Она каждый вечер ставила на стол лишнюю тарелку – ждала мужа с войны, хотя его хоронили ещё зимой. А вернувшийся солдат принёс в дом не только надежду, но и такое предательство, о котором в деревне молчат до сих пор. Но самая страшная плата за этот грех придет через двадцать лет, когда её сын полюбит… и правда ударит наотмашь
Хлопнула дверца печи, и по горнице разнесся густой, наваристый дух щей. Анна, ловко перехватив ухват, поставила тяжелый чугунок на стол и не сдержала короткого вздоха — рукав коснулся раскаленного бока. Она дунула на покрасневшее запястье, досадливо поморщившись.
— Горячо? — Вера, ее младшая сестра, вспорхнула с лавки, точно птица. — Дай посмотрю!
— Пустое, Веруня. Ты лучше хлеб режь. Вчерашний, но ничего, в самый раз.
Вера взяла нож, но взгляд ее скользнул по столу, по полной миске, по доверху наполненной тарелке.
— Ань, ты чего? Нас же двое. Это на роту солдат наварено.
Анна на мгновение замерла, поправляя выбившуюся прядь темных, вьющихся волос.
— А вдруг? — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Вдруг он сегодня? Представь: идет человек по ночной дороге, усталый, продрогший, а в окне — свет. Заходит, а тут… ужин.
Вера вздохнула, отложила нож. Этот разговор повторялся каждую неделю, как только в доме появлялось что-то более существенное, чем пустые лепешки.
— Аня, ну сколько можно себя терзать? Полгода, как наших выгнали. Полгода, как мы из землянок выползли. И полгода, как от Дмитрия ни слуху ни духу.
— Он письма берег. Дороги плохие, — упрямо мотнула головой Анна, ставя на стол вторую миску. — Вот увидишь, он вернется. Не сегодня, так завтра. Я должна быть готова.
Вера промолчала. Она знала то, о чем боялась сказать вслух. Дмитрий, муж Анны, пропал еще зимой. В те страшные месяцы оккупации, когда они с сестрой прятались в лесу, замерзая в землянке, вести с фронта приходили обрывками. Соседка, тетка Глафира, потерявшая троих сыновей, шептала ей по секрету: «Не пишут, когда в земле лежат. Ты бы, Вера, сестру-то поберегла. Надежда — она хуже ножа режет».
Но Анна жила этой надеждой. Каждый вечер она выставляла на крыльцо чугунок с водой «для коня», хотя коня у Дмитрия отродясь не было, каждый раз всматривалась в сумерки, ожидая увидеть знакомый силуэт.
— Ладно, — Вера сдалась и придвинула к себе ложку. — Ешь тогда. Твои щи — пальчики оближешь. И картошка нынче не мерзлая, крупная. Прямо праздник.
— Это пока праздник, — Анна присела напротив. — Скоро зима. Тогда и забудем, как картошка пахнет. Опять лебеду толочь будем.
Они ели молча. Анна поглядывала на сестру. За те полтора года, что они провели в лесу, Вера из нескладного подростка превратилась в настоящую красавицу. Шестнадцать лет — самый расцвет. Светлые, словно выгоревшие на солнце волосы заплетены в тугую косу, глаза — синие-синие, как васильки во ржи. Анна, несмотря на свои двадцать два, чувствовала себя рядом с ней старой и уставшей. Хрупкая, с острыми локтями и вечным беспокойством в зеленых глазах, она была полной противоположностью сестре.
— Красивая ты у меня, Верунь, — неожиданно сказала Анна. — Вот вернутся парни с фронта, замуж выскочишь — ахнешь.
— Вот еще глупости, — фыркнула Вера, но щеки ее порозовели. — Сначала бы война кончилась.
Сумерки сгущались быстро, заливая деревню синевой. Тишина стояла такая, что звон в ушах. И в этой звенящей тишине вдруг отчетливо скрипнула калитка.
Сестры переглянулись. Анна побелела, ложка выскользнула из пальцев и с грохотом ударилась об пол.
— Там кто-то есть, — одними губами прошептала Вера.
Шаги на крыльце. Тяжелые, неуверенные. Дверь отворилась не сразу — словно человек на пороге собирался с духом.
Анна вскочила, опрокинув лавку.
На пороге стоял мужчина. Высокий, но страшно худой, обросший щетиной, в шинели, висящей на нем, как на вешалке. Он смотрел на них усталыми, запавшими глазами.
— Дима… — выдохнула Анна и, не помня себя, кинулась к нему.
Он подхватил ее, прижал к себе. Вера стояла, не в силах двинуться с места. Радость схлынула, уступив место странному холодку.
— Живой… Живой, — шептала Анна, целуя его колючую щеку, глаза, лоб. — Я же знала! Я чувствовала! Верунька, смотри! Я же говорила!
— Здравствуй, Верочка, — голос Дмитрия был сиплым, чужим. — Выросла-то как…
— Здравствуй, Дмитрий, — тихо ответила Вера. — С победой?
Он вошел в дом, припадая на левую ногу. Опустился на лавку.
— Победа будет. Но не сегодня. И не со мной, — он расстегнул ворот гимнастерки. — Комиссовали меня. Ранение тяжелое. Осколок в спине, задел легкое. Отвоевался ваш Дмитрий.
Анна прижалась к его плечу.
— И слава Богу. Жив — и ладно. Дома теперь. Насовсем.
Дмитрий обвел взглядом горницу, остановился на Вере.
— Дома, — эхом отозвался он, и в глазах его мелькнуло что-то странное, непонятное. Тоска? Страх? Или тайна?
Зима прошла в тяжелой работе. Дмитрий поправлялся медленно, много лежал, кашлял по ночам. Анна выматывалась, таская воду, ухаживая за огородом и скотиной. Вера помогала, но с каждым днем чувствовала: между ней и зятем натягивается какая-то невидимая струна. Его взгляды, случайные прикосновения, когда они сталкивались в сенях, становились все дольше, все тяжелее.
Весна ворвалась в деревню буйством красок. Зацвели сады, воздух наполнился пьянящим ароматом. Анна, несмотря на усталость, расцвела. Она носила под сердцем дитя.
— Дима, — сказала она однажды вечером, когда Вера ушла к соседке за пряжей. — Я так счастлива. Ты вернулся, теперь сын будет. Все наладится.
Дмитрий сидел у окна, глядя в темноту.
— Наладится, — глухо повторил он. — Ань, а ты никогда не думала… уехать отсюда?
— Куда? Здесь дом. Здесь родители наши лежат.
— Война все перемешала. Может, там, где никто тебя не знает, легче?
Анна удивленно посмотрела на него.
— О чем ты? Кто меня здесь может невзлюбить? Свои же люди.
Он ничего не ответил.
Тот день выдался жарким, не по-весеннему душным. Анна наносила воды, вымоталась и прилегла отдохнуть. Вера возилась в огороде. Дмитрий сказал, что пойдет в баню, протопит к вечеру.
Анна проснулась от странного чувства — то ли духоты, то ли тишины. В доме никого не было. Она вышла во двор. Солнце уже клонилось к закату, бросая длинные тени. Из бани, приоткрыв дверь, сочился желтый свет лучины.
Она пошла по тропинке, ступая босыми ногами по прохладной траве. Подошла к бане, толкнула дверь.
То, что она увидела, раскололо мир на «до» и «после».
В предбаннике, на лавке, сидела Вера. Ее светлые волосы рассыпались по голым плечам. Рядом стоял Дмитрий, обернутый простыней. В их позах, в их глазах читалась такая очевидная, такая постыдная близость, что Анна на мгновение ослепла.
Вера вскрикнула, прижала руки к груди. Дмитрий сделал шаг вперед:
— Аня, постой! Не так!..
Но Анна уже развернулась. Она бежала к дому, спотыкаясь, не чувствуя боли. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Засов грохнул, отрезая ее от внешнего мира.
Она сидела на полу в горнице, обхватив живот руками, и раскачивалась. Слезы текли градом, но она не выла. В ней все застыло. Потом пришла злость. Горячая, обжигающая, вытеснившая боль.
Они стучали, звали, уговаривали. Она не отвечала.
Наутро она вышла на крыльцо. Дмитрий сидел тут же, на ступеньках, понурый, с красными глазами.
— Машенька… прости. Бес попутал. Виноват, кругом виноват. Она сама пришла, а я… Слабость моя. Но ты же пойми, ты меня к себе не подпускаешь, а я мужик здоровый…
Анна смотрела на него так, словно видела впервые.
— Ты про ребенка подумал? — голос ее был чужим, хриплым. — Про то, что у меня сердце есть? Или ты думал, я бессловесная скотина, твой инкубатор?
— Я всё осознал! Клянусь! Дай мне шанс искупить!
— Жить ты здесь останешься, — отчеканила Анна. — Чтобы люди языками не трепали, чтобы позора на всю деревню не было. Но ты мне теперь не муж. Ты — сосед. Будешь жить вон в той половине, за печкой. Будешь работать по хозяйству. И чтобы я тебя больше не видела и не слышала.
Она повернулась и, взяв узел с вещами Веры, вышвырнула его в окно. Сестра стояла у калитки, бледная, с заплаканными глазами.
— Уходи, — сказала Анна. — Ты мне больше не сестра. Чтобы духу твоего здесь не было.
Вера подхватила узел и, не оборачиваясь, пошла прочь.
Через месяц Анна родила мальчика. Назвала Николаем. Дмитрий, как ни странно, выполнил ее условия. Он работал от зари до зари, носил на руках сына, но к Анне не приближался. В его взгляде, когда он смотрел на жену, читалась такая тоска, что даже сердобольная соседка, баба Дуня, начала ее жалеть:
— Анька, может, простишь мужика-то? Гляди, как убивается. И Нюрке отец нужен.
— Был отец, — отрезала Анна. — Помер.
Осенью Дмитрий отправился в лес за дровами. Вернулся он уже на носилках. Сосед, мужик, который работал с ним на делянке, рассказывал, что дерево пошло криво, трос лопнул, и ствол ударил Дмитрия прямо в спину. Смерть была мгновенной.
Анна, кормившая в тот момент Колю, чуть не выронила младенца. Баба Дуня, забежавшая на крик, подхватила ребенка.
Внутри у Анны что-то оборвалось. Она не кричала, не плакала. Она просто сидела, глядя в одну точку. Молоко пропало в тот же день. Коля орал от голода, и баба Дуня бегала к соседям за козьим молоком.
На похоронах Анна стояла, как каменная. Вера пришла, одетая во все черное, с огромным животом. Анна взглянула на нее и отвернулась. Они не сказали друг другу ни слова.
Прошло три года. Анна поднялась, выжила. Работала в поле, вязала, шила. Коля рос крепким, смышленым мальчуганом с темными, как у матери, глазами. Жили они бедно, но сыто. В деревне про Веру судачили. Ребенка она родила, девочку, назвала Варей. Кто отец — для всех было секретом Полишинеля. Баба Дуня, великая мастерица считать сроки, быстро смекнула и растрезвонила по всему селу: «Борькин выродок! Сестре мужа украла, змея подколодная!». Ворота Веры вымазали дегтем, от нее шарахались, как от прокаженной.
Анна не участвовала в этом. Она жила своей жизнью, замкнутая, суровая, никого не подпуская близко.
И тут в их доме появился он.
Алексей Петрович Воронцов приехал из города с проверкой колхоза. Высокий, статный, с сединой на висках, с умными, внимательными глазами. Председатель, старый пройдоха, чтобы угодить проверяющему, поселил его у Анны — мол, в хате чисто, баба справная, одинокая.
— Ты что удумал? — набросилась Анна на председателя. — Чужой мужик в доме! Мне детишек растить!
— А чего он сделает? — отмахивался председатель. — Человек интеллигентный, тихий. Поживет недельку-другую, с бумагами поработает. Не к Верке же мне его селить, к той, что дегтем мазана? А у тебя просторно.
Алексей оказался именно таким, как говорил председатель — тихим, интеллигентным. Он не мешал, много работал, помогал по хозяйству: поправил крыльцо, починил калитку, привез из города гостинцев для Коли. Анна сначала дичилась, но постепенно лед в ее сердце начал таять.
Однажды вечером, когда Коля уснул, они сидели на крыльце. Стояла теплая августовская ночь, пахло сеном и звёздами.
— Расскажите о себе, Анна, — тихо попросил Алексей. — Нелегко вам, поди, одной?
— А чего рассказывать? — пожала плечами она. — Война, разруха. Мужа на фронте убило. Сестра предала. Живу, как умею.
Он помолчал, потом заговорил сам. Рассказал, что тоже воевал, что семья его — жена и маленькая дочка — погибли при бомбежке в сорок втором. Что работа для него — единственное спасение от тоски.
— Я, как война кончилась, места себе не находил. В проверяющие подался, лишь бы не сидеть в пустой квартире. А тут — люди, жизнь, заботы. Легче.
Анна слушала, и сердце ее сжималось от жалости. Свое горе всегда кажется самым большим, пока не узнаешь чужое.
В день отъезда Алексей стоял у калитки, мял в руках кепку.
— Анна… спасибо вам за приют, за теплоту. Я, может, нескромный вопрос задам… Вы меня запомнили?
Она подняла на него глаза.
— Запомнила.
— Я вернусь, — сказал он твердо. — Как только управлюсь с делами, вернусь. Если позволите.
Она кивнула, не в силах произнести ни слова.
Алексей вернулся через месяц. А еще через три месяца они поженились. Председатель, довольный, что все так удачно устроилось, выдал им документы и помог с отъездом в город. Анна, Коля и Алексей уехали начинать новую жизнь.
Двадцать лет спустя.
Квартира Воронцовых в центре Ленинграда была полна света и книг. Алексей Петрович сделал блестящую карьеру, дорос до начальника главка. Анна, которую теперь все звали Анной Васильевной, неожиданно для себя открыла дар портнихи. Ее работы славились по всему городу, к ней записывались за полгода, но работала она не ради денег — ради души. Их дочери-близняшки, Катя и Зоя, учились в университете на искусствоведческом. Коля, двадцатитрехлетний красавец, закончил медицинский и работал хирургом в городской больнице. Анна была счастлива. И только иногда, глядя на снег за окном, вспоминала ту, другую жизнь.
Илья — так она звала Алексея в минуты особой нежности — ни разу не дал ей повода усомниться в своей любви. Он боготворил её, и Коля для него всегда был родным сыном.
— Мам, — Коля зашел на кухню, где Анна возилась с тестом, — я хочу тебя кое с кем познакомить. Сегодня вечером. Она придет к нам на ужин.
Анна улыбнулась, отряхивая руки.
— Наконец-то! А то все «работа, работа». Кто она? Врач?
— Учительница. Младших классов. Ее зовут Варя.
Вечером Анна накрыла стол, достала хрусталь, красивое платье. Илья пришел с работы пораньше. Близняшки прилетели, галдя, как ласточки.
Когда в прихожей раздался звонок, Анна пошла открывать.
На пороге стояла девушка. Стройная, светловолосая, с глазами такого чистого, василькового цвета, что Анна замерла. Сердце ее пропустило удар. Рука, протянутая для приветствия, дрогнула.
— Здравствуйте, — голос девушки звенел, как колокольчик. — Вы, наверное, Анна Васильевна? А я Варя. Очень рада познакомиться.
— Проходи… Варенька, — с трудом выговорила Анна, впуская гостью.
Вечер прошел как в тумане. Анна улыбалась, поддерживала разговор, но взгляд ее то и дело возвращался к Варе. К ее смеху, к жестам, к повороту головы. Это была Вера. Ее сестра. Молодая, не тронутая горем, счастливая.
Когда Коля пошел провожать девушку, Анна ушла в спальню и рухнула на кровать. Илья зашел следом.
— Аня, что с тобой? Ты бледная, как мел.
— Илюша… — она подняла на него глаза, полные слез. — Мне нужно тебе кое-что рассказать. Всю правду.
Она рассказала ему все. Про Дмитрия, про Веру, про ту страшную ночь в бане, про то, как выгнала сестру. Илья слушал молча, гладя ее по руке.
— Ты думаешь, это ее дочь? — тихо спросил он.
— Я вижу ее глаза. Это глаза Веры. И она Варя…
Наутро Анна поехала в больницу, где работал Коля. Она нашла историю болезни пациентки, которую оперировал сын. Людмила Васильевна Соколова. Год рождения — подходящий. Деревня, откуда она приехала — та самая. Сомнений не осталось.
Вечером, гуляя с Колей в парке, она сказала ему правду. Правду о его настоящем отце, о тетке, о двоюродной сестре, в которую он влюбился.
Коля шел молча. Потом остановился и посмотрел на мать.
— Папа знает? — спросил он.
— Да. Я сказала ему вчера.
— И что он?
— Он сказал: «Коля сам решит».
Коля долго молчал, глядя на темную воду канала.
— Я люблю ее, мама, — наконец выдохнул он. — Я хотел на ней жениться. Я уже кольцо купил.
Анна обняла его, прижала к себе, как в детстве.
— Я знаю, сынок. Я знаю…
Встреча состоялась через три дня в тихом кафе на Невском. Анна пришла заранее, заказала кофе. Сердце колотилось, как бешеное.
Она увидела ее сразу. Вера вошла, оглядываясь. На ней было простое, но опрятное пальто, волосы убраны под платок. Она постарела, лицо избороздили морщины, руки были красными, в цыпках. Она села напротив и долго смотрела на Анну.
— Здравствуй, — сказала наконец Вера.
— Здравствуй.
Пауза повисла между ними тяжелая, как свинец.
— Ты хорошо выглядишь, — Вера криво усмехнулась. — Дорого. Богато.
— А ты плохо.
— Некогда мне хорошо выглядеть. Работаю нянечкой в детдоме, муж — токарь, едва концы с концами сводим.
— Почему ты не искала меня?
— А зачем? Чтобы ты мне в глаза плюнула? — Вера отвела взгляд. — Я заслужила. Всю жизнь расплачиваюсь.
— Варя не знает?
— Нет. Я ей сказала, что отец погиб на фронте. И что ты — моя двоюродная сестра, с которой мы поссорились давно. Она не лезет.
— Они любят друг друга, — тихо сказала Анна. — Коля хочет на ней жениться.
Вера вскинула голову, в глазах блеснула злость.
— И что теперь? Ты им скажешь? Разрушишь им жизнь, как я разрушила твою?
— Я не хочу ничего разрушать, — Анна покачала головой. — Я хочу понять, что делать. Они не виноваты в наших грехах.
Они сидели молча, каждая думала о своем. Официантка принесла еще кофе, но они его не тронули.
— Я прошу у тебя прощения, — вдруг тихо сказала Вера. — Не за себя. За Варьку. Не губи ее. Не говори им правды.
Анна посмотрела на сестру. В ее глазах стояли слезы.
— Ты любишь ее?
— Больше жизни.
Анна встала. Ей нужно было уйти, подумать, вдохнуть воздуха.
— Я помогу тебе, — сказала она на прощание. — Деньгами, продуктами. Чем смогу. Но решения я еще не приняла.
Она ушла, оставив Веру одну за столиком.
Прошел месяц. Анна не спала ночами. Коля ходил чернее тучи. Илья молчал, предоставив ей право выбора. Варя перестала приходить к ним, но Коля по-прежнему встречался с ней, разрываясь между любовью и долгом.
Решение пришло неожиданно. Анна сидела в церкви, куда иногда заходила поставить свечку. Старый священник, отец Николай, подошел к ней.
— Что печалишься, дочь моя?
Она рассказала ему все. Не таясь, не скрывая.
Он выслушал и сказал:
— Истинная любовь не боится правды. Правда — это мост. По нему можно перейти к прощению, а можно упасть в пропасть. Но мост нужно построить. Без правды вы все будете ходить по кругу.
Анна поняла.
В воскресенье она пригласила всех. Колю, Варю, Илью и Веру с мужем. Они сидели в большой гостиной Воронцовых — две семьи, разделенные двадцатью годами молчания.
Анна встала и заговорила. Она рассказала все. С самого начала. Про войну, про землянку, про возвращение Дмитрия. Про предательство и боль. Про то, как Вера родила Варю. Про то, как Коля и Варя полюбили друг друга, не зная, что они брат и сестра.
В комнате повисла мертвая тишина. Варя побелела, вцепившись в руку Коли. Вера закрыла лицо руками. Коля сидел, сжав кулаки, глядя в одну точку.
— Я не для того это рассказала, чтобы вас ранить, — голос Анны дрогнул. — Я хочу, чтобы вы знали. Потому что ложь убивает медленно. А правда… правда дает шанс.
Первой заговорила Варя. Она поднялась, подошла к матери — к Вере — и села рядом.
— Мама, — тихо сказала она. — Я тебя прощаю.
Вера разрыдалась, прижав дочь к себе.
Коля встал, подошел к Анне и Илье. Он обнял их обоих.
— Вы мои родители, — сказал он глухо. — Других не дано.
Потом он подошел к Варе. Долго смотрел на нее. Взял ее руки в свои.
— Я люблю тебя, — сказал он. — Но мы не можем быть вместе. И никогда не сможем. Прости меня.
Варя кивнула, не в силах говорить.
Прошло еще десять лет. Коля женился на девушке-враче, коллеге по больнице. У них росли двое сыновей. Варя вышла замуж за инженера, родила дочку. Они жили в другом городе, но каждый год, в день Победы, две семьи встречались. Взрослые, уже немолодые люди, они сидели за одним столом — Анна, Илья, Вера с мужем, Коля с женой, Варя с мужем, и дети, которые носились вокруг и называли друг друга кузенами.
Анна и Вера так и не стали близки, как в юности. Слишком глубокий шрам оставила та ночь в бане. Но они научились разговаривать, научились быть рядом. Вера так и не сказала Варе, кто ее настоящий отец. Эта тайна умерла вместе с ней, когда через пять лет после той встречи Вера сгорела от скоротечной болезни.
На ее похоронах Анна стояла у гроба и смотрела на сестру. Она не плакала. Она просто прощалась. Навсегда.
После похорон она пришла в церковь к отцу Николаю.
— Вы были правы, батюшка. Правда — это мост. Я перешла по нему. Только идти по нему оказалось очень больно. Ноги в кровь стерла.
Он улыбнулся.
— Зато ты дошла, дочь моя. А мост этот теперь и для других стоит. Для детей твоих, для внуков. Им идти легче будет.
Анна вышла из церкви. Над городом сияло весеннее солнце, гремели трамваи, смеялись люди. Жизнь продолжалась. Она взяла под руку Илью, который ждал ее у ворот, и они пошли домой — сквозь время, сквозь боль, сквозь прощение.
Внутри у Анны, наконец, наступил покой. Тот самый, который приходит только тогда, когда ты сделал все, что мог, и не держишь камня за пазухой. Она простила. Простила всех — и Веру, и Дмитрия, и себя. Потому что без этого прощения жизнь была бы просто чередой серых дней. А с ним она стала настоящей. Горькой, трудной, но настоящей.
