90-ые. Двадцать лет хутор судачил о его жене: уходит в никуда, возвращается с деньгами и молчит. Двадцать лет он растил чужих, как свои, детей, боясь спросить правду. Но когда она вернулась навсегда, оказалось, что тайна страшнее любой измены — и хранит её не она, а их невероятно красивые дети
— Тиша! — голос Марии Ильиничны вспорол утреннюю тишину хутора, когда она вбежала в калитку, даже не потрудившись её закрыть. — Тимофей, чтоб тебя!
Из темного проема коровника, вытирая руки о ветошь, появился мужчина. Широкоплечий, с тяжелыми натруженными ладонями и усталыми, но добрыми глазами. Ему было под пятьдесят, но в его фигуре чувствовалась та особая, спокойная сила, которая бывает только у людей, сроднившихся с землей.
— Чего случилось, мам? — голос у Тимофея был низкий, тягучий, как свежий мед.
— Твоя-то ненаглядная где? — Мария Ильинична уперла руки в бока. — Опять умчалась, как перелетная птица? А тебя с четырьмя ртами оставила?
— Работа у неё, мама. Людям нужно помогать, — Тимофей отвел взгляд в сторону, разглядывая трещинку на бревенчатой стене.
— Работа! — фыркнула старуха. — Сорок лет скоро стукнет, а ты всё в облаках витаешь. Или не догадываешься, какая у неё работа?
— Мама, хватит.
Дверь дома скрипнула, и на крыльцо выпорхнула девочка. Тонкая, светловолосая, в нарядном платьице, она была похожа на фарфоровую статуэтку. Десятилетняя Варя.
— Бабуль, ты чего шумишь? — она подбежала к бабушке, чмокнула в щеку.
Мария Ильинична тут же сменила гнев на милость, поправила дочке внучки воротничок, сдула невидимую пылинку.
— Иди уже, красавица, а то в школу опоздаешь, — проворчала она, но взгляд её, устремленный вслед убегающей девочке, был полон тревоги. — Вылитая мать. Такая же писаная. За такой глаз да глаз нужен.
Тимофей смотрел на дочь с обожанием, не в силах сдержать улыбку.
— Чего лыбишься? — напустилась на него мать. — Радоваться будешь, когда её какой-нибудь прощелыга окрутит! А младшие где?
— Санька с Ниной в сад увели. Утром ещё.
— А Глеб? В школе?
Тимофей оглянулся по сторонам, нахмурился.
— Да вроде… С утра здесь был.
Мария Ильинична, не говоря ни слова, решительно вошла в дом. Тишина. Она поднялась на второй этаж, распахнула дверь в комнату старшего внука. Глеб, семнадцатилетний статный парень, спал, раскинув руки, и даже не шелохнулся.
— А ну, вставай, сокол ясный! — гаркнула бабка, сдергивая с него одеяло. — Люди уже полдня отработали, а он прохлаждается!
Глеб открыл глаза, ничуть не смущаясь, лениво потянулся. В его движениях чувствовалась порода, какая-то диковатая, звериная грация. Он не спеша поднялся, натянул рубаху и, не сказав ни слова, вышел из дома, лениво побрел в сторону школьной дороги.
Уже два десятилетия семья Тимофея была тем самым зеркалом, в которое смотрелся весь хутор Глубокий Яр. Двадцать лет сплетен, двадцать лет пересудов. С тех самых пор, как Фаина, которую здесь называли не иначе как «залетная краля», вышла замуж за Тимофея, мужика простого, неказистого, но с золотыми руками.
Ему тогда было уже двадцать семь. Отец его, Ефим Пахомыч, мужик кряжистый и зажиточный, выделил сыну землю под строительство своего дома. «Жениться надумал — живи своим умом», — сказал он тогда.
А когда дом срубили, и Тимофей привел в него Фаину, хутор ахнул. Таких красивых здесь отродясь не видывали. Темноглазая, с длинной косой, статная. Шептались, что принесла она под сердцем дитя. Шепоты оказались правдой. Ровно через семь месяцев родился Глеб. И все, кто видел младенца, переглядывались: «Ну, красавец! Весь в маму. А на Тимофея и не похож…»
Фаина была женой странной. Год она сидела с малышом, а как только Глебу исполнилось два года, собрала котомку и сказала: «Мне на заработки надо, Тиша. Людям нужна помощь». Уехала. Вернулась через месяц с деньгами, о каких на хуторе и не слышали. Отдохнула месяц, помогая мужу по хозяйству, возясь с сыном, и снова уезжала. Никто не знал, куда и к кому. Говорили разное. Но Тимофей молчал. Он ждал её, как ждут солнца после затяжной зимы. Смотрел на неё так, словно она была не женой, а явленным чудом.
Когда Глебу минуло четыре, Фаина родила дочь — Варвару. Девочка росла такой же дивной красоты, как и мать. Ещё через два года — погодки, двойняшки Саша и Нина. И все дети, как на подбор, статные, светлолицые, с чистыми, словно вымытыми родниковой водой, глазами. В посёлке злые языки судачили пуще прежнего: «Не иначе, подкидывает ей Господь чужих-то, а Тимофей, дурак, растит».
Прошло двадцать лет. Постарели родители Тимофея, да и сам он поседел на висках. А Фаина… Время словно обходило её стороной. Те же глаза, тот же стан, та же легкая походка. Только в глубине зрачков поселилась какая-то неуловимая тень, которую Тимофей боялся распознать.
Вечер опустился на хутор мягкой, душистой мглой. В доме Тимофея пахло парным молоком и свежим хлебом. Вся детвора была в сборе. Поужинали картошкой с укропом и сметаной. Маленькая Нина, трёх лет от роду, ковырялась в тарелке, сонно моргая.
По заведенной годами традиции, все собрались вокруг отца. Тимофей сидел в большом кресле, которое смастерил сам, и дети устроились кто на полу, кто на лавке.
— Тять, — Варя первой нарушила тишину, сияя глазами. — А мне сегодня Глеб Петьку Свиридова вздул!
— За что? — Тимофей сдвинул брови, стараясь выглядеть строгим.
— А он мне сказал, что я красивая, — Варя кокетливо поправила косу. — И провожаться пошел. А Глеб ему — раз! И в глаз дал.
— Правильно, — буркнул из угла Глеб, чистя отцовский охотничий нож. — Пусть знает, как к малышне приставать.
— Какой я тебе малышне? — вспыхнула Варя. — Я в пятый перешла! Из-за тебя, Глеб, ко мне теперь никто не подойдет. Все тебя боятся, как медведя.
— И правильно делают, — отрезал старший брат.
Саша, семилетний шустрый мальчуган, который во всем подражал Глебу, вдруг подал голос:
— Тять, а мне сегодня тетка Глаша с третьего двора сказала, что наша мамка не работает вовсе. Сказала, что она… — он запнулся, вспоминая мудреное слово, — что она «гулящая».
В комнате повисла тишина. Тимофей побелел, рука его, лежавшая на подлокотнике, сжалась в кулак. Глеб резко поднялся, отбросив нож, и в два шага оказался рядом с братом. Подзатыльник был несильным, но звонким.
— Язык свой сопливый будешь слушать, а не бабок старых! — процедил он сквозь зубы. Потом повернулся к отцу, и его жесткий взгляд смягчился. — Тять, не бери в голову. Малой еще, несмышленыш.
Тимофей за два десятка лет наслушался всякого. За эти годы он научился носить в себе глухую броню, которая не пропускала ядовитые стрелы сплетен. Но сегодня, глядя на чистые лица своих детей, на этого рослого, не по годам серьезного Глеба, он впервые почувствовал не боль, а странную, ледяную пустоту где-то в груди.
Он заставил себя улыбнуться. Глубоко вздохнул.
— Мать наша, — сказал он твердо, — самая лучшая. И самая красивая. А вы это запомните.
— А я красивее! — Варя тут же вскинула носик, разряжая обстановку.
— Ты — моя отрада, — Тимофей погладил её по голове. — Вся в неё.
— Красавица нашлась, — хмыкнул Глеб, усаживаясь обратно. — Цыпленок жареный.
— А ты уроки сделал? — тут же нашлась Варя. — Я вот все сделала. На одни пятерки. А ты, небось, опять в бильярд с дружками резался?
— Сделал, — буркнул Глеб.
— На медаль в этом году тянешь? — спросил Тимофей.
— Постараюсь.
— А я золотую медаль получу, — похвасталась Варя. — Тять, купишь мне велосипед, если получу?
— Куплю. Всем куплю, — пообещал Тимофей, и впервые за вечер улыбнулся по-настоящему.
Лето ворвалось в хутор внезапно, обдав зноем и ароматом цветущих лип. Отгремели школьные последние звонки. Глеб закончил выпускной класс с твердой четверкой, оставив медаль на будущий год. Варя перешла в пятый круглая отличница.
И вот тогда, в один из душных вечеров, когда небо наливалось лиловой синью, вернулась Фаина.
Она всегда возвращалась тихо, как тень. Автобус из района привозил её к семи вечера, и она шла пешком через луг, по высокой траве, неся в руках два тяжелых баула.
— Мамка! — Варя первая заметила её из окна мансарды и с визгом скатилась с лестницы.
Глеб выбежал на крыльцо, широко улыбаясь. Он подхватил у матери сумки, которые весили, казалось, целый пуд, и легко, как пушинки, занес их в сени. Выбежали Саша с Ниной. Последним, придерживая дверь, вышел Тимофей.
Он смотрел на неё. На эту женщину, которая была его женой. На её гладкую кожу, на темные, без единой сединки, волосы, заплетенные в косу, на глаза, которые всегда казались ему бездонными. И в этот раз он увидел в них то, чего не замечал раньше. Усталость. Не физическую — нет. Усталость души. И еще — странную, щемящую нежность, обращенную к нему.
Она подошла, обняла его за шею, прильнула на миг.
— Тиша, — прошептала она так тихо, что слышал только он. — Я больше никогда не уеду. Всё.
Он обнял её за плечи, вдохнул родной запах — полевых трав и чего-то ещё, далекого, нездешнего. Заметил легкие морщинки у глаз. Ей ведь уже тридцать девять. Странная, сладкая радость наполнила его сердце. Она стареет. Она здесь. С ним.
— Пойдем, — только и сказал он.
В доме стоял гвалт. Дети, как воробьи, облепили сумки, разбирая свертки. Фаина, улыбаясь, присела на корточки и начала делить подарки, ловко утихомиривая малышню.
— Глеб, это тебе. Книги, как ты просил, по физике. Варя, держи, сарафан, примеряй. А это, — она достала две одинаковые деревянные лошадки, — Сашке и Нине.
Тимофей стоял в дверях и смотрел. Он был счастлив. Тем особенным, болезненным счастьем человека, который боится спугнуть мгновение.
Он вспомнил тот день, когда она впервые пришла к нему. Молоденькая, испуганная, с огромным животом. Он знал, что она не его выбрала. Она выбрала его дом, его надёжность, его тихую любовь, в которой можно было спрятаться. Лучше уж так, чем растить ребенка одной в лачуге у старой бабки.
Потом, когда Глеб подрос, объявилась та самая «работа». Какой-то крупный чиновник из области, который «помогал людям». Фаина сказала, что будет работать сиделкой, экономкой. Тимофей сделал вид, что поверил. И верил двадцать лет. Зачем ему была правда? Правда убила бы его.
И вот она вернулась навсегда. Закончилась ли та, другая жизнь? Или просто стала ненужной?
Прошло два года.
Фаина действительно больше не уезжала. Она с головой окунулась в хозяйство, в заботы о детях, о муже. Хуторские бабы, собиравшиеся у колодца, всё так же судачили, но интонация их разговоров изменилась. В голосах звучала теперь не злоба, а глухая, тщательно скрываемая зависть.
— Ишь, устроилась, — шептались они. — Нагулялась вволю, а теперь при муже, как у Христа за пазухой. Дети — загляденье, достаток в доме, вон, «Ниву» новую купили.
Мужики, глядя на проходящую мимо Фаину, крутили пальцем у виска, мол, дурак Тимофей, бабу проморгал. Но взгляды их задерживались на её статной фигуре дольше положенного, за что они тут же получали подзатыльники от своих законных половин.
Тимофей и Фаина часто гуляли по вечерам. Шли через весь хутор, взявшись за руки, не обращая внимания на шепотки за спинами. Глеб, поступивший в столичный университет, приезжал на каникулы и привозил младшим диковинные городские гостинцы. Варя превращалась в настоящую красавицу, но держалась гордо, ни на кого из местных парней не глядя.
Казалось, жизнь вошла в мирное, спокойное русло. Но в душе Тимофея иногда, как осколок, ворочалась мысль: что она скрывает? Что это за «работа» была? И почему в её глазах, когда она смотрит на детей, иногда проскальзывает такая тоска, словно она прощается с ними?
Однажды, в канун Рождества, когда на хутор обрушилась небывалая метель, Фаина призналась.
Они сидели вдвоем на кухне, дети давно спали. В печке потрескивали дрова, за окнами выл ветер. Тимофей молча пил чай.
— Тиша, — начала она тихо. — Я тебе должна всё рассказать.
Он поднял на неё глаза. Спокойные, принимающие.
— Не надо, Фая. Не надо, — сказал он хрипло. — Что было — то было. Ты сейчас здесь.
— Нет. Ты должен знать. — Она глубоко вздохнула. — Тот человек, в Сибири… Он не был моим любовником.
Тимофей вздрогнул, но промолчал.
— Он был… — она запнулась, подбирая слова. — Он был коллекционером. Не картин. Не монет. Он искал людей. Особенных людей.
— Каких ещё людей? — не понял Тимофей.
— Таких, как я. Как наши дети.
Тимофей поставил кружку, не сводя с неё взгляда.
— Ты замечал, Тиша, что наши дети все как один красивы? Не просто — ладные. А словно светятся изнутри? — Фаина говорила тихо, но каждое слово врезалось в тишину. — Глеб. Варя. Двойняшки. Откуда в них это? Не от меня. И не от тебя.
— Ты… ты о чём?
— Я о роде, Тиша. О крови. Мой дед был не простым человеком. На Севере его шаманом звали. Бабка моя — из старообрядцев, что в глухих лесах жили, лечили травами, с духами говорили. Во мне это проснулось рано. Я видела то, чего другие не видят. Чувствовала чужую боль, чужую смерть. Могла заговорить рану, остановить кровь. — Она помолчала. — Тот человек, Аристарх, он охотился за такими, как я. Он собирал нас, изучал. Платил деньги, чтобы мы просто были рядом. Он боялся смерти, Тиша. Думал, что наша сила может подарить ему бессмертие.
Тимофей сидел бледный, как полотно.
— А дети? — выдавил он.
— Дети — это чудо, — улыбнулась Фаина сквозь слезы. — Ты — их отец. Не по крови, нет. Я пришла к тебя уже беременная Глебом. Отцом его был такой же, как я, «особенный». Он погиб. А потом, с тобой… Я думала, во мне всё выгорело. Но твоя любовь, Тиша, она оказалась сильнее. Сильнее моей проклятой природы. Родилась Варя. Потом двойня. В них — наполовину моя кровь, наполовину — твоя. Твоя — простая, земная, добрая. И это сделало их совершенными. Они чисты. У них есть сила, но нет той тьмы, что была во мне и в моем роду.
Тимофей молчал долго. Метель за окном стихала.
— Зачем ты вернулась? — спросил он наконец. — Тот… Аристарх. Он отпустил тебя?
— Он умер, — просто сказала Фаина. — Я сама… помогла ему уйти. Он стал слишком опасен. Он хотел добраться до детей. Я не могла этого допустить. Это был мой долг перед тобой. Перед ними.
Она подошла к нему, опустилась на колени, положила голову ему на руки.
— Прости меня, Тиша. За всё. За ложь. За то, что не родила тебе «своих» детей. За то, что я… не такая, как все.
Тимофей долго смотрел на её склоненную голову. Потом его большая, шершавая ладонь легла ей на волосы, погладила.
— Дура ты, Фая, — сказал он тихо. — Какая же ты дура. Мои они. Все мои. Потому что я их вырастил. Потому что я люблю их. И тебя люблю. Не за то, кто ты есть. А за то, что ты — есть.
Она подняла на него заплаканные глаза. В них, впервые за много лет, не было той ледяной бездны. В них был свет. Тот самый, которым светились их дети.
Прошло ещё три года.
Глеб, закончив университет, вернулся в хутор. Не один. С ним приехала хрупкая, тихая девушка с большими серыми глазами. Её звали Ульяна, и она была сиротой. Глеб нашел её на последнем курсе, в библиотеке, где она работала. Она не знала о его семье ничего.
— Тять, мам, — сказал Глеб, войдя в дом и поставив сумки. — Это Уля. Моя невеста.
Фаина, месившая тесто, замерла. Она посмотрела на девушку. Ульяна смущенно улыбнулась. И в тот же миг Фаина почувствовала — тишину. Такую глубокую, чистую тишину, какой не было никогда в её собственной душе. Ульяна была пуста. Пуста от дара. Обычный, светлый, добрый человек.
— Здравствуй, дочка, — сказала Фаина, вытирая руки. — Проходи. Сейчас чай ставить будем.
Варя выскочила замуж за агронома из соседнего района и уехала, но каждые выходные приезжала с гостинцами. Двойняшки Саша и Нина учились в школе, радовали родителей успехами.
И только одно изменилось в доме Тимофея. Теперь, когда на хутор опускались сумерки, и зажигались звезды, Фаина часто выходила на крыльцо и смотрела на небо. Тимофей выходил следом, накидывал ей на плечи платок, и они стояли молча, слушая, как ветер шумит в верхушках старых тополей.
— Страшно тебе было там? — спросил он однажды.
— Нет, — ответила она. — Там было пусто. Я искала себя, а нашла только силу. А здесь, — она прижалась к его плечу, — здесь я нашла дом.
Этой же осенью, на праздник Покрова, Тимофей повез всю семью в город, в фотоателье. Они долго рассаживались: Глеб с Ульяной, Варя с мужем, приехавшая специально, двойняшки в новых костюмчиках, маленькая Нина на руках у Фаины, и сам Тимофей — в центре, строгий, но счастливый.
Фотограф щелкнул затвором.
На проявленном снимке, когда его привезли домой, все долго рассматривали лица. И только Фаина, взглянув на свои глаза, вздрогнула. Впервые за всю её жизнь в них не было ни тени, ни боли, ни дара. Там была только любовь. Самая простая, земная, человеческая любовь.
Она спрятала фотографию в шкатулку, рядом с засушенным полевым цветком, который Тимофей подарил ей в первый день их знакомства, двадцать пять лет назад.
А за окнами хутора Глубокий Яр по-прежнему шумели тополя, текли сплетни, сменялись времена года. Но в доме Тимофея и Фаины время словно остановилось. Там, где живет настоящая любовь, ему просто нет хода.
Там, где душа обретает покой, начинается вечность.
Конец.
