огромными.
— А мама? Она отпустит?
— Отпустит. — Степан обнял сестру за худенькие плечи. — Мы с тобой теперь всегда вместе будем, поняла? Я тебя никому в обиду не дам.
Через час они уходили из деревни. Марфа шла, держась за руку брата, и ни разу не обернулась. Она чувствовала: там, позади, остается что-то тяжелое, темное, что тянуло ее назад и не давало дышать. Впереди была дорога.
Агафья смотрела им вслед с крыльца. Ей было… пусто. Не больно, не жалко. Просто пусто. Она так и не поняла, что потеряла в этот момент нечто большее, чем дочь. Она потеряла последний шанс остаться человеком.
Часть третья. Город
Свердловск встретил их грохотом трамваев, запахом угля и бесконечной суетой. Коммунальная квартира на окраине, где Степан снимал угол, оказалась царством вечных сквозняков, длинного коридора, пропахшего щами и стиркой, и соседей, знавших друг о друге всё и даже больше.
Их комната — десять метров с одним окном во двор. Два топчана, стол, старый платяной шкаф. Для Марфы это был дворец. Потому что здесь жил Степан.
Соседи поначалу косились: молодой парень с девчонкой, что за дела? Но Степан быстро объяснил, что сестра, что мать у них умерла (так было проще, чем объяснять правду), что он работает, а она учится. И соседи оттаяли.
Первой подружилась с Марфой тетя Зина, пожилая одинокая женщина из комнаты напротив. Высокая, сутулая, с вечно накрученной на голове косой, она работала билетершей в театре оперы и балета. Она-то и открыла Марфе другой мир.
— Смотри, Марфуша, — говорила она, протягивая девочке потрепанную программку с портретом балерины. — Это Уланова. Богиня. А это — наш театр. Хочешь, как-нибудь свожу тебя?
Второй соседкой была молодая женщина по имени Раиса, Рая. Ей было под тридцать, она работала на том же заводе, что и Степан, но в конторе — машинисткой. Красивая, с пышными русыми волосами, всегда веселая и приветливая. Рая часто забегала к ним «на огонек» — попить чаю с сушками, поговорить. Марфа смотрела на нее влюбленными глазами. Рая была похожа на принцессу из книжки, которую Степан купил ей на барахолке.
— Степан, а почему Рая одна? — спросила как-то Марфа.
— У нее муж на фронте погиб, — тихо ответил брат. — Под Кенигсбергом.
— Ей, наверное, очень грустно…
— Грустно. Но она сильная.
Шли годы. Степан работал, учился, получил специальность электрика, потом поступил в индустриальный институт. Рая стала часто задерживаться у них допоздна. Марфа замечала, как они с братом переглядываются, как он подает ей пальто, как она поправляет ему воротник рубашки перед уходом.
А однажды вечером, когда Марфа уже легла, но не спала, она услышала разговор в кухне. Голоса были приглушенные, но в тишине коммуналки каждое слово было слышно.
— Степа, я, наверное, завтра уеду к тетке в Пермь, — сказала Рая. — Надолго. Месяца на два.
— Зачем? — в голосе брата послышалось удивление.
— Так надо. — Пауза. — Степа… я ребенка жду.
Марфа замерла. Сердце ее заколотилось.
— От кого? — Голос Степана стал жестким.
— От тебя, дурачок. От кого же еще? — Рая тихо всхлипнула. — Я не знаю, как это вышло, но… Ты прости меня, если можешь. Я не хотела тебя грузить. Я уеду, рожу, а там видно будет. Справлюсь.
— Ты… ты с ума сошла? — Степан вскочил, стул скрипнул. — Куда ты поедешь? Одна? С животом? Нет, Рая, так не пойдет. Ты никуда не поедешь. Мы поженимся. Завтра же подадим заявление.
— Степа… а как же Марфа? Твоя учеба? Я не хочу тебе мешать…
— Марфа будет только рада. Она тебя любит. А учеба… учеба подождет. Мы всё решим. Мы же вместе.
Марфа зажмурилась и улыбнулась в темноте. «Вместе» — это самое главное слово. Значит, у них теперь будет семья. Настоящая.
В пятьдесят первом у них родилась дочь, назвали Лидой. Марфе было уже десять, и она с упоением нянчилась с племянницей. Рая оказалась заботливой матерью и доброй женой, а тетя Зина стала для девочки второй бабушкой. Через год умерла тетя Зина, тихо, во сне. Всю свою небольшую комнату она завещала Степану и Рае, потому что родных у нее не было. Так они стали обладателями двух комнат в коммуналке, а потом, когда освободилась третья, сумели расшириться. Жизнь налаживалась.
Марфа училась в школе хорошо, хотя и без особого блеска. Она была старательной, усидчивой, но звезд с неба не хватала. Зато она рисовала. Рисовала удивительно тонко, лирично — портреты соседей, пейзажи за окном, натюрморты из полевых цветов, которые привозил Степан с выездов. Рая, заметив это, отвела ее в кружок при Доме пионеров. Там Марфу хвалили, говорили, что есть талант.
Но сама Марфа в свой талант не верила. Она жила с тенью материнских слов, которые, как заноза, сидели глубоко внутри: «Несчастная ты, не к добру родилась». Иногда по ночам ей снилась Агафья — худая, злая, стоящая над люлькой с ненавистью в глазах. Марфа просыпалась в холодном поту и долго не могла уснуть, прижимаясь к теплому боку сестры — куклы, подаренной Раей.
Часть четвертая. Встреча
1959 год. Марфе восемнадцать. Она заканчивала школу и готовилась поступать в художественное училище. Экзамены были позади, и она с замиранием сердца ждала результатов.
Жили они теперь втроем в двух комнатах (третью сдавали, чтобы иметь прибавку к бюджету). Лида пошла в первый класс. Степан работал старшим инженером на заводе, Рая — бухгалтером в ЖЭКе. Жили скромно, но дружно.
В то лето Рая устроилась работать в детскую больницу неподалеку — требовались санитарки на время отпусков, и она уговорила Марфу подработать. Деньги в семье лишними не бывали.
— Марфуша, там не тяжело, — уговаривала она. — Палаты помыть, за детьми присмотреть, кому книжку почитать. И график удобный, через день. А в августе результаты придут, будешь спокойно готовиться.
Марфа согласилась. Работа в самом деле оказалась не пыльной. Детское отделение было тихим, светлым. Она быстро сдружилась с медсестрами, а маленькие пациенты ее обожали — она всегда находила для них доброе слово или смешную историю.
Однажды, в начале июля, в отделение поступил новенький мальчик. Шестилетний Васёк. Обычный худенький парнишка с большими карими глазами и смешными веснушками. Марфа заглянула в карточку, чтобы записать данные для меню, и обомлела.
«Щавель Василий Николаевич».
Странная, редкая фамилия. И отчество — Николаевич. Точно такое же, как у ее отца, которого она никогда не видела. Того самого, который пропал без вести, а потом, по слухам, нашелся, но не вернулся. Того самого, о котором в семье говорили редко и с болью.
Вечером за ужином Марфа рассказала об этом брату.
— Степа, ты не поверишь, лежит у нас мальчик с нашей фамилией. Щавель Василий Николаевич. И из деревни, кажется, недалеко от нашей.
Степан отложил ложку и нахмурился.
— Совпадение. Фамилия редкая, но не уникальная.
— А вдруг? — Марфа посмотрела на него с надеждой и страхом одновременно. — Вдруг это… его сын?
— Марфа, оставь, — жестко сказал Степан. — Он выбрал свою жизнь. Мы ему не нужны. И он нам — тоже.
Но Марфа не могла оставить. Мысль о том, что где-то рядом может быть человек, подаривший ей жизнь, но так и не ставший отцом, не давала покоя. Она вспоминала мать, ее ледяные глаза, ее слова: «Из-за тебя отец не вернулся». А если он вернулся, но не к ним? Если он жив, здоров, и у него другая семья, другой сын Васёк?
Она стала потихоньку расспрашивать медсестер. Выяснила, что мальчик лежит с банальным аппендицитом, что мать у него — местная, из пригорода, а отец… отец приходит редко, работает где-то на стройке. Фамилия у них у всех одинаковая — Щавель.
В день, когда Васю должны были выписывать, Марфа специально вышла в коридор. Она стояла у окна и делала вид, что смотрит на улицу, а сама косилась на дверь палаты. Сердце колотилось где-то в горле.
Дверь открылась. Вышла полная, краснощекая женщина в цветастом платке, с авоськой в руках. За ней, держась за руку, вышел Васёк. А следом…
Марфа его сразу узнала. Хотя никогда не видела даже фотографии. Высокий, седой, с усталыми глазами. Он был похож на Степана. Очень похож. Те же скулы, тот же разлет бровей.
Он остановился, пропуская женщину с ребенком вперед, и вдруг его взгляд упал на Марфу. На секунду они встретились глазами. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, узнавание? Или показалось?
Марфа хотела подойти, спросить, закричать: «Ты мой отец? Почему ты бросил нас?» Но ноги приросли к полу, а в горле застрял ком.
Мужчина отвел взгляд и быстро пошел к выходу, догоняя свою семью.
Марфа стояла у окна и смотрела, как они садятся в старый автобус на остановке. Вот женщина усаживает Васю, вот мужчина садится следом. Автобус завелся, чихнул дымом и уехал.
Она не знала, сколько простояла так. Очнулась от того, что кто-то тронул ее за плечо. Это была старшая медсестра.
— Марфа, ты чего? Белая вся. Плохо себя чувствуешь?
— Нет, все хорошо, — прошептала Марфа. — Я… я пойду.
Она сбежала с работы пораньше. Домой идти не хотелось. Она бродила по городу, по набережной пруда, смотрела на чаек, на воду, на купола церкви вдали. В голове было пусто и звонко. И вдруг, совершенно неожиданно, она почувствовала не боль, а… облегчение. Странное, необъяснимое облегчение.
Тот человек, что уехал в автобусе, был для нее чужим. Просто чужим дядькой с усталыми глазами. У него другая жизнь, другой сын. А у нее есть Степан. Есть Рая. Есть Лидка. Есть тетя Зина, которую она помнит и любит. Есть ее рисунки, ее мечты.
Она не знает, кто она? Она знает. Она — Марфа, сестра Степана, племянница по духу Раи, тетя Лиды. Она — та, которую любят.
В тот вечер она пришла домой, села за стол и сказала:
— Степа, я его видела. Отца.
Степан напрягся. Рая замерла с чашкой в руке.
— И что? — спросил брат.
— Ничего. — Марфа пожала плечами. — Он уехал в автобусе. У него другой сын. И другая жена. И мне… мне ничего от него не нужно.
Степан молча подошел к ней, обнял за плечи.
— Молодец, сестренка, — тихо сказал он. — Ты сильнее, чем думаешь.
— Я не сильная, — Марфа подняла на него глаза. — Я просто… я поняла, что он мне не нужен. Что я уже давно не та маленькая девочка, которая ждала у калитки. Я выросла.
Часть пятая. Новая глава
Осенью Марфа не поступила в художественное училище. Не хватило баллов. Она расстроилась, но не убивалась горем, как случилось бы раньше. Она просто пошла работать санитаркой в ту же больницу, уже постоянно, и записалась на подготовительные курсы.
А через месяц она встретила Сергея. Он пришел в больницу к младшему брату, и они столкнулись в коридоре. Он рассыпал яблоки, которые нес, она помогла собрать, и они разговорились. Сергей учился в строительном техникуме, жил с матерью и тоже подрабатывал — грузчиком в магазине. Он был смешной, добрый, немного застенчивый, и смотрел на Марфу такими глазами, что у нее теплело на душе.
Они стали встречаться. Ходили в кино, в парк, на танцы в ДК. Сергей носил ее портфель и дарил цветы, которые срывал в чужих палисадниках. Рая одобрительно кивала: «Хороший парень, работящий. И по тебе с ума сходит».
Свадьбу сыграли через год, скромную, но веселую. Степан гулял так, словно женил родную дочь. Рая плакала от счастья. Лидка, которой уже исполнилось восемь, таскалась за молодоженами хвостиком и требовала, чтобы ее тоже взяли в свадебное путешествие.
Марфа переехала к Сергею, в небольшую комнату в бараке на окраине. Но с родными они виделись часто. Степан по-прежнему был для нее главным человеком в жизни, тем, кто однажды вынес ее из холодной избы и подарил ей мир.
О матери она не вспоминала. Знала только, что Агафья жива, что Егор, Пашка и Микитка разъехались кто куда, что с Владимиром она разошлась, и живет одна, в той же старой избе. Иногда приходили письма от Микитки, который служил на флоте, и в них были скупые строчки про мать: «Стареет, болеет. Тоскует, наверное». Марфа читала эти строчки и чувствовала… ничего. Только легкую, давно уже не острую, а привычную грусть.
Эпилог
1975 год.
Марфе тридцать четыре. У нее двое детей: дочь-школьница Катя и маленький сын Петя. Сергей закончил институт, стал прорабом на стройке, получил квартиру в новом доме. Живут в достатке, в дружбе, в любви.
В это лето они всей семьей поехали навестить могилу тети Зины. Кладбище было старым, заросшим травой. Пока Сергей искал воду, чтобы помыть памятник, Марфа с детьми сидела на скамейке. И вдруг, совершенно случайно, она увидела знакомую фигуру.
На соседней дорожке, опираясь на палку, медленно шла сгорбленная старуха в черном платке. Она остановилась у какой-то могилы, постояла, потом повернулась…
Марфа узнала бы этот взгляд из тысячи. Холодный, колючий, как в детстве. Только теперь в нем не было злобы, только усталость и безнадежность. Это была Агафья.
Их глаза встретились. Марфа не шелохнулась. Агафья замерла. Долгую минуту они смотрели друг на друга через разделявшие их несколько метров и целую жизнь.
Агафья сделала шаг вперед, словно хотела подойти. Губы ее шевельнулись, собираясь что-то произнести. Может быть, попросить прощения. Может быть, просто спросить, как дела. Может быть, заплакать.
Но Марфа медленно, спокойно, опустила глаза. Она повернулась к детям и сказала:
— Катюша, не балуйся, сядь ровно. Петя, не лезь в крапиву.
Агафья постояла еще мгновение. Потом развернулась и, тяжело опираясь на палку, побрела прочь, к выходу с кладбища. Сгорбленная, одинокая, никем не прощенная.
— Мам, а кто эта бабушка? — спросила любопытная Катя. — Ты на нее смотрела.
— Не знаю, дочка, — ровным голосом ответила Марфа. — Прохожая.
Вечером, когда дети уснули, Марфа сидела на кухне и смотрела в темное окно. Рядом присел Сергей.
— Что-то случилось? — спросил он, беря ее за руку.
— Нет, Сережа. Все хорошо. — Она улыбнулась. — Просто… я сегодня поняла одну вещь.
— Какую?
— Счастье — это не то, что тебе дают. Счастье — это то, что ты строишь сам. Из любви, из заботы, из каждого дня, который ты проживаешь с теми, кого любишь. Моя мать считала меня проклятой. А я… я самая счастливая женщина на свете.
Сергей поцеловал ее в висок.
— Ты у меня золото, Марфа. Чистое золото.
А за стеной тихо посапывали дети. А в большой комнате на стене висела картина, нарисованная Марфой много лет назад — портрет Степана, читающего книжку маленькой девочке с косичками. И в этом портрете было больше любви, чем во всех словах, которые можно было бы сказать.
Счастье не приходит само. Его заслуживают. Марфа заслужила.
К О Н Е Ц
