Маньяк в акушерском отделении: за что казнили юную санитарку в Чехословакии
13 апреля 1961 года — рассвет новой эры.
Мир замер в восторге от первого полета человека в космос. На обложках газет всех континентов — сияющий портрет Юрия Гагарина, героя, покорившего звёзды. Человечество ликовало, будто само стало немного бессмертным.
А в это самое утро, в глухой камере женского отделения тюрьмы Праги, в Чехословакии, 24-летняя Мария Фикачкова скончалась на петле. Её жизнь оборвалась на рассвете, когда весь мир праздновал победу над гравитацией.
Она стала последней женщиной, казнённой в Чехословакии.
С 1945 года здесь были повешены 65 женщин. Большинство — в первые годы после войны, когда страна, израненная оккупацией, жаждала справедливости — или мести. На эшафоты вели тех, кто сотрудничал с нацистами. В основном — судетских немок, чьи семьи веками жили в приграничных районах, но чьи имена теперь звучали как предательство.
До Второй мировой войны в Чехословакии проживало более двух миллионов этнических немцев— каждый пятый житель страны. Их дома тянулись вдоль границы с Германией и Австрией, в живописных долинах Судет. Именно здесь Гитлер, под предлогом «защиты своих соотечественников», получил зелёный свет от западных держав на Мюнхенском сговоре 1938 года. Сначала — Судеты. Затем — вся Чехословакия.
Судетские немцы, в массе своей, приветствовали гитлеровские войска как освободителей. А когда война закончилась, пришёл расчёт.
Конфискации. Изгнания. Суды.
Более двух миллионов немцев были высланы в руины послевоенной Германии. Их имущество — национализировано. Их имена — вычеркнуты из истории.
В этом вихре ненависти и боли родилась Мария Шмидлова — будущая Фикачкова.
Родилась она в сентябре 1936 года в Сушице — городе на границе Судет. После Мюнхенского сговора он остался в Чехословакии, но лишь ненадолго. В марте 1939-го и он стал частью Третьего рейха, превратившись в крошечный кусочек оккупированной Богемии.
Её отец — судетский немец по имени Шмидт — сменил фамилию на чешскую форму: Шмидлов. Мать — чистокровная чешка. После 1939 года отец сотрудничал с оккупационной администрацией. Это спасло семью от бедности — на время.
Но в 1945-м всё рухнуло. Дом конфисковали. Отец, успевший умереть от цирроза печени, избежал суда и лагерей. Мать с детьми остались одни — в нищете, презрении и позоре.
Мария росла в мире, где её называли «дочерью предателя». В школе — насмешки, в классе — бойкот. Полукровка. Нечистая. Нежеланная.
Они жили в своём же доме — но теперь он принадлежал государству. Им выделили угол, как милостыню.
Мария закончила школу, затем медицинское училище. В 1957 году стала медсестрой в родильном отделении больницы Сушицы. Вышла замуж, взяла фамилию мужа — Фикачкова. Жила в одном доме с матерью и психически больным старшим братом. Детей не было.
На работе её хвалили.
«Отзывчивая, добросовестная, профессионал», — писали в характеристиках.
За несколько дней до ареста её даже рекомендовали на должность старшей медсестры. В 23 года — серьёзное признание.
Но за этой маской — кипела тьма.
Дома царили бури. Муж — пьяница, мать — истеричка, брат — опасный псих, нападавший на сестру. Скандалы. Драки. Слёзы.
А в родильном отделении — кошмар.
Мария ненавидела детей. Особенно новорождённых. Их плач резал ей нервы, как нож. Она не хотела работать с младенцами — её направили по распределению. И вот она, каждую смену, среди криков, слёз и беспомощных телечек, чувствовала, как внутри растёт ярость.
И она выпускала её.
Когда никто не видел — она била.
Толкала. Трясла. Крутила. Ударяла.
20 сентября 1959 года — первый задокументированный случай. Но, скорее всего, это был уже не первый. Возможно, с первых дней её работы.
У младенцев — оторванные уши, вывихнутые руки, переломы черепа, синяки по всему телу. Некоторые — навсегда остались инвалидами.
А больничное руководство?
Оно заметало следы.
Травмы фиксировались, но расследований не было. Кто мог подумать, что среди них — мстительная фурия, превратившая родильное отделение в камеру пыток?
Ошибки. Небрежность. Недосмотр.
Так объясняли увечья.
Покалеченные дети — «подлеченые» и тихо возвращённые родителям, ничего не подозревавшим.
Из-за оторванного уха новорождённой девочки Марии Фикачковой пришлось написать объяснительную. Она спокойно, почти с достоинством, сослалась на «несчастный случай». Никаких последствий. Никаких взысканий. Ни одного вопроса.
Как будто в родильном отделении каждый день не происходило чудовищное.
Сколько всего нападений совершила она — наверное, уже никогда не узнают. Но логика и масштабы ужаса говорят сами за себя: речь идёт о десятках, если не сотнях актов жестокости.
Не менее 10 младенцев, выписанных из роддома Сушице, умерли в первые недели и месяцы жизни. Причина — загадочные, «необъяснимые» травмы: разрывы внутренних тканей, повреждения мозга, переломы черепа. Врачи пожимали плечами. Родители рыдали. А система молчала.
В обвинительном заключении — всего пять эпизодов. Два — со смертельным исходом. Только те, в которых Фикачкова, сломленная уликами, дрогнула и созналась. Остальное — тень. Недоказуемое. Похороненное под ложью, безразличием и страхом.
Но один из этих эпизодов — особенно жуткий.
Малышка, на которую она напала, не плакала. Не мешала. Не раздражала.
Но её мать была дочерью начальника горкома — того самого чиновника, который в 1945 году поставил подпись под приказом о конфискации дома семьи Шмидловых. Именно он, с презрительной усмешкой, вогнал их в нищету, а потом снял с них же часть жилья, как будто издеваясь над падением.
И вот теперь его внучка лежала в пелёнках под присмотром Марии.
Это был не приступ ярости.
Это была месть.
Холодная. Осознанная.
Первый удар — по голове. Лёгкий. Не смертельный. Но символический.
Через четыре дня — второй. Уже с расчётом.
25 февраля 1960 года девочка умерла.
Патологоанатом, вскрывая тело, обнаружил тяжелейшие черепно-мозговые повреждения — следы насилия, которые никто в роддоме «не заметил» при выписке.
В тот же день в больнице появились следователи.
На следующее утро Мария Фикачкова была арестована прямо на рабочем месте — в белом халате, с шприцем в кармане, с глазами, в которых больше не было маски.
Дело засекретили.
Как и статистику.
Как и позор.
Но правда, как пуля, пробивает время.
Только в XXI веке стали известны ужасающие цифры: с 1957 по 1959 год родильное отделение больницы в Сушице возглавляло мрачный рейтинг Чехословакии — по смертности новорождённых.
Процент летальных исходов был в разы выше, чем в любом другом медучреждении страны.
А что сделали с теми, кто это допустил?
Никого не уволили. Никого не понизили.
Никто не понёс ответственности.
Только одна женщина — Мария Фикачкова — заплатила всем.
Сегодня чешские журналисты, историки, криминалисты называют её по-разному:
«Чудовище в белом халате».
«Ангел смерти в родильной палате».
«Самый страшный серийный убийца в истории Чехословакии».
Не террорист.
Не нацист.
Не политический палач.
А медсестра, чья душа сгорела в огне предательства, презрения и боли — и превратилась в холодный, методичный инструмент мщения.
Она убивала не ради удовольствия.
Она убивала — чтобы наказать мир, который сломал её.
И в этом — вся ужасающая трагедия.
Она была жертвой.
И она была палачом.
И в тишине пражской камеры, 13 апреля 1961 года, когда весь мир смотрел на звёзды,
одна из самых мрачных глав человеческой жестокости закрылась петлёй.
