1943. Сплюнула в лицо любовнику-труса, забрала чужих сирот у умирающей матери-тирана и сожгла его жалкие мольбы о прощении прямо в печи, чтобы наконец начать жить своей, а не чужой судьбой
Город задыхался. Не от бомб — их не было уже третий месяц, — а от тоски. Она просачивалась сквозь щели в заколоченных окнах, оседала инеем на проводах трамваев, которые давно не ходили, и горчила на языке вместе с хлебной пайкой.
Закрыв тяжелую дверь ветеринарной аптеки, Елена поправила съехавший набок воротник шинели, доставшейся ей от дальней родственницы, и быстро зашагала по хрустящему снегу. Домой. К разговору, который откладывать было нельзя. К разрыву.
С Дмитрием их связывало восемь месяцев тайных встреч. Он был инженером на оборонном заводе, имел бронь и поэтому расхаживал по городу в приличном пальто, а не в солдатской шинели. В их последнюю встречу он, поправляя очки в тонкой оправе, сказал фразу, которая тогда показалась ей циничной, а теперь вспоминалась как приговор:
— Лена, пойми, в военное время мозги ценнее мускулов. Моя голова здесь нужнее, чем где-то там, в окопах.
Елена тогда промолчала, хотя внутри всё кипело. Она каждый раз дрожала от предвкушения, когда находила в почтовом ящике его записки — всегда на одной и той же синеватой бумаге, без подписи, с одним лишь временем и датой. Эта конспирация сначала умиляла, потом насторожила, а после — больно ударила правдой.
Он был женат.
Жена — Вера, дочь крупного партийного функционера, эвакуированного в Куйбышев, но сохранившего влияние. Дмитрий не скрывал: развод для него равен краху. Сначала Елена выгнала его. Разбила любимую кружку, кричала, плакала. Но он вернулся через три дня с замороженными слезами на ресницах и веткой рябины в руке. И она открыла.
Она часто представляла её — ту, другую. Рисовала в воображении грубую, властную бабищу с тройным подбородком, которая пилит Дмитрия за каждую копейку. Это помогало. Но реальность, как всегда, оказалась беспощаднее.
Однажды, выйдя с работы, она увидела их. Дмитрий шёл под руку с молодой, изящной женщиной. Каштановые локоны выбивались из-под берета, щеки разрумянились от мороза, а глаза сияли таким светом, что Елена почувствовала физическую боль в груди. Она одарила мужа улыбкой, от которой у самого каменного истукана дрогнуло бы сердце. А он смотрел на неё с такой нежностью, какой никогда не дарил Елене. Когда они поравнялись с бабкой, продававшей увядшие астры, Дмитрий громко, чтоб слышала вся улица, воскликнул:
— Бери все цветы, мать! Для самой лучшей женщины на свете ничего не жалко!
Елена тогда чудом не упала в снег. Дома, в своей комнате в коммуналке, она устроила ему настоящий разнос с битьем посуды и истерикой. Он же оставался спокоен, как удав.
— Вера? — переспросил он, аккуратно собирая осколки в совок. — Лена, это спектакль. Она начала что-то подозревать. Её папенька хоть и далеко, но щупальца у него длинные. Я должен был сыграть роль.
Он говорил ещё долго, гладил её по голове, и глупая, влюбленная Лена снова растаяла.
Но вчера случилось то, что поставило точку.
В аптеку вошла Вера. Елена оцепенела, решив, что сейчас последует разоблачение, скандал. Но Вера, мило улыбнувшись, пожаловалась на кошку, которая отравилась неизвестно чем на улице. Елена, механически задавая вопросы, протянула ей лекарство. А когда Вера, расплатившись, повернулась к выходу, Елена заметила то, отчего кровь отлила от лица.
— Вы… вы в положении? — выдохнула она.
Вера обернулась, и её лицо осветилось внутренним светом.
— Да. Уже заметно? — она прижала руку к еще не слишком округлившемуся животу. — Мы с Дмитрием восемь лет ждали этого чуда. Восемь лет, вы представляете? И вот, когда кругом война и смерть, Бог дал нам новую жизнь.
— Поздравляю, — выдавила из себя Елена.
Вечером она нашла в ящике очередную синеватую записку. Руки дрожали, когда она её комкала. «Конец, — стучало в висках. — Пора».
Однако, подходя к подъезду, она заметила в ящике не только записку, но и край грубого, самодельного конверта. Письмо из деревни. От матери.
С матерью, Агриппиной Савельевной, они не разговаривали четыре года. Окончив ветеринарный техникум, Елена наотрез отказалась возвращаться в родное село и лечить колхозных буренок. Мать, женщина властная, не терпящая возражений, поставила ультиматум: либо ты дома, как мы договаривались, либо ты мне больше не дочь. Елена выбрала город. Её сестра, Клавдия, давно была замужем, нарожала троих детей и целиком зависела от материнской помощи. Елена не хотела такой судьбы.
Она поднялась в комнату, разорвала конверт. Внутри был неровный лист, вырванный из общей тетради.
«Дочка, Лена, пишу тебе сама, пока силы есть. Не ждала от тебя вестей и не надеялась. Да и не надо мне ничего. А только пришла пора прощаться. Хворь меня скрутила такая, что врачи сказали: готовься, Груня, к праотцам. Не хочу, чтоб вы с Клавкой потом гадали, где меня закапывать. Приезжай, проводи. Хоть и злая я на тебя, а кровь — не вода. Не поминай лихом. Мать».
Елена выронила письмо. Агриппина Савельевна никогда не жаловалась. Если она написала такое, значит, дело действительно дрянь.
Тут раздался стук. Дмитрий вошёл, как всегда, не дожидаясь приглашения.
— Здравствуй, милая.
— Раздевайся, Дима, и сразу уходи, — Елена стояла у окна, не поворачиваясь.
— Опять двадцать пять? Что случилось? Вера приходила к тебе?
— Приходила. Я видела её живот.
— Какой живот? У нас нет кошки, я же тебе говорил…
— Дурак ты, Дмитрий! — Елена резко обернулась. Глаза её были сухи, но горели ледяным огнём. — Она беременна. Твоя жена носит твоего ребенка. А ты мне тут про любовь до гроба рассказываешь?
Дмитрий побледнел. Он явно не знал. Или делал вид.
— Этого не может быть… Мы… у нас с ней давно ничего…
— Не важно. Это ничего не меняет. Я уезжаю.
— Куда?
— К матери. Она умирает. А ты иди к своей жене. И запомни: если я ещё раз увижу твою записку, я порву её и выброшу в форточку, даже не читая.
Она вытолкала его за дверь и прислонилась к стене. Мысли путались. Горечь от предательства смешивалась со страхом за мать. За окном завывала вьюга, заметая следы и дороги.
Дорога до села заняла почти сутки. С пересадками, с проверками патрулей, с ночевкой на вокзале в райцентре. Когда Елена сошла с попутной подводы на околице, уже смеркалось. Деревня встретила её запахом дыма, морозной тишиной и удивленными взглядами редких прохожих.
Первой, кого она встретила, была Фёкла, сожительница её покойного отца. Тот умер пять лет назад от воспаления легких, напившись на похоронах соседа. Фёкла с тех пор жила одна с их общим сыном Сашкой.
— Ленка? — баба всплеснула руками. — Глазам не верю! Приехала всё-таки?
— Здравствуйте, тётя Фёкла. Как вы? Как Саша?
— Да чего мы… Живём помаленьку. Малой растет, отцу помощник будет. А ты к матери?
— К ней. Что с ней, не знаете?
Фёкла поджала губы, оглянулась по сторонам и понизила голос:
— Пойдём ко мне, Лена. Нечего на морозе стоять. Расскажу я тебе всё, как есть. Неладно у вас там…
В доме Фёклы пахло кислыми щами и теплом от печки. Парнишка Сашка лет десяти с любопытством таращился на городскую тётку.
— Ешь давай, — Фёкла подвинула к ней миску с картошкой. — Дорога дальняя. А слушать будешь потом. История долгая.
Елена послушно взяла ложку, хотя кусок в горло не лез.
— Говорите, тёть Фёкл. Я уже большая.
— Ну, смотри… Мать твоя, Груня, баба, сама знаешь, с норовом. Когда Клавкиного мужа, Петра, на фронт забрали в сорок первом, она тут одна осталась с тремя мелкими. Клавка же тогда четвертым брюхатая ходила. Тяжело ей было. А тут ещё Петра убили… — Фёкла перекрестилась. — Похоронка пришла.
Елена замерла.
— А Клавдия? Что с Клавдией?
— А Клавдия… — Фёкла тяжело вздохнула. — Роды у неё трудные были. Ребёночек мёртвый родился, мальчик. Не выжил. А через неделю после этого — похоронка на Петра. Вот тут её и переклинило.
— Где она сейчас? — Елена уже знала ответ, но спросила.
— Нет её, Лен. Утопилась Клавка. В проруби, на Крещенье. Не выдержало сердце. Детей пожалела? А кого? Трёх сирот оставила: Машку, восьми лет, Пашку, шести, да Анютку, четыре года всего было.
Ложка со звоном упала на стол.
— А мать? Мать мне почему не сообщила? — Елена вскочила. — Почему я два года ничего не знала?
— А ты у неё спроси, — Фёкла поджала губы. — Я ей говорила: напиши Ленке, она же не зверь, приедет, поможет. А она: «Не дочь она мне больше. Городская шлюха, раз она семью побоку». Прости, Господи, её душу, но такие слова говорила — ужас. Она решила, что раз ты её ослушалась, значит, нет у неё больше дочери. И детей Клавкиных сама тащила. А какая она нянька? Грубая, злая. Всё ремнём учила. Девчонки заморённые ходили, Пашка и вовсе одичал.
— Где они сейчас?
— Так у матери твоей. Она ж тебя и позвала не просто так. Совесть, видать, проснулась. Помирать собралась — подумала, кому сироты достанутся? Никому. Она одна, я старая, у Петровых родителей своих восемь ртов. Вот и вспомнила про тебя.
Елена выскочила из дома Фёклы и побежала по знакомой с детства улице к материнской избе. Сердце колотилось где-то в горле, в глазах стояли слёзы злости, обиды и запоздалой жалости.
Мать сидела у окна. За два года она превратилась в старуху — осунувшаяся, с желтым лицом и провалившимися глазами. Рядом на лавке жались друг к другу трое чумазых детей. Старшая, Маша, смотрела испуганно и настороженно.
— Здравствуй, мама, — выдохнула Елена.
— Приехала, — голос Агриппины был сух и скрипуч. — Долго же ты шла.
— Мама, как ты могла? — Елена рухнула на колени перед матерью, забыв про гордость. — Как ты могла скрыть смерть Клавы?
— А ты бы приехала? — старуха качнула головой. — Ты же меня проклятой называла. Городская косточка. Тебе наши деревенские беды до лампочки.
— Это ты меня прокляла, мама! Ты сказала, чтоб я не возвращалась!
— Слово не воробей, — Агриппина закашлялась. — Ладно, не о том речь. Помираю я, Ленка. Вот, гляди.
Она протянула дочери бумажку — справку из районной больницы. Елена пробежала глазами строки, и у неё подкосились ноги. Рак. Запущенный, метастазы. Считаные недели.
— Что же ты раньше-то не лечилась?
— А когда мне? — усмехнулась мать. — То война, то дети, то хозяйство. Да и боялась я. Думала, само рассосётся. Не рассосалось. Ты это… не бросай их, — она кивнула на детей. — Моя вина. И Клавкина вина. А они не виноваты. Сама видишь, никому они не нужны, кроме тебя.
Елена оглянулась на племянников. Маша испуганно всхлипывала, Пашка смотрел волчонком, а маленькая Анюта сосала грязный палец и с любопытством разглядывала тётю в городском пальто.
Увольнение из аптеки далось легко — начальство только вздохнуло с облегчением, освобождая место для какой-нибудь эвакуированной. Елена собрала вещи, сдала комнату и уехала в село. Навсегда.
Мать угасала на глазах. Последние недели Елена, забыв про обиды, выхаживала её, как могла. Меняла бельё, поила отварами, сидела ночами. Дети помогали, чем могли: Маша носила воду, Пашка колол дрова, Анюта просто была рядом, согревая своим присутствием.
Агриппина Савельевна умерна тихо, во сне, на руках у старшей дочери. За день до смерти она открыла глаза, посмотрела на Елену ясным, чистым взглядом и прошептала:
— Прости меня, дочка. Дура я была старая.
— Я уже простила, мама, — ответила Елена, целуя её в холодный лоб.
Похоронили Агриппину на сельском кладбище рядом с могилой отца. Народу было мало — не любили её в деревне. Пришла Фёкла, председатель колхоза, да пара соседок. Поминки справили скромные, своими силами.
После похорон Елена осталась одна в пустом доме с тремя детьми. Маша, которой уже исполнилось десять, старалась помогать, но была слишком напугана. Пашка, семилетний сорванец, всё норовил сбежать на улицу и подраться с мальчишками. Анюта постоянно плакала и просилась к маме. Елене было тяжело. Но впервые в жизни она чувствовала, что делает что-то по-настоящему нужное.
Она устроилась ветеринаром в колхоз. Платили копейки, зато давали продукты. Научилась заново доить коров, лечить лошадей, ставить банки телятам. Руки огрубели, спина болела, но спать она ложилась с чувством выполненного долга.
В один из вечеров, когда дети уснули, к ней постучалась Фёкла.
— Лена, тут такое дело… Я в райцентр ездила, письмо тебе привезла. Странное.
Елена взяла конверт. Адрес был написан корявым почерком, обратный гласил: «Свердловская область, спецпоселение Н-ск, Петрову Николаю».
У Елены ёкнуло сердце. Петров Николай — муж Клавдии. Тот самый, на кого пришла похоронка.
Она разорвала конверт.
«Клава, здравствуй, это я, Коля. Пишу тебе из далека. Я живой. Попал в плен в сорок первом, раненый был, без сознания взяли. Потом лагерь, потом наши освободили. Теперь вот в фильтрации, проверяют. Пишу, не знаю, дойдёт ли. Как вы там? Как дети? Я как вспомню Машку, Пашку и Анютку, так сердце кровью обливается. Дождись меня, Клава. Я верю, что мы ещё увидимся. Твой муж, Николай».
Елена перечитала письмо три раза. Руки дрожали. Коля жив! Но Клавы уже нет. И как ему об этом написать? Как разбить сердце человеку, который прошёл ад, надеясь на встречу?
Она села писать ответ. Строчки давались тяжело.
«Николай, здравствуйте. Пишет вам Елена, сестра Клавдии. Получила ваше письмо. Обрадовалась, что вы живы. Но должна сообщить страшную весть. Клавдии нет в живых. Она умерла год назад. Не выдержала смерти вашего новорожденного сына и похоронки на вас. Простите меня за такие вести. Дети ваши живы и здоровы. Маша, Павел и Анна сейчас со мной, в доме матери. Я за ними смотрю. Мы вас ждём. Возвращайтесь, Николай. Вы им нужны».
Ответ пришёл через два месяца.
«Лена, спасибо за правду. Тяжело мне, но легче знать, чем гадать. Клаву я никогда не забуду. Но раз такое дело, выходит, вы теперь для моих детей как мать. Низкий вам поклон. Я добьюсь, чтобы меня выпустили. Там, на воле, разберёмся. Ждите. Коля».
Николай вернулся в октябре сорок пятого. Страна уже отгремела салютами Победы, но жизнь только начинала налаживаться. Он сошёл с поезда в райцентре и два дня добирался до села попутками. Елена увидела его издалека — исхудавшего, в старой гимнастёрке, с вещмешком за плечами.
— Коля! — она выбежала навстречу.
Он остановился, посмотрел на неё усталыми глазами.
— Здравствуй, Лена. Где они?
— Дома. Ждут. Машка тебя помнит, а Пашка с Анюткой — те. Я им говорила, что папка живой, с войны идёт.
В доме было прибрано, на столе — пироги. Дети жались друг к другу, разглядывая отца. Машка, уже почти подросток, бросилась ему на шею и разрыдалась. Пашка стоял в стороне, насупившись. Анюта спряталась за Еленину юбку.
Вечером, когда дети уснули, они сидели на кухне. Николай курил самокрутку, Елена пила чай.
— Спасибо тебе, Лена, — глухо сказал он. — Ты им жизнь спасла. Я в долгу не останусь.
— Ты о чём, Коль? Они мои племянники. Кровь родная.
— Родная, — он усмехнулся. — А мать родная их бросила, свекры отказались. Одна ты.
— Что теперь делать будешь? — спросила Елена.
— Работать. Восстанавливать хозяйство. Дом свой надо ставить, а то у брата моего, Сашки, своих семеро по лавкам, у него не потеснишься. Здесь пока поживу? Если позволишь.
— Живи, конечно. Дом большой.
Год пролетел незаметно. Николай устроился на лесопилку, по вечерам пропадал в мастерской, мастерил детям игрушки. Елена работала в колхозе. Они жили как соседи, как родственники, но постепенно Елена стала замечать на себе его взгляды. Тяжелые, мужские.
А потом начались разговоры на селе. «Снохач», «живет с шурином», «непорядок». Елена краснела, Николай хмурился.
В субботу вечером он пришёл пьяный. Впервые за всё время.
— Лен, давай поженимся, — выпалил он с порога. — Надоело всё. Люди языками мелят, а мне плевать. Ты хорошая. И дети тебя любят. Чего нам делить?
Елена опешила.
— Ты что, Коля? Опомнись! Я тебе кто? Свояченица. Нельзя так. Да и не люблю я тебя.
— А я тебя полюбил, — он шагнул к ней. — Ты красивая, сильная. Не чета некоторым…
— Не смей! — Елена отшатнулась. — Клава тебя любила, за тебя жизнь отдала, можно сказать. А ты… Пьян ты, иди проспись.
Он ушёл, хлопнув дверью. А через неделю объявил, что уезжает на заработки в Сибирь. Лес валить.
— Там деньги хорошие, — объяснял он детям. — Построю нам дом, вернусь. А вы тут с тётей Леной пока.
Елена вздохнула с облегчением. Но ненадолго.
Как только Николай уехал, в доме объявился его брат Сашка с женой Нюркой и тремя детьми.
— Пустите пожить, — заявила Нюрка, входя без стука. — У нас там ремонт, а тут места много. Вы же не прогоните родственников?
Елена растерялась. Место и правда было. Но началось такое, что волосы дыбом.
Сашка с Нюркой оккупировали лучшую комнату, детей своих почти не контролировали, и те обижали Машу, Пашку и Анюту. Нюрка командовала, как в своем доме, заставляла девчонок стирать на всю ораву, а Пашке надавала подзатыльников за то, что тот не уследил за их младшим.
— Вы чего творите? — возмутилась Елена через неделю. — Это дом моей матери!
— А ты кто такая? — окрысилась Нюрка. — Приживалка! Николаеву жену строишь? Не вышло — он сбежал. Вот и вали в свой город, пока цела.
Елена сдержалась, но решила не уступать. Она сходила к председателю, тот пригрозил Сашке выселением. Те затаили обиду, но притихли.
А потом пришло письмо от Николая. Елена вскрыла конверт и обомлела.
«Лена, я тут встретил женщину. Хорошая, добрая, одинокая, муж на фронте погиб. Мы решили жить вместе. Я возвращаться не планирую. Детей… ну, ты за ними смотри. Я тебе доверяю. Пришли мне бумаги какие-нибудь, отказ от родительских прав, чтоб ты опеку оформила. А мне так спокойней будет. И вам легче. Прости, если что не так. Коля».
Елена прочитала письмо вслух Маше, которая уже всё понимала. Девочка заплакала.
— Тётя Лена, он нас бросил? Как мама?
— Не плачь, — Елена обняла её. — У вас есть я. И больше я вас никому не отдам.
Она оформила опеку. Сашка с Нюркой, поняв, что поживиться здесь нечем, собрали манатки и уехали. В доме снова стало тихо. Только теперь навсегда.
ЭПИЛОГ
1956 год
В доме пахло пирогами и хвоей. За окнами мела метель, но внутри было жарко натоплено и уютно. Елена, которой шёл уже четвёртый десяток, хлопотала у печи. Рядом вертелась её двухлетняя дочка Катенька.
— Мам, а дядя Коля приедет? — спросила вошедшая с мороза Анюта, уже двенадцатилетняя стройная девочка с косичками.
— Не приедет, Аня. Он теперь далеко, — Елена вздохнула. — У него своя жизнь.
Николай прислал письмо год назад. Жена его родила двойню, просил прощения, но возвращаться не собирался. Дети, услышав это, даже не расстроились. Для них отцом уже давно стал другой человек.
Иван Степанович, фельдшер из местной амбулатории, появился в их жизни три года назад. Тихий, интеллигентный мужчина, эвакуированный из Ленинграда, потерявший там всю семью. Он пришёл лечить Пашку, который сломал руку, упав с дерева, и как-то незаметно остался. Сначала на час, потом на вечер, потом навсегда.
Они поженились в пятьдесят третьем. Иван был добр к детям, никогда не повышал голос, не делил на своих и чужих. Для него Маша, Пашка и Анюта сразу стали родными.
В комнату вошёл высокий юноша в военной форме. Пашка, которому уже исполнилось семнадцать, готовился к поступлению в лётное училище.
— Мам, я на почту сбегаю, — крикнул он. — Может, вызов пришёл.
— Беги, сынок.
— И мне письмо захвати! — крикнула из своей комнаты Маша. Она заканчивала педучилище в райцентре и приехала на выходные.
Пашка вернулся через полчаса, сжимая в руке конверт.
— Мам, тебе. Из города.
Елена вытерла руки о фартук, вскрыла конверт. Внутри была тонкая синеватая бумага. Те самые листочки, которые она не видела много лет. Почерк был тот же, но строчки прыгали, словно рука дрожала.
«Лена. Прости меня. Я всё понял. Вера умерла два года назад, от туберкулеза. Дочка наша растёт у её родителей. Я остался один. Вспоминаю тебя каждый день. Я был дурак, трус, подлец. Я потерял тебя. Если сможешь простить — ответь. Твой Дима».
Елена долго смотрела на письмо. Потом медленно, аккуратно разорвала его на мелкие кусочки и бросила в печку. Бумага вспыхнула ярким пламенем и через секунду превратилась в пепел.
— Кто это, мам? — спросила заглянувшая на кухню Анюта.
— Так, — Елена улыбнулась и погладила дочку по голове. — Привет из прошлой жизни. Садись, пироги стынут.
Вечером, когда дети разбрелись по комнатам, Иван обнял Елену за плечи.
— Ты грустная сегодня.
— Нет, Ваня. Не грустная. Я счастливая. Просто иногда вспоминаю, какой длинной была дорога сюда.
— Длинной, но правильной, — он поцеловал её в висок. — Ты у меня молодец.
За окнами выла вьюга, заметая старые следы, а в доме было тепло и светло. Маша писала курсовую, Пашка читал учебник по аэродинамике, Анюта возилась с младшей Катенькой, а Елена с Иваном пили чай и смотрели на спящую в люльке годовалую Ванюшу — их общего сына.
И никто из них ни разу не пожалел о том, как сложилась их жизнь. Потому что это была их жизнь. Выстраданная, трудная, но настоящая.
А на кладбище за околицей, под старой берёзой, лежали рядом Агриппина Савельевна и Клавдия. Им обеим было покойно. Они знали: их девочки в надёжных руках. Их девочка всё сделала правильно.
Конец.
