Ей запретили брать его на руки. Сказали: «Привыкнет, а потом ты уйдешь — и что?» Но когда она увидела этого малыша, который не плакал, потому что уже знал — бесполезно, она всё равно протянула руки. И в ту же секунду поняла: назад дороги нет
Запах казенного белья и хлорки, казалось, въелся в каждую пору этой больницы. Анна стояла у окна в конце коридора и смотрела, как редкие снежинки кружатся в свете одинокого фонаря. Здесь, в педиатрическом отделении городской больницы, время текло иначе — тягуче, словно густой сироп.
Она пришла сюда три недели назад. Главврач, уставший мужчина с вечными синяками под глазами, лично обзванивал волонтерские организации. Рук не хватало катастрофически: медсестры работали на три ставки, санитарки увольнялись одна за другой. Анна откликнулась сразу. Двадцать шесть лет назад она сама лежала в такой же палате, в такой же больнице, и ждала, что за ней придут. Не пришли. Тогда — не пришли. Потом был детский дом, потом техникум, потом работа в кондитерском цеху. Но тот запах — смесь надежды и отчаяния — она запомнила навсегда.
— Девушка, вы новенькая? — голос за спиной заставил ее вздрогнуть.
Анна обернулась. Перед ней стояла пожилая медсестра с идеально накрахмаленным колпаком на седых волосах. Бейдж на халате гласил: «Раиса Максимовна».
— Да, я волонтер. Анна.
— Очень хорошо, — медсестра говорила отрывисто, экономя каждое дыхание. — Пойдемте, покажу палаты. Только сразу предупрежу: вот этого, — она указала на кроватку у двери в конце коридора, — на руки не берите. Привыкнет, а потом вы уйдете, и что? Опять орать будет.
Анна посмотрела туда, куда указывала женщина. В кроватке, укрытый тонким байковым одеялом, лежал младенец. Он не плакал. Он тихонько поскуливал во сне, и эти звуки были похожи на скулеж брошенного щенка.
— А где его мама?
— Мамашка-кукушка, — Раиса Максимовна махнула рукой и понизила голос. — Вчера из роддома перевели. Отказница. В графе «отец» прочерк, сама без жилья, пьет. Написала отказ, даже не посмотрела на него. В документах записала — Артемом назвала. Три месяца всего мальчишке.
— Артем… — тихо повторила Анна.
— Вы главное запомните: сердце здесь надо держать закрытым, — Раиса Максимовна погрозила пальцем. — А то наработаетесь, нареветесь, а через месяц — выгорание. Я тридцать лет здесь, дочка. Знаю, о чем говорю.
Она ушла, шаркая разношенными тапочками. Анна медленно подошла к кроватке. Малыш лежал на боку, поджав ножки к животу. Лобик его был влажным от испарины, крошечные пальчики судорожно сжимали край пеленки. Губы, потрескавшиеся и сухие, беззвучно шевелились во сне. Анна протянула руку и осторожно коснулась его щеки. Кожа горела.
— Господи, да у тебя же жар, — прошептала она.
Мальчик вздрогнул, открыл глаза. В них не было страха, не было любопытства. Была лишь глухая, безнадежная тоска, которая не должна жить в трехмесячном ребенке. Он посмотрел на Анну, и из его глаза выкатилась слеза, скатившись по виску на подушку. Он не заплакал. Он просто смотрел и терпел.
Анна оглянулась. В соседних палатах слышался смех, возня, довольное гуление. Там, за стенами, у детей были мамы. Мамы, которые приносили погремушки, переодевали пижамки и целовали розовые пяточки. А этот ребенок знал то, что взрослые постигают годами: кричать бесполезно, если тебя никто не слышит.
— Ну, здравствуй, Артем, — Анна взяла его на руки, наплевав на предупреждение медсестры. — Пойдем разбираться.
Малыш оказался невесомым. Когда она прижала его к себе, он на мгновение замер, а потом вдруг вцепился крошечной ладошкой в ее халат и не отпускал. Он не улыбнулся, нет. Он просто выдохнул, словно сбросил с плеч непосильную ношу, и прижался головой к ее ключице.
Анна зашла в палату, где стоял пеленальный столик. Подгузник Артема был тяжелым и мокрым, на коже под ним виднелось раздражение. Пеленки — влажные. Она быстро, натренированными за эти недели движениями, переодела малыша, протерла складочки влажными салфетками, присыпала присыпкой. Тело мальчика дрожало мелкой дрожью.
— Пить хочешь, маленький? — спросила она, хотя ответ был очевиден. — Сейчас, потерпи.
Она нашла в шкафчике бутылочку, насыпала смесь, залила водой из кулера, взболтала. Когда соска коснулась губ Артема, он не набросился на еду, как делали сытые домашние дети. Он сначала не поверил. Он смотрел на Анну с подозрением, словно проверяя, не мираж ли это. Только когда капля молока упала ему на язык, он жадно, давясь и захлебываясь, вцепился в соску.
— Тише, тише, не глотай воздух, — Анна присела на краешек стула, осторожно поддерживая его головку. — Я никуда не уйду, не торопись.
Он пил так, словно его не кормили сутки. В какой-то момент он оторвался от бутылочки, выдохнул и вдруг улыбнулся. Молочная струйка потекла по подбородку, но он не обращал внимания. Он смотрел на Анну, и его лицо, только что искаженное страданием, озарилось такой чистой, беззащитной радостью, что у Анны перехватило горло.
— Глупый, — прошептала она, вытирая ему лицо салфеткой. — Совсем еще глупый. Не понимаешь, что людям верить нельзя.
Через сорок минут в палату влетела запыхавшаяся Раиса Максимовна. Увидев Анну с Артемом на руках, она всплеснула руками:
— Ах ты ж, Господи! Я же просила! И что ты с ним сидишь? Я ж его накормить забыла, беготня такая… Ну, ничего, с кем не бывает.
— Раиса Максимовна, — голос Анны звучал ровно, но стальные нотки в нем заставили медсестру замереть, — у него температура. Вы вызывали врача?
— Температура? Да ладно, прорежется зуб — пройдет. У всех бывает.
— Ему три месяца. У него не режутся зубы. Вызовите врача. Немедленно.
Раиса Максимовна поджала губы:
— Ты мне указывать будешь, девонька? Я тут тридцать лет…
— А я тут всего три недели, — перебила Анна, прижимая к себе Артема, который почувствовал напряжение и захныкал. — Но я успела понять, что здесь бардак. У вас десять детей на отделение и две медсестры в смену. Я понимаю, вы устали. Но этот ребенок — не мебель. Он человек. Вызовите врача. Пожалуйста.
Последнее слово прозвучало так, что Раиса Максимовна, кряхтя, поплелась к телефону.
Врач пришла через полчаса — молодая женщина с усталыми глазами и именем Нина Сергеевна на бейдже. Она осмотрела Артема, послушала дыхание, заглянула в горло.
— Вирусная инфекция, — констатировала она, убирая фонендоскоп. — Утром признаков не было, сейчас — есть. Придется переводить в бокс. У нас тут карантин по ветрянке в соседнем крыле, нельзя рисковать.
— В бокс? — Анна похолодела. — То есть, его положат одного?
— А что делать? — Нина Сергеевна развела руками. — Я не могу подвергать опасности других детей. У нас протокол.
— Но он же там один… — Анна посмотрела на Артема. Малыш, словно поняв, что речь идет о нем, тихо заплакал. — Кто за ним будет смотреть? Вы сами сказали — у вас нехватка рук.
— Я позвоню в опеку, — уклончиво ответила врач. — Может, кого пришлют.
— Когда позвонят? Завтра? Послезавтра? А он сейчас с температурой! Ему нужно каждые два часа пить, менять подгузники, сбивать жар!
Нина Сергеевна вздохнула:
— Послушайте… Анна, да? Я понимаю ваши чувства. Правда. Но у меня на руках целое отделение. Я не могу приставить к нему отдельную медсестру.
— Я могу, — твердо сказала Анна. — Я волонтер. Я буду сидеть с ним.
— Вы не можете сидеть в боксе круглосуточно.
— Могу. У меня отпуск. Я возьму.
Нина Сергеевна внимательно посмотрела на нее:
— Вы уверены? Это может затянуться.
— Я уверена.
Артема перевели в маленькую палату в конце коридора. Там было чисто, стерильно и пусто. Белые стены, железная кроватка, тумбочка. Анна поставила на подоконник принесенную из дома иконку Божьей Матери — маленькую, бумажную, которую ей когда-то дала воспитательница в детдоме.
Она позвонила своему начальнику, Вере Павловне, хозяйке кондитерского цеха «Сладкая сказка». Вера Павловна была женщиной суровой, себе на уме, но справедливой. Анна работала у нее кондитером пятый год и знала: хозяйка не любит сантиментов, но ценит преданность.
— Вера Павловна, здравствуйте. Извините, что поздно, — голос Анны дрожал. — Мне нужен отпуск. За свой счет. На неопределенный срок.
В трубке повисла пауза. Слышно было, как Вера Павловна закуривает — характерное чирканье зажигалки.
— Случилось что? Заболела?
— Нет. Я в больнице. Ребенок тут… один. Отказник. С температурой. Не с кем оставить.
Снова пауза. Анна затаила дыхание, готовясь к отказу.
— Диктуй адрес, — вдруг сказала Вера Павловна. — Я сейчас приеду.
— Что? Зачем?
— Затем, что дура ты, Аня. Добрая дура. А добрых дур надо беречь. Диктуй, кому сказала.
Через сорок минут в коридоре больницы появилась Вера Павловна. Коренастая, с короткой стрижкой, в дорогом пальто и с огромной сумкой, из которой торчали углы какой-то коробки. Увидев Анну, она окинула ее взглядом, хмыкнула и полезла в сумку.
— Держи. Тут пирожки с капустой, домашние. Тут курица в фольге. Тут термос с чаем, с бергамотом, как ты любишь. — Она выкладывала продукты прямо на тумбочку в коридоре. — И вот это, — она достала пухлый конверт. — Деньги. На подгузники, на смесь, на что надо. Не вздумай отказываться.
— Вера Павловна, я не могу…
— Можешь, — отрезала та. — Ты у меня пять лет пашешь как лошадь, ни разу больничный не брала, переработки твои никто не считал. Я не слепая. Так что это не подачка, это зарплата за те дни, что ты здесь просидишь. Оплачиваемый отпуск. Ясно?
— Ясно… — Анна чувствовала, как к горлу подступает ком.
— И вот еще что, — Вера Павловна понизила голос и оглянулась. — У меня в опеке знакомая есть, Галина. Хороший человечище. Я ей уже позвонила, обрисовала ситуацию. Она завтра приедет, посмотрит мальчонку. Если надо будет бумаги какие шустро оформить — помогут.
— Какие бумаги? — не поняла Анна.
Вера Павловна посмотрела на нее долгим, пронзительным взглядом:
— А ты как думала? Просто так тут сидеть будешь, а потом отдашь его в детдом и всю жизнь жалеть? Я в твои глаза смотрю, Аня, и все вижу. Ты уже решила. Сама еще не поняла, но решила.
Анна открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Вера Павловна махнула рукой и ушла, оставив после себя запах хороших духов и домашней еды.
Анна вернулась в бокс. Артем спал, нахмурив бровки во сне. Она села рядом на стул и вдруг поняла, что Вера Павловна права. Она действительно уже решила. Еще там, в коридоре, когда впервые увидела этого крошечного человека, который не плакал, потому что знал — бесполезно.
Три дня пролетели как один. Анна почти не выходила из бокса. Кормила Артема каждые три часа, меняла подгузники, протирала его горячее тельце влажными салфетками, поила водичкой с ложечки. Температура спала на второй день, но кашель остался. Малыш капризничал, много спал, а когда просыпался — искал глазами Анну. И если видел ее, успокаивался и тянул ручки.
На четвертый день произошло событие, которое перевернуло все.
В бокс, не постучавшись, влетела полная дама в норковой шубе и с макияжем, который, казалось, наносили при помощи шпателя. За ней семенила медсестра и что-то лепетала про карантин, но дама отмахивалась от нее, как от назойливой мухи.
— Вы, — ткнула она пальцем в Анну. — Волонтерка. Пойдете со мной. Моему Павлику скучно, нужна нянька, пока я схожу в ресторан. Больничная еда несъедобна совершенно.
Анна опешила. Артем, почувствовав неладное, завозился у нее на руках.
— Простите, а вы кто?
— Я — Елена Генриховна Шаповалова, жена Вадима Аркадьевича Шаповалова, — дама произнесла это таким тоном, будто назвала имя Бога. — Мой сын в платной палате лежит. Мы здесь по блату, вообще-то в частную клинику хотели, но тут главврач — друг мужа. Так что собирайтесь. И этого, — она брезгливо посмотрела на Артема, — оставьте. Заразный же.
— Я не могу его оставить, — спокойно сказала Анна. — Он болен. Ему нужен уход.
— А мне плевать! — взвизгнула дама. — Я плачу налоги, между прочим! Вы обязаны обслуживать моего ребенка, а не возиться с этим… подкидышем!
— Вы ничего мне не платите. Я волонтер. И я не нянька на час.
— Ах ты тварь! — лицо дамы пошло красными пятнами. Она шагнула вперед, замахнулась, явно намереваясь влепить Анне пощечину.
Анна инстинктивно прикрыла собой Артема и съежилась, ожидая удара. Но удар не последовал.
— Руку убрали, — раздался ледяной мужской голос.
Анна подняла глаза. В дверях бокса стоял высокий мужчина в строгом пальто. Он держал руку Шаповаловой за запястье, не давая ей опустить ее.
— Вы… вы кто такой? — залепетала дама, пытаясь вырваться.
— Вас это не касается. А касается вас то, что если вы сейчас же не покинете это помещение, я вызову полицию. И да, я знаю вашего мужа. Интересно, знает ли он, что его жена терроризирует волонтеров в больнице?
Шаповалова побледнела, потом побагровела, вырвала руку и выскочила в коридор, громко возмущаясь и обещая «всех уволить».
Мужчина повернулся к Анне. Лицо у него было усталое, но глаза — добрые, с лучиками морщинок в уголках.
— Простите ее. И простите, что ворвался. Я искал жену, а услышал крики. Вы в порядке?
— Да, — выдохнула Анна. — Спасибо. Вы очень вовремя.
Из-за его спины выглянула женщина — невысокая, с пушистыми рыжеватыми волосами и такими знакомыми глазами. Анна ахнула:
— Наталья Викторовна?
Наталья, начальница Анны по цеху, улыбнулась:
— Здравствуй, Аня. Я же говорила, что приду.
— Но откуда?.. — Анна переводила взгляд с Натальи на мужчину.
— Это мой муж, Дмитрий, — Наталья кивнула на спасителя. — Мы приехали, как только Вера Павловна позвонила. Дима, это Аня, я тебе о ней рассказывала. Лучший кондитер в городе.
— Очень приятно, — Дмитрий пожал Анне руку, а потом его взгляд упал на Артема. — А это, значит, тот самый герой?
Малыш, успокоившись, с интересом разглядывал незнакомца. Он вдруг протянул к Дмитрию ручку и улыбнулся беззубым ртом.
— Ого, — Дмитрий улыбнулся в ответ. — А он контактный.
Наталья подошла к Анне и заглянула ей в глаза:
— Можно мне его подержать?
Анна, ничего не понимая, осторожно передала Артема Наталье. Та взяла его так, словно всю жизнь только и делала, что держала младенцев — уверенно, бережно, прижимая к себе. Артем сразу притих, уткнулся носом в ее плечо и закрыл глаза.
— Как его зовут? — тихо спросила Наталья.
— Артем.
— Артем… Хорошее имя. Сильное. — Наталья покачала малыша, и по ее щеке потекла слеза. — Дима, посмотри на него. Какой же он маленький…
— Я смотрю, — голос Дмитрия дрогнул. — Наташ, ты как?
— Я хорошо. Я очень хорошо, — она повернулась к Анне. — Аня, мы давно тебе хотели сказать, да все не решались. У нас с Димой детей нет. Десять лет брака, обследования, врачи, ЭКО… Все бесполезно. А я так хотела малыша. И мы подали документы на усыновление.
Анна молчала, боясь поверить в то, что происходит.
— Мы ждали, проходили комиссии, собирали справки, — продолжил Дмитрий. — Это долго. Но когда Вера Павловна позвонила Наташе и рассказала про этого парня… Мы решили, что хватит ждать. Сегодня утром мы были в опеке. Бумаги почти готовы. Осталась пара формальностей.
— Вы хотите… — Анна не могла договорить.
— Мы хотим забрать его, — кивнула Наталья, глядя на Артема с такой любовью, что, казалось, стены бокса осветились изнутри. — Если, конечно, ты не против. Я знаю, ты к нему привязалась. Ты можешь быть его крестной. Можешь приходить к нам каждый день. Но мы не можем оставить его здесь. И ты не сможешь сидеть с ним вечно.
Анна опустилась на стул. Ноги перестали держать. В голове шумело. Она смотрела на Наталью, на Дмитрия, на Артема, который мирно посапывал на руках у будущей мамы, и чувствовала, как огромная, тяжелая волна благодарности и облегчения накрывает ее с головой.
— Я не против, — прошептала она. — Я за. Я очень за.
Дмитрий подошел к кроватке и осторожно погладил Артема по голове.
— Значит, решено. Завтра мы забираем его домой. У нас уже и комната готова. Десять лет ждала.
— Десять лет… — эхом отозвалась Анна.
— А ты, — Наталья посмотрела на нее, — поедешь с нами. Поживешь у нас сколько нужно. Поможешь освоиться. Ты для него сейчас — самый родной человек после нас. Нельзя, чтобы он терял тебя резко.
— Но как же работа? — спохватилась Анна.
— А Вера Павловна на что? — усмехнулась Наталья. — Она уже сказала: «Пока мальчонку на ноги не поставите, в цехе без вас обойдемся». Так что не спорь.
Вечером того же дня, когда Артема перевели обратно в общую палату (карантин сняли, вирус отступил), Анна сидела у его кроватки и смотрела, как он спит. Наталья и Дмитрий уехали за детскими вещами, пообещав вернуться утром.
В палату заглянула Раиса Максимовна. Она постояла на пороге, потом подошла и села на соседний стул.
— Слышала я, — тихо сказала она. — Хорошие люди, Наталья с мужем. Состоятельные. Дом у них большой. Будет пацану счастье.
— Будет, — кивнула Анна.
— А ты молодец, — неожиданно сказала медсестра. — Я тогда, в первый день, не права была. Прости меня, дочка. Очерствела я. Тридцать лет, знаешь… Столько смертей, столько отказников… Сердце камнем становится. А ты напомнила мне, каким оно должно быть.
Она встала и, прежде чем уйти, погладила Анну по плечу. Анна проводила ее взглядом и снова посмотрела на Артема.
Ночью ей приснился странный сон. Будто она снова маленькая, стоит в коридоре детдома и ждет. Ждет, что за ней придут. И вдруг дверь открывается, и входит женщина — красивая, молодая, с добрыми глазами. Она подходит к Анне, берет ее за руку и говорит: «Пойдем, дочка. Домой пойдем». И Анна просыпается от того, что плачет.
Артем рядом посапывает. За окном начинает светать. Анна вытирает слезы и улыбается.
Утром приехали Наталья с Дмитрием. Они привезли целую сумку детских вещей — крошечные комбинезончики, шапочки с помпонами, мягкие пледы. Наталья одела Артема в голубой костюмчик с мишками, запеленала в новое одеяльце. Малыш не капризничал, словно понимал, что сегодня особенный день. Он вертел головой, разглядывал новых людей и довольно гукал.
Оформление документов заняло еще полдня. Приходила та самая знакомая Веры Павловны из опеки, Галина — высокая женщина с открытым лицом и быстрыми движениями. Она все проверила, подписала, поставила печати. Когда последняя бумага была подписана, Дмитрий повернулся к Наталье:
— Ну что, жена? Поехали за сыном?
Наталья кивнула, не в силах говорить от слез.
В палату, где лежал Артем, набилось народу. Пришла Нина Сергеевна, прибежала Раиса Максимовна, заглянули даже мамочки из соседних палат. Дмитрий взял Артема на руки — неуклюже, но очень бережно. Малыш посмотрел на него, икнул и улыбнулся.
— Сын, — сказал Дмитрий хрипло. — Поехали домой.
Они вышли на крыльцо больницы. Был холодный, но солнечный день. Снег искрился на солнце. Наталья взяла Анну за руку:
— Поехали с нами, Аня. Прямо сейчас.
— У меня же вещи…
— Купим новые. Поехали.
Анна оглянулась на больничные двери, за которыми осталось три недели ее жизни, которые перевернули все. Посмотрела на Артема, который уже задремал на руках у отца. И шагнула вперед.
Они ехали в машине. Дмитрий вел аккуратно, Наталья сидела сзади с Артемом. Анна — рядом с ней. Город проплывал за окном: серые дома, заснеженные деревья, спешащие люди.
— Аня, — вдруг сказала Наталья, — ты знаешь, почему мы с Димой так долго не решались тебе рассказать?
— Почему?
— Мы боялись. Вдруг ты подумаешь, что мы используем тебя, твою доброту. Вдруг решишь, что мы хотим отобрать у тебя ребенка. Но мы не хотим отбирать. Мы хотим, чтобы у него была большая семья. Где есть мама, папа и крестная. Самая лучшая крестная на свете.
Анна отвернулась к окну, чтобы никто не видел ее слез. Но Наталья все видела. Она обняла Анну за плечи одной рукой, прижимая к себе Артема другой.
— Все хорошо, Аня. Все теперь будет хорошо.
Они заехали в тихий центр, в старый кирпичный дом с большими окнами. Квартира Натальи и Дмитрия оказалась светлой, уютной, с высокими потолками и запахом дерева и выпечки.
— Проходи, — Наталья повела Анну в комнату, которая, видимо, готовилась для ребенка. Но Анна замерла на пороге.
В комнате стояла детская кроватка с балдахином, пеленальный столик, комод, заваленный игрушками. А на стене, прямо над кроваткой, висела фотография. Анна подошла ближе и ахнула.
Это была ее фотография. Анна в кондитерском цеху, в белом колпаке, улыбается и держит в руках огромный торт. Анна не помнила, когда ее снимали.
— Это я, — тихо сказала Наталья. — Я тебя сфотографировала год назад, на твой день рождения. Ты тогда испекла для нас торт и была такая счастливая… Я поняла тогда, что если у нас когда-нибудь будет ребенок, я хочу, чтобы он знал: есть на свете человек, который умеет делать счастье своими руками. И этот человек — ты.
Анна закрыла лицо руками. Артем, которого Дмитрий уже положил в кроватку, завозился и заплакал. Анна сразу шагнула к нему, но Наталья мягко остановила ее:
— Дай я. Я должна научиться.
Она подошла к кроватке, наклонилась, взяла Артема на руки. Малыш всхлипнул пару раз и затих, прислушиваясь к новому сердцу, к новому запаху.
— Сынок, — прошептала Наталья, — ты мой сыночек. Родной. Как же мы тебя ждали.
Дмитрий подошел к ним, обнял жену и ребенка. Анна стояла в стороне, чувствуя себя лишней, но в то же время — частью чего-то огромного и настоящего.
— Иди к нам, — позвал Дмитрий. — Ты теперь наша семья.
Анна подошла. Она протянула руку и осторожно погладила Артема по щечке. Малыш открыл глаза, посмотрел на нее, потом на Наталью, потом на Дмитрия. И вдруг широко, во весь свой беззубый рот, улыбнулся.
За окном падал снег. В комнате было тепло. Артем, которого отныне будут звать домашним именем Тёма, зевнул и закрыл глаза, чувствуя себя в полной безопасности. Впервые в своей короткой жизни.
Анна смотрела на них и думала о том, что чудеса все-таки случаются. Просто они приходят не в сверкающей обертке, а тихо, в больничных коридорах, в запахе хлорки и казенного белья. Они приходят в тот момент, когда ты протягиваешь руку тому, кому больно и страшно, и говоришь: «Не бойся, я с тобой».
Через месяц Наталья официально оформила опеку, а еще через полгода — удочерение. Анна стала крестной матерью Тёмы. Она приходила к ним каждый день после работы, приносила пирожные и печенье собственного изготовления, читала Тёме книжки, гуляла с ним в парке.
Они втроем — Наталья, Анна и Тёма — стали неразлучны. А Дмитрий шутил, что у него теперь три дочки: две большие и одна маленькая.
В больницу Анна продолжала ходить. Но теперь уже не как волонтер, а как человек, который знает: иногда одно доброе слово может изменить все. Она рассказывала другим волонтерам историю Тёмы, учила их не бояться привязываться, не бояться любить.
Раиса Максимовна, увидев ее в коридоре как-то раз, подошла и обняла.
— Спасибо тебе, дочка, — сказала она. — За то, что напомнила мне, зачем я вообще сюда пришла работать.
Анна улыбнулась и пошла в палату к новому отказнику — крошечной девочке, которую назвали Светой.
— Здравствуй, малышка, — сказала Анна, беря девочку на руки. — Не бойся. Я с тобой.
И Света, впервые за двое суток, перестала плакать.
В тот вечер Анна возвращалась домой поздно. Город сиял огнями, пахло морозной свежестью и приближающимся Новым годом. Дома, в своей маленькой квартирке, ее ждал подарок от Натальи и Дмитрия — огромная коробка с надписью «Крестной». А на кухне, на столе, стояла фотография в рамке: Анна, Наталья, Дмитрий и Тёма на руках у обоих мам.
Тёма на фотографии смеялся. Он всегда теперь смеялся.
Анна включила чайник, села на подоконник и посмотрела на звезды. Где-то там, высоко, наверное, есть тот, кто все это придумал. Тот, кто знал, что однажды в больничном коридоре встретятся два человека — брошенный малыш и девушка, которая тоже когда-то была брошена. И спасут друг друга.
Потому что иногда, чтобы обрести дом, достаточно просто протянуть руку.
