В маленькой Сосновке пахнет парным молоком и тишиной. Лешка бережно хранит ножик, подаренный чужим человеком. Ждал отца всю войну и еще семь лет после. А когда отец наконец приехал, чтобы забрать его в город
1946 год, село Сосновка
Тишина стояла над Сосновкой особенная — густая, словно мед прошлогодний. Даже ветер не решался тревожить ветви старых тополей, что выстроились вдоль единственной улицы. Где-то далеко, за лесами и полями, еще слышались отголоски прошедшей войны, но здесь, в глубине российской земли, жизнь текла размеренно и тихо, как воды неспешной реки Воронки.
На завалинке дома № 12 сидел мальчуган лет семи и сосредоточенно строгал ножиком щепку. Получалось у него неважно — щепка то и дело норовила выскользнуть, а ножик, великоватый для детской ладони, то и дело задирал кору в ненужном месте. Но мальчик упрямо продолжал свое дело, изредка посапывая и поправляя сползавшую на глаза русую челку.
— Лешка, чертенок, куда запропастился? — раздался из дома звонкий женский голос. — Иди вечерять!
— Иду, мам! — откликнулся мальчик, но с места не сдвинулся. Он еще немного повертел в руках изуродованную щепку, вздохнул и, размахнувшись, закинул ее в крапиву, густо разросшуюся под забором.
В сенях пахло парным молоком и свежим хлебом. Алексей, или просто Лешка, как звали его домашние, прошел в горницу, где за большим столом уже сидели дед Макар с бабкой Настасьей, мать и младшая сестренка Клавдия, которую все звали Клава — курносая девчушка трех лет от роду.
— Опять щепки стругал? — строго спросил дед Макар, поглядывая на внука поверх очков. — Я тебе говорил: ножик — не игрушка.
— Я не играл, деда, — насупился Лешка. — Я лошадку хотел вырезать. Как ты учил.
— Лошадку, говоришь? — Дед смягчился, но для порядка покачал головой. — Из кривой палки лошадка не выйдет. Завтра покажу, какую деревину выбирать. А теперь садись, остывает все.
Лешка забрался на лавку, придвинул к себе миску с дымящейся картошкой и, подув на нее, спросил вдруг, будто между прочим:
— Мам, а мой папка хороший?
В горнице стало тихо. Даже ложка в руках Клавы замерла на полпути ко рту. Анна — мать Лешки — подняла глаза на сына, потом быстро перевела взгляд на отца, словно ища поддержки.
— Хороший, — ответила она не сразу, и голос ее дрогнул чуть заметно. — А почему спрашиваешь?
— Да так, — пожал плечами Лешка, старательно разминая картошку вилкой. — У Кольки Фролова отец с войны вернулся. Всем гостинцев привез. И сахару кусок дал. А Колька хвастается, что теперь они с отцом на рыбалку ходить будут.
— Вернулись многие, — осторожно произнес дед Макар, откладывая ложку. — Слава богу, что живыми остались.
— А мой где? — Лешка поднял глаза на деда. В них не было требовательности или каприза — только недоумение. — Он что, насовсем ушел?
— Лешенька, — Анна отодвинула свою миску и подалась вперед, к сыну, — мы же тебе говорили. Папа твой… он далеко. У него работа такая. Он обязательно приедет.
— Когда? — В голосе мальчика прорезалось нетерпение.
— Скоро, наверное, — тихо ответила мать и отвела взгляд в сторону.
Лешка нахмурился. Он уже достаточно большой, чтобы понимать: «скоро» у матери с бабушкой тянется бесконечно. В прошлом году, когда он только пошел в школу, она тоже говорила «скоро». И позапрошлым летом, когда Колька Фролов на спор нырнул с парома и чуть не утонул, а Лешка за ним прыгнул, спасать — тогда ему было пять, и он еще не умел плавать, но полез, потому что Колька друг, и тогда мать плакала и тоже говорила: «Папа бы тобой гордился, он скоро приедет». И ничего.
— А врут они все, — шептал Лешка вечером, лежа на своей лежанке за печкой и глядя в потолок. — И мамка, и бабка с дедом. Никто не скажет про папку ничего.
Он слышал обрывки разговоров. Иногда, когда взрослые думали, что он спит, или когда разговаривали шепотом в сенях, до него долетали слова. «Бросил», «непутевый», «городские соблазны». Особенно запомнилось Лешке слово, которого он не понял, но запомнил намертво: «шалопутный». Дед Макар так говорил, когда думал, что внук не слышит. И мать тогда заплакала, а бабка Настасья зашикала на деда.
— Вот еще, — шептал Лешка в подушку, — бросил… А меня он не бросал! Я же его сын! Он ко мне приедет! Обязательно приедет!
В темноте ночи, за тонкой дощатой перегородкой, Анна тоже не спала. Она лежала на кровати, глядя в окно, за которым колыхалась ветка старой яблони, и вспоминала. Вспоминала так часто, что уже устала от этих воспоминаний, но ничего не могла с собой поделать.
Часть вторая. Предыстория
Семнадцать лет — это так давно и так недавно. Тогда, в тридцать седьмом, ей казалось, что жизнь только начинается и впереди — одно лишь счастье.
Дмитрий Горелов появился в Сосновке как-то незаметно. Приехал к бабке, которая жила на отшибе, у самого леса. Городской, красивый, в хромовых сапогах и с гармонью наперевес. Бабка Полина, царствие ей небесное, все звала его Димкой, а он улыбался — белозубо, открыто, так что у сосновских девок дух захватывало.
— Ты, Маня, поглядывай, — говорила тогда мать, Настасья, дочери. — Красивый-то он красивый, а что толку? Красота не кормит.
— Мам, он в городе на заводе работает! У него специальность! — возражала Анна, вспыхивая румянцем. — Он обещал показать мне город. Там трамваи ходят, дома каменные…
— Город, — ворчал отец, Макар Ильич, откладывая в сторону газету. — Были мы в этом городе. Духота, суета, люди как муравьи бегают. А у нас тут — природа, земля, дело живое.
— Пап, ты просто не понимаешь!
И правда, не понимал Макар Ильич, как можно променять тихую Сосновку, с ее раздольными полями и прозрачными реками, на душный каменный мешок. Но спорить с дочерью не стал — видел, что влюблена девка по уши.
Дмитрий ухаживал красиво. То платочек привезет городской, то ленту в косу вплетет, то конфету даст — редкую, в блестящей обертке, от которой по всему рту разбегалось непривычное сладкое тепло. А уж как он пел! Под гармонь его песни лились — и грустные, про разлуку, и веселые, плясовые. Вся Сосновка сбегалась слушать, когда Дмитрий брал в руки гармонь.
— Золотой парень, — судачили соседки. — И работящий, вона как бабке Полине огород вспахал, забор поправил.
— Работящий, да не наш, — вздыхала бабка Агафья, самая старая в селе. — Ветром его носит, легкий он. Таким на одном месте не сидится.
Анна тогда не слушала старухиных причитаний. Какая разница — легкий, тяжелый? Главное, что любит. Главное, что глаза у него горят, когда он на нее смотрит.
Осенью, перед самым отъездом Дмитрия в город, случилось то, о чем Анна потом будет жалеть долгие годы. Но тогда, в тумане любви и юной беспечности, она не думала о последствиях.
— Я вернусь, Маня, — шептал он ей в ночи, прижимая к себе. — Вот устроюсь получше, комнату сниму, и приеду за тобой. Свадьбу сыграем — на всю округу!
— А если… — Анна запиналась, не решаясь вымолвить. — Если дитя случится?
— Что ж, — Дмитрий засмеялся легко и радостно, — значит, так тому и быть. Я своего не брошу. Неделю-другую — и я здесь.
Но недели сменялись месяцами, а Дмитрий не ехал. Бабка Полина, к которой Анна прибегала чуть ли не каждый день, только руками разводила:
— Не знаю, девонька, не докладывается. Пишет редко, все дела у него. Работа, говорит, ответственная. На складе теперь служит, продукты распределяет.
Отец Макар, узнав о беременности дочери, посерел лицом, но не стал браниться. Только обнял ее крепко и сказал:
— Не горюй, дочка. Поедем в город сами. Найдем этого соловья, потолкуем по-мужски.
Они ездили дважды. В первый раз Дмитрий встретил их с распростертыми объятиями, клялся в любви, обещал приехать, как только получит отпуск. Во второй раз — через полгода, когда Анна уже донашивала Лешку — его не застали. Соседи по коммунальной квартире сказали, что съехал Дмитрий, адреса не оставил, а где теперь работает — неизвестно.
— Хватит, — отрезал Макар Ильич, когда Анна залилась слезами прямо на улице. — Не смей по нему убиваться. Не стоит он твоей слезинки.
— А как же Лешка? — шептала Анна. — Как же он без отца?
— А никак, — твердо сказал отец. — Не будет у Лешки этого отца. Живой он или нет — нам теперь все едино. Мы его сами вырастим, и дедом ему я буду, и отцом тоже. Не хуже городского вырастим.
Рожала Анна тяжело, но когда акушерка положила ей на грудь маленький теплый комочек, все боли забылись. Лешка — назвали в честь прадеда — родился крепеньким, здоровым, с темным пушком на голове и удивительно спокойным взглядом.
— Мамин ты, мамин, — шептала Анна, глядя на сына. — И ничей больше.
Но через два года Дмитрий объявился снова. Приехал как ни в чем не бывало — с подарками, с улыбкой, с обещаниями. Лешка, который до этого видел отца лишь однажды, грудным, конечно, ничего не помнил. Но к незнакомому мужчине потянулся сразу — видно, кровь сказалась.
— Сынок! — воскликнул Дмитрий, подхватывая мальчика на руки. — Какой же ты большой! Красавец! Весь в меня!
Макар Ильич стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел на несостоявшегося зятя исподлобья. Хотелось вышвырнуть его вместе с подарками, но Лешка так радостно смеялся, так тянулся к отцу, что рука не поднялась.
— Проходи, — коротко бросил Макар. — Раз приехал.
Дмитрий пробыл в Сосновке три дня. Играл с Лешкой, помог по хозяйству, разговаривал с Анной ласково и предупредительно, будто и не было двух лет молчания. А перед отъездом подошел к Макару:
— Вы уж не гоните меня, Макар Ильич. Я понимаю, виноват. Но сын он мой, кровь моя. Я буду приезжать, обещаю.
— Сколько раз ты уже обещал? — спросил Макар устало.
— Теперь по-другому будет, — горячо зашептал Дмитрий. — Я место хорошее получил, завскладом теперь. Могу и помочь, и продуктами, и вещами. Только не лишайте меня сына.
Макар молчал долго, потом кивнул:
— Приезжай. Только парня не обманывай. Он тебя ждать будет.
Дмитрий приезжал еще несколько раз. Раз в полгода, иногда реже. Привозил гостинцы, игрушки, обновки. Лешка расцветал, когда отец появлялся на пороге, и подолгу не мог успокоиться после его отъезда. А потом началась война.
Часть третья. Военное лихолетье
Война ворвалась в Сосновку не взрывами и пожарами — до линии фронта было далеко. Она пришла похоронками, которые одна за другой падали в почтовый ящик сельсовета, горьким воем вдов и материнскими слезами. Из сорока мужиков, ушедших на фронт из Сосновки, вернулись только двенадцать.
Дмитрий не вернулся. Да он и не уходил — пришло извещение, что как работник продовольственного склада он имеет бронь и будет трудиться в тылу. Анна, прочитав эту бумагу, долго смотрела на нее, потом аккуратно сложила и спрятала в сундук.
— Не приедет он, — сказала она отцу глухо. — Теперь тем более не приедет. Чего ему здесь делать?
— А ты рада? — спросил Макар осторожно.
— А чего мне радоваться? — Анна пожала плечами. — Я уж и забывать стала. Лешка вот только…
Лешка ждал. Каждый день, просыпаясь, он спрашивал: «Папа не приехал?». Каждый вечер, засыпая, шептал: «Папа завтра приедет». Он не понимал, почему у Кольки Фролова отец пришел с фронта без ноги, но живой, а его отец, живой и здоровый, где-то там, в городе, за сотни верст, не едет к нему.
— Он воюет, — объяснял Лешка сам себе. — Он на войне, просто никто не знает. У него задание секретное.
Так легче было верить.
В сорок четвертом, когда война уже катилась на запад, Дмитрий приехал. Похудевший, с темными кругами под глазами, но все такой же улыбчивый. Привез целый мешок продуктов — тушенку, сахар, даже шоколад, которого Лешка отродясь не пробовал.
— Сынок! — Он схватил Лешку в охапку, закружил. — Как же ты вырос-то! Герой! Помогаешь деду?
— Помогаю, — ответил Лешка, и голос его дрогнул. Он так долго ждал, так долго представлял эту встречу, что теперь, когда отец стоял перед ним, слова куда-то пропали.
— Я ненадолго, — предупредил Дмитрий Макара. — Работа, сам понимаете. Но как война кончится — обязательно приеду. Заберу Лешку в город покататься, все ему покажу. Пусть знает, где его отец живет.
Макар промолчал. Он уже не верил ни единому слову.
Дмитрий уехал через два дня. На прощание обнял Лешку, шепнул что-то на ухо и долго махал рукой с подводы, пока та не скрылась за поворотом.
— Приедет? — спросил Лешка у деда.
— Посмотрим, — уклончиво ответил Макар. — А ты, внук, на него особо не надейся. Ты на себя надейся. И на нас.
— Но он же обещал, — упрямо тряхнул головой Лешка. — Он мой папка. Он не может обманывать.
Макар вздохнул, погладил внука по голове и пошел в сарай — надо было задать корму скотине. А Лешка еще долго стоял у калитки, глядя на дорогу, уходящую в лес, туда, где скрылась подвода.
Часть четвертая. Новый человек
В сорок пятом, когда отгремели победные салюты и страна начала потихоньку залечивать раны, в Сосновке появился новый учитель. Звали его Валентин Сергеевич Пряхин, и был он из соседнего райцентра, куда вернулся после госпиталя. На фронте Валентин Сергеевич потерял руку — левую, до локтя, и сначала сильно переживал, что теперь никому не нужен.
В Сосновке его приняли тепло. Школа — старая, двухэтажная, с облупившейся краской на стенах — давно ждала учителя. Прежний погиб под Сталинградом, и дети учились кое-как, у кого что осталось от прошлых лет.
— Хороший мужик, — говорил Макар Ильич, возвращаясь с собрания. — С головой. И детям подход знает. Надо бы его пригласить, познакомиться. Соседи все-таки.
— Пригласи, — согласилась Анна равнодушно.
Ей тогда было не до знакомств. Лешка совсем от рук отбился — огрызался, грубил, в школу ходил через пень-колоду. Все из-за отца, из-за того, что нет никаких вестей, а ждать уже нет сил. Анна видела, как мучается сын, и сердце ее разрывалось, но чем помочь — не знала.
Валентин Сергеевич зашел как-то в субботу, попросил соли — своя, мол, кончилась, а в сельпо завоз только в понедельник. Анна вынесла, разговорились. Учитель оказался простым в общении, без городской спеси, и говорил негромко, с какой-то особенной, успокаивающей интонацией.
— Слышал я про вашего Лешу, — сказал он, принимая соль. — Хороший парень, способный. Но неприкаянный какой-то. Будто не здесь он, а где-то далеко.
— Тоска по отцу, — вздохнула Анна. — Ждет его. Уже сколько лет ждет.
— А отец где?
— В городе. На складе работает. — Анна отвела глаза. — Приезжает редко. Обещает много, делает мало.
Валентин Сергеевич понимающе кивнул, ничего не сказал, только поглядел на Анну внимательно, с сочувствием. И ушел.
А через неделю пришел снова — уже не за солью. Принес Лешке книжку — «Робинзон Крузо», с картинками.
— Это тебе, — сказал он мальчику, который встретил его настороженно, исподлобья. — Читал?
— Не, — буркнул Лешка, но книжку взял, бережно, двумя руками. — А про что?
— Про человека, который остался один на острове. И выжил. И дом построил, и хозяйство завел, и друга себе нашел.
— А его не бросили? — спросил Лешка вдруг. — Ну, те, кто мог бы приехать? Не бросили?
Валентин Сергеевич задумался, потом ответил серьезно, как взрослому:
— Его корабль разбился. И никто не знал, что он жив. А он не ждал спасателей, он сам себе жизнь строил. Вот что главное.
Лешка задумался, покрутил книжку в руках, потом поднял глаза на учителя:
— А вы почитаете со мной? Я не все слова знаю.
— Почитаю, — кивнул Валентин Сергеевич. — Приходи завтра после уроков в школу. У меня там и чай есть, и печка теплая.
Так и началась их дружба. Лешка ходил к учителю чуть ли не каждый день — то книжки читать, то помогать по хозяйству, а то и просто сидеть, слушать, как Валентин Сергеевич рассказывает о войне, о городах, в которых бывал, о людях, которых встречал. И понемногу Лешка оттаивал.
— Дядя Валентин, — спросил он однажды, — а у вас дети есть?
— Нет, Леша, — ответил учитель тихо. — Не успел. Сразу после свадьбы на фронт ушел. А жена не дождалась.
— Как это — не дождалась?
— По-разному бывает, — Валентин Сергеевич отвернулся к окну. — Война людей меняет. Кого на героев, кого… по-другому.
Лешка помолчал, потом подошел и тронул учителя за рукав:
— А вы не горюйте. Вы хороший. У вас еще все будет.
Валентин Сергеевич обернулся, посмотрел на мальчика долгим взглядом и улыбнулся:
— Спасибо, Леша. Может, и будет.
Вскоре по селу поползли слухи: учитель-то к Анне захаживает, да не просто так, а с подарками. Кому какое дело? Но бабы на лавках судачили, мужики поглядывали хмуро. Макар Ильич сначала насторожился, но, приглядевшись к Валентину Сергеевичу, одобрил:
— Дельный мужик. И к Лешке подход нашел. Это дорогого стоит.
Анна и сама не заметила, как привязалась к тихому учителю. С ним было легко, спокойно, надежно. Он не обещал золотых гор, не говорил громких слов, но каждое его дело, каждое слово было искренним, настоящим.
— Выходи за меня, Анна, — сказал он однажды вечером, когда они сидели на крыльце и смотрели на закат. — Я понимаю, не красавец, без руки. Но я тебя и Лешку в обиду не дам. И детей наших, если Бог даст, тоже.
Анна молчала долго. В голове проносились мысли: а как же Дмитрий? А вдруг вернется? А Лешка — примет ли?
— Лешка, — прошептала она. — Он… он отца ждет. Он может не понять.
— Я не тороплю, — мягко сказал Валентин Сергеевич. — Я подожду. Сколько надо, столько и подожду. И Лешку неволить не стану. Будет звать дядей Валентином — и ладно.
Они поженились через полгода. Тихо, без свадьбы, расписались в сельсовете и поставили самовар для самых близких. Лешка на свадьбе сидел хмурый, но когда Валентин Сергеевич подарил ему настоящий складной нож, с костяной рукояткой, лицо мальчика просветлело.
— Спасибо, — буркнул он и спрятал нож в карман.
— Ты это… — Валентин Сергеевич присел перед ним на корточки. — Я тебе не отец, Леша. И отцом называть не прошу. Но если что надо будет — ты только скажи. Я рядом.
Лешка кивнул, но ничего не ответил.
Часть пятая. Выбор
Шли годы. Лешка рос, из угловатого подростка превращаясь в статного юношу. Он по-прежнему жил то у матери с отчимом, то у деда с бабкой, но все больше времени проводил в доме Валентина Сергеевича. Отчим учил его столярному делу, брал с собой на рыбалку, рассказывал о книгах, о жизни. И понемногу Лешка начал называть его «тять», сначала робко, потом все увереннее.
А Дмитрий все не ехал. Иногда, раз в год или реже, появлялся на пороге — постаревший, с проседью в волосах, но все с той же белозубой улыбкой. Привозил подарки, обнимал Лешку, говорил, как скучал, и снова исчезал. Лешка уже не плакал после его отъездов — только ходил несколько дней задумчивый и молчаливый.
— Не мучайся ты, — говорил Валентин Сергеевич. — Какой есть — такой есть. Ты его не переделаешь.
— А я и не мучаюсь, — отвечал Лешка. — Просто… непонятно мне. Зачем приезжает, если все равно уезжает?
— Может, любит по-своему. — Валентин Сергеевич вздыхал. — Любовь разная бывает.
В пятьдесят третьем, когда Лешке уже пошел семнадцатый год, Дмитрий приехал с неожиданным предложением:
— Поехали со мной, сынок! В городе техникум открылся, будешь на шофера учиться. Специальность хорошая, везде нужна. И жить у меня будешь, в комнате. Познакомишься с дедом, с бабкой. Они уже старенькие, повидать тебя хотят.
Лешка замер. Город, техникум, новая жизнь — об этом он мечтал тайком, не признаваясь даже себе. Но с другой стороны — мать, отчим, дед с бабкой, Сосновка, река, лес…
— Дай подумать, — попросил он.
Думал Лешка три дня. Ходил по знакомым с детства тропинкам, сидел на берегу Воронки, смотрел, как течет вода, и слушал тишину. Вечерами разговаривал с Валентином Сергеевичем — о жизни, о будущем, о том, что такое правильный выбор.
— Ты главное пойми, Леша, — говорил отчим. — Не место красит человека, а человек место. Можно и в городе душой зачерстветь, и в деревне счастье найти. Ты сердцем решай. Оно не обманет.
Мать плакала тайком, но виду не показывала. Дед Макар хмурился и молчал, только гладил внука по плечу, когда тот проходил мимо.
— Не уезжай, Леш, — просила Клавдия, младшая сестренка, которой уже исполнилось десять. — А кто меня на реку водить будет? Тятька с одной рукой не умеет лодку отвязывать.
— Научу, — улыбнулся Лешка. — Не маленькая уже.
Но на душе скребли кошки.
В последний вечер перед отъездом, когда вещи были собраны, а подвода заказана на утро, Лешка вышел на крыльцо. Ночь стояла звездная, тихая. Где-то вдалеке лаяли собаки, пахло цветущей черемухой.
— Не спится? — раздался голос за спиной.
Валентин Сергеевич вышел на крыльцо, присел рядом на ступеньку, закурил.
— Не спится, — ответил Лешка. — Думаю.
— О чем?
— Обо всем. О вас. О мамке. О деде. О том, как я тут без вас буду.
— А мы без тебя, — усмехнулся отчим. — Тоже, знаешь, не сахар. Привыкли мы к тебе, Леша.
Помолчали. Где-то ухнула сова, ей откликнулась другая.
— Дядь Валентин, — позвал Лешка несмело. — А можно я вас папой буду называть? Не при отце, а вообще? Для себя?
Валентин Сергеевич поперхнулся дымом, закашлялся. Потом повернулся к пасынку, и в свете звезд Лешка увидел, как блестят его глаза.
— Можно, сынок, — сказал отчим глухо. — Можно. Я уж и не надеялся.
Утром Лешка уехал. Дмитрий ждал на том берегу, куда ходил паром. Прощались у переправы: мать, отчим, дед с бабкой, Клавдия. Все обнимали, целовали, крестили вслед.
— Пиши, — велел Макар Ильич. — Каждую неделю пиши, слышишь?
— Слышу, деда.
— И если что не так — сразу возвращайся. Не терпи, если худо будет.
— Хорошо.
Паром отчалил. Лешка стоял у бортика, смотрел на удаляющийся берег, на маленькие фигурки родных. Сердце колотилось где-то в горле.
На том берегу его ждал Дмитрий — улыбающийся, радостный, с новой кожаной курткой в подарок.
— Ну, сын! — Он хлопнул Лешку по плечу. — Теперь заживем! Город покажу, трамваи, техникум. Дед с бабкой уже заждались.
— Пап, — Лешка помялся, но все же спросил. — А чего ты раньше меня не забрал? Столько лет прошло.
Дмитрий отвел глаза, замялся:
— Понимаешь, обстоятельства… Работа, семья… Ты не думай, я всегда о тебе помнил.
— Семья? — переспросил Лешка. — У тебя другая семья?
— Ну… — Дмитрий поморщился. — Сынок, я же не знал, что ты захочешь… Я думал, ты там, в деревне, счастлив. А у меня жена, двое детей. Они ничего не знают о тебе.
Лешка остановился. В голове гудело, перед глазами поплыло. Так вот оно что. Не просто забыл, не просто не мог приехать — а скрывал. Всю жизнь скрывал.
— И как же я теперь? — спросил он тихо. — Внуком прикинусь? Племянником?
— Зачем сразу прикинусь? — засуетился Дмитрий. — Я все устрою, ты не думай. Комнату отдельную снимем, скажу, что родственник из деревни приехал учиться…
— Не надо, — перебил Лешка. — Ничего не надо.
Он повернулся и пошел обратно к парому. Тот еще не отчалил, грузил каких-то мешки.
— Ты куда?! — закричал Дмитрий. — Сынок! Леша!
Лешка не обернулся. Он подошел к паромщику, дяде Степану, которого знал с детства:
— Дядь Степан, перевезите обратно. Я передумал.
— А вещи? — удивился паромщик.
— Вещи… — Лешка оглянулся на берег, где стоял Дмитрий, что-то кричал, размахивал руками. — Вещи пусть остаются. Не надо мне ничего.
Паром отчалил. Лешка стоял на носу, вцепившись в перила, и смотрел на приближающийся берег. Там, на пристани, все еще стояли — мать, отчим, Клавдия. Они не ушли, ждали. Словно знали.
Когда паром ткнулся в деревянный настил, Лешка спрыгнул и, не разбирая дороги, побежал к ним. Подбежал, остановился, перевел дух.
— Я решил, — сказал он, глядя на отчима. — Здесь мой дом. С вами.
Валентин Сергеевич шагнул вперед, обнял его здоровой рукой, прижал к себе крепко:
— Дурак ты, Лешка. Дурак, но хороший. — Голос его дрожал. — Пойдем домой.
Анна плакала, уткнувшись лицом в плечо мужа. Клавдия повисла на брате, причитая:
— А я говорила, что не уедешь! Говорила!
Только дед Макар стоял в стороне, сдержанно улыбаясь в усы. Когда Лешка подошел к нему, обнял внука и шепнул:
— Молодец. Я в тебя верил.
—
1968 год, село Сосновка
Лешка — теперь уже Алексей Макарович, шофер с двадцатилетним стажем — сидел на том же крыльце, на котором когда-то строгал щепки в ожидании отца. В руках у него был нож — тот самый, подаренный Валентином Сергеевичем на свадьбу матери, — и деревянная заготовка. Рядом, пристроившись на ступеньке, внук его, пятилетний Пашка, с восторгом наблюдал за дедом.
— Деда, а ты мне лошадку сделаешь? Как тогда, когда папа маленький был?
— Сделаю, Паш, — улыбнулся Алексей. — Вот только усы достругаю — и лошадку начнем.
— Деда, а у тебя папа был? — вдруг спросил Пашка, поднимая любопытные глаза. — Ты мне никогда не рассказывал.
Алексей замер. Ножик застыл в воздухе. Вопрос внука застал врасплох — столько лет прошло, а эта тема все еще отзывалась где-то глубоко внутри.
— Был, — ответил он наконец. — Даже два.
— Два? — удивился Пашка. — Как это — два папы?
— А вот так, — Алексей отложил заготовку, притянул внука к себе. — Один был… легкий, как ветер. Я его всю жизнь ждал, а он все не мог приехать. А другой — тот, кого ты дедушкой Валей зовешь, — всегда рядом был. И меня отцом назвал, и твоего папу вырастил, и тебя на руках носил.
— А тот, первый? — Пашка нахмурился, пытаясь понять. — Он плохой был?
— Нет, — покачал головой Алексей. — Не плохой. Просто… по-другому любил. По-своему. А знаешь, что я тебе скажу?
— Что?
— Ты своих детей, когда вырастешь, люби так, чтобы они не ждали. Чтобы знали: папа рядом, всегда придет, если надо. Это самое главное.
Пашка задумался, потом кивнул и снова уткнулся в лошадку, которую дед уже начал вырезать.
Алексей посмотрел на закат, на дорогу, уходящую в лес, и улыбнулся. Та дорога вела в город, в другую жизнь, которая когда-то манила его. Но он выбрал свою — здесь, на берегу тихой Воронки, в доме, где пахнет парным молоком и свежим хлебом, где слышен смех внуков и где всегда ждут.
Из дома вышла Анна — седая, но все еще статная, с теплым платком на плечах.
— Леш, ужинать идите. Валентин Сергеевич уже заждался.
— Идем, мам, — откликнулся Алексей. Он подхватил Пашку на руки и пошел к дому.
В окнах горел теплый свет. Где-то внутри слышался голос отчима, который читал Клавдиным детям книжку. Жизнь продолжалась — простая, настоящая, полная той самой любви, которую не надо ждать. Которая просто есть. Всегда.
Конец
