Она шла по заснеженному перрону с подарками для внучки, когда узнала в бездомном гармонисте у перехода того, кто разбил ей сердце четверть века назад. И в этот предновогодний вечер ей предстояло сделать выбор: пройти мимо призрака прошлого или заглянуть в глаза человеку, который когда-то едва не разрушил её жизнь, чтобы понять — настоящий подарок судьбы всё это время ждал её дома
За три дня до Нового года Елена ездила в областной центр. Город гудел, переливался огнями, витрины магазинов манили уютом и блеском ёлочных игрушек. В огромном торговом центре, похожем на стеклянный улей, она с особой тщательностью выбирала подарки. Для взрослых детей — практичные вещи: сыну тёплый свитер, дочери сертификат в спа-салон. Для маленькой внучки Машеньки — огромного плюшевого зайца с ушами, которые смешно болтались при ходьбе, и набор для мыловарения, о котором девочка давно мечтала. Дочь с зятем и малышкой должны были приехать к ним в посёлок встречать Новый год, и Елена хотела, чтобы этот праздник запомнился всем теплом и уютом их старого дома.
Электропоезд, мерно покачиваясь на стыках рельс, доставил её на станцию к пяти часам вечера. Зимнее солнце уже спряталось за верхушки дальнего леса, окрасив небо в нежные акварельные тона. Елена вышла с двумя тяжёлыми пакетами и, глубоко вдохнув морозный воздух, смешанный с запахом дыма из печных труб, направилась к пешеходному мосту. Станция жила своей привычной предпраздничной жизнью: студенты спешили к родителям, дачники везли в сумках мандарины, а местные мужички курили у крыльца, обсуждая политику.
Мужа она просила не встречать. Уходя утром, Елена чмокнула его в колючую щеку и сказала:
— Коль, даже не думай выходить. Я сама. У тебя там ремонт в зале, не отвлекайся. Смотри, какие плинтуса купила, под цвет дверей.
Николай, стоя на стремянке с шуруповёртом в руке, лишь махнул ей:
— Как скажешь, Лена. Если что — звони. Я мигом.
И вот теперь она шагала через привокзальную площадь, как вдруг её слух резанул знакомый, но давно забытый звук. Кто-то играл на гармони. Играл не виртуозно, но с душой, вытягивая меха так, что ноты плакали и смеялись одновременно. Звуки доносились из-под арки перехода.
Елена замедлила шаг. У стены, прислонившись спиной к обшарпанной плитке, сидел мужчина. Гармонь, старая, «пожившая», с потёртыми мехами и стёртыми клавишами, лежала у него на коленях. Он был неопрятен: седая борода свалялась, старая куртка с чужого плеча, а на снегу, рядом с разбитыми ботинками, лежала вязаная шапка, куда редкие прохожие кидали мелочь. Мужчина играл, прикрыв глаза, полностью уйдя в себя.
Что-то ёкнуло в груди Елены. Она остановилась, вглядываясь в черты лица музыканта. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.
— Неужели он? — пронеслось в голове. — Боже мой… Димка?
Да, это был Дмитрий. Тот самый Дмитрий, красавец-гармонист, разбивший её сердце четверть века назад. Только сейчас перед ней сидел не статный юноша с огнём в глазах, а измождённый, сломленный жизнью старик. Ей было сорок пять, ему, значит, почти пятьдесят, но выглядел он на все шестьдесят пять.
Елена почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Не злорадства, не радости от его падения — нет. Липкая, тягучая жалость и горечь за ту девчонку, которой она была когда-то, смешались в её душе. Она быстро опустила глаза, торопливо сунула руку в карман, достала купюру и, стараясь не смотреть на него, бросила деньги в шапку. Он даже не открыл глаз, только слегка кивнул в такт музыке. Елена почти бегом направилась прочь, к спасительной калитке родного дома.
— Ленка, ты чего такая? — Николай как раз спустился с лестницы, увидев, как жена, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы и мороза, влетела в прихожую.
— Да ну их, эти электрички! — отмахнулась она, стараясь улыбнуться. — Натолкали народу, душно. Проветриться захотелось, вот и шла быстро.
— Ох уж эти мне городские поездки, — покачал головой Николай, помогая ей снять пальто. — Нервов не оберёшься. Иди, отдыхай. Я там чай поставил.
Разобрав покупки, Елена механически разложила всё по местам: подарки под ёлку, продукты в холодильник. Есть не хотелось. Сославшись на усталость, она прилегла на диван в гостиной, лицом к стене. Николай, думая, что она задремала, прикрыл дверь и вернулся к своим плинтусам.
Уснуть, конечно, не получилось. Воспоминания, которые она так старательно закапывала глубоко в подсознание двадцать пять лет, вдруг прорвали плотину и накрыли её с головой. Перед глазами стоял не тот жалкий старик с шапкой, а весёлый, заводной парень с гармонью в руках.
— Егоза! — ласково говорила бабушка Акулина Ивановна, глядя на внучку. — Вся в мать пошла, такая же непоседа.
Жила Елена тогда вдвоём с бабушкой. Родителей она потеряла в четырнадцать. Весна выдалась бурная, лёд на реке сошёл рано. Отец с матерью переправлялись на лодке с того берега, где у них был огород. Лодка перевернулась почти на середине. Течение было сильным, вода ледяной. Их нашли только через три дня. Аня (как звали её тогда) осталась круглой сиротой.
Бабушка к тому времени была уже совсем старенькой, здоровье сдавало. Об учёбе в городе пришлось забыть. Елена устроилась работать в поселковую библиотеку — тихое, пыльное, но спокойное место. Парня у неё не было. Был только Колька, соседский парень, который таскал её портфель ещё в школе. Он всегда был рядом: и дрова бабушке наколет, и забор подправит. Назойливый, верный, как большой пёс. Она считала его просто другом.
В посёлке тогда шла большая стройка — возводили новую животноводческую ферму. Работали там бригады из разных мест. И среди прочих приехал Дмитрий — молодой, статный, с копной русых волос и невероятной голубизны глазами. Он прижился в посёлке, поселился в рабочем общежитии. А по вечерам в местном клубе он брал в руки гармонь. Девушки сходили с ума. Глаз с него не сводили. Не устояла и Елена. Она влюбилась, как влюбляются только в девятнадцать лет — безоглядно, до дрожи в коленях, до потери пульса.
— Ленка, очнись! — подруга Софья махала рукой перед её лицом. Они сидели на скамейке у клуба, и из открытых окон лились звуки гармони. — Чего уставилась, рот открыла? На этого Сокола? Брось, Ленка. Он же гулящий. Девки с его бригады сказывали, у него в каждом городе по невесте.
— Неправда, — горячо шептала Елена. — Ты посмотри, как он играет. Как душой поёт.
— Душой? — фыркала Софья. — А ты на Колю своего посмотри. Вон он, у крыльца стоит, глаз с тебя не сводит. Нужно любить того, кто тебя любит. А это всё миражи, Ленка. Поманит и бросит.
Но разве девятнадцатилетнее сердце слушает доводы разума? Для Елены Дмитрий был светом в окне. А Николай? Обыкновенный, свой, скучный. Она отмахивалась от него:
— Коль, ну что ты ходишь за мной хвостиком? Ступай домой, матери помогай.
А он лишь улыбался и молчал. Любил тихо и преданно.
— Слушай, Сонь, — как-то предложила Елена подруге, — а давай погадаем на Святки? На суженого. Бабка Акулина рассказывала, в зеркало надо смотреть при свечах.
— Давай, — согласилась Софья. — Чур, я первая.
В рождественский сочельник, когда бабушка уснула, девчонки заперлись в комнате. Поставили два зеркала друг напротив друга, зажгли свечу. Софья вглядывалась, вглядывалась в тёмный коридор отражений, но ничего, кроме мерцания огня, не увидела.
— Тьма, — выдохнула она. — Никого.
Настала очередь Елены. Она села перед зеркалом, сердце колотилось. Она так хотела увидеть лицо Дмитрия, что, казалось, сама ткань реальности должна была подчиниться её воле. Огонь свечи задрожал. В глубине зеркала, в бесконечном коридоре отражений, ей померещился чей-то силуэт. Мужской, размытый. Но вместо ясных голубых глаз Дмитрия, ей вдруг почудился тёплый, знакомый взгляд. Серый, простой, какой-то… свой. Взгляд Николая.
— Чушь! — Елена резко отодвинула стул, нарушив магию круга. — Ерунда это всё, Соня. Не верю я в эти гадания.
— А чего ты такая дерганая? — удивилась подруга.
Но Елена молчала. Она не хотела признаваться даже себе, что в тот миг, в дрожащем пламени свечи, она не увидела своего кумира.
Весна ворвалась в посёлок шумными ручьями и звонкой капелью. Одноклассница и соседка Елены выходила замуж. Свадьбу гуляли в том же клубе. Играл, конечно же, Дмитрий. Елена надела своё лучшее платье, распустила русые волосы. Она танцевала, смеялась, стараясь не смотреть в его сторону, но краем глаза видела, что он смотрит на неё. Смотрит не отрываясь. В его взгляде больше не было равнодушия, в нём горел тот самый охотничий азарт, который так быстро замечают женщины.
А после свадьбы, когда гости разошлись, Дмитрий сам вызвался проводить её до дома. Шли медленно, вдоль реки, слушая, как шумит вода. Ночь была тёплой, пахло молодой листвой и землёй. А он шептал ей на ухо, и слова его падали в душу, как семена в благодатную почву:
— Ленка… Лена… Ты не такая, как все. Ты чистая, светлая. Я таких не встречал. Ты мне нужна. Ты веришь мне?
— Верю, — выдохнула она, чувствуя, как тает от его близости.
Они не спали всю ночь, гуляя по берегу. Он говорил, что устал от лёгких девчонок, что хочет семьи, уюта. Что она — его судьба. А она пила его слова, как воду в пустыне. Вернулась домой под утро, счастливая и окрылённая.
Через два дня она пришла в клуб. Дмитрий сидел на сцене, перебирал гармонь. Увидев её, он едва кивнул.
— Привет, — подошла она, робея.
Он молчал, крутил в руках ремешок.
— Дима, пойдём выйдем, поговорим? — тихо попросила она.
Он тяжело вздохнул, отложил гармонь и вышел за ней на крыльцо. Сумерки сгущались, пахло сыростью.
— Слушай, Лена, — начал он, глядя куда-то в сторону, в тёмный лес. — Ты это… Той ночью я выпил лишнего. Ты ж понимаешь, свадьба. Забудь всё. Мало ли что пьяный баран наболтал.
Земля ушла из-под ног Елены. Она схватилась за перила, чтобы не упасть.
— Как забыть? Дима, ты же говорил… ты говорил, что я тебе нужна. Я…
— Мало ли что я говорил, — грубо перебил он. — Не вешайся ты на меня. Иди, Колька твой вон опять под забором маячит. С ним и гуляй.
Он развернулся и ушёл в клуб, громко хлопнув дверью. А Елена так и осталась стоять на крыльце, вцепившись побелевшими пальцами в дерево. Мир, который она себе выстроила, рухнул в одно мгновение, рассыпавшись на мелкие осколки.
С тех пор Дмитрий её избегал. А через неделю Софья, краснея и заикаясь, сообщила ей по секрету:
— Ленка… ты только не убивайся. Дима этот… женится. На какой-то учётчице из их бригады. Уезжают они скоро. Слышишь? Плюнь и разотри. Собаке — собачья смерть.
Елена молчала. Она больше не ходила в клуб, почти не выходила из дома, ссылаясь на больную бабушку. Но вскоре к физической боли бабушки прибавилась её собственная, пострашнее. Елена поняла, что ждёт ребёнка. Страх ледяной рукой сжал горло. Позор. Сплетни. Как жить? Как смотреть людям в глаза?
Она решилась. Выследила Дмитрия у общежития. Он шёл с работы, весёлый, с букетом полевых цветов, видимо, для своей невесты.
— Дима, постой, — окликнула она его, выходя из-за кустов сирени.
Он обернулся, лицо его мгновенно стало каменным.
— Ты чего прячешься? Сказано тебе было — отстань.
— Дима, я беременна. От тебя. Ты должен знать.
На его лице не дрогнул ни один мускул. Он скривился в презрительной усмешке:
— От меня? А докажешь? Нагуляла с соседом своим безотказным, а на меня вешаешь? Исчезни, дура, и чтобы я тебя больше не видел. Слышишь?
Он ушёл, даже не обернувшись. А Елена долго стояла под кустом сирени, сжимая в кулаке сорванный цветок. Она чувствовала себя раздавленной, вымаранной из жизни.
Через три дня бабушке Акулине стало совсем плохо. Сердце старенькое не выдержало весенних перепадов давления. Она тихо угасла на руках у внучки. Елена хоронила бабушку словно в тумане. Рядом, как тень, были Софья и Николай. Коля взял на себя всё: и организацию похорон, и поминки, и даже разговоры с соседями. Он не отходил от Елены ни на шаг, молчаливый, надёжный, тёплый.
После похорон, когда дом опустел и навалилась гнетущая тишина, Елена села у окна. Мысли были чёрными. Она думала о том, что никому не нужна с чужим ребёнком, о том, как быстрее и безболезненнее уйти вслед за бабушкой. «Вот умру, — думала она, — и все пожалеют. И он пожалеет». Но где-то глубоко внутри теплилась искра жизни — та самая, что заставляла её вставать по утрам и идти в библиотеку.
В дверь тихо постучали. Вошёл Николай. Он мял в руках кепку, явно волнуясь.
— Лен, привет. Я это… мимо шёл. Дай, думаю, зайду. Небось тяжело одной? Я помню, когда у меня батя умер, я места себе не находил. Дай, думаю, с тобой посижу.
— Спасибо, Коль, — еле слышно ответила она. — Садись.
Он сел напротив, долго молчал, глядя на свои большие, натруженные руки. А потом выпалил на одном дыхании:
— Лена, выходи за меня замуж. Я серьёзно. Ты слушай, не перебивай только. Я знаю всё. Про Димку, про ребёнка. Сонька мне сказала. Ты на неё не злись, она переживает за тебя, дура. И я переживаю. Лен, я тебя с первого класса люблю. Всю жизнь люблю. Мне этот ребёнок родным будет. Слышишь? Родным! Мы его вырастим, воспитаем. Ну как ты одна-то будешь? А я рядом буду. Всегда. Обещаю.
Елена подняла на него глаза, полные слёз. Она смотрела на его простое, открытое лицо, на эти серые, тёплые глаза, которые она видела тогда в зеркале, и вдруг поняла: за стеной её горя всегда стоял он. Всегда.
— Коль… а вдруг у меня дочка будет? — прошептала она, и губы её дрогнули в слабой улыбке.
— А дочку я вообще зацелую! — широко улыбнулся он в ответ, и от этой его улыбки в комнате словно светлее стало.
Поженились они тихо. Расписались в сельсовете, поставили подписи и пошли домой. Ни гостей, ни платья белого. Но когда Николай переступил порог её дома с чемоданчиком в руках, Елена почувствовала небывалое облегчение. Стены больше не давили на неё. В доме появился мужчина. Настоящий.
Через пять месяцев родилась Катенька. Николай носил её на руках часами, сам стирал пелёнки, вставал к ней по ночам, давая Елене выспаться. Он и словом не обмолвился, что она не его дочь. Для него она была родная кровинка. А через полтора года родился Павлик. И тогда Елена, глядя на то, как муж возится с обоими детьми, как они визжат от радости, когда он возвращается с работы, поняла окончательно и бесповоротно: вот оно, счастье. Тихий, надёжный тыл. Истинная любовь, которую она проглядела за пеленой глупой страсти. В тот вечер, когда Павлик сделал первый шаг, а Катя захлопала в ладоши, Елена подошла к мужу, обняла его и, уткнувшись лицом ему в грудь, разрыдалась.
— Ты чего, Лен? — испугался он.
— Коля… прости меня. За всё прости. За то, что слепая была. За то, что не ценила. Я тебя люблю. Очень люблю. И дочек, и сына. И тебя. Больше всех.
Он обнял её, прижал к себе и прошептал в макушку:
— Глупая. Я же знал. Знал, что полюбишь. Я подождал.
…Это воспоминание нахлынуло на Елену с такой силой, что она зарылась лицом в подушку, чтобы Николай не услышал её всхлипов. Она лежала и не могла унять дрожь. Двадцать пять лет счастья. Двадцать пять лет, как за каменной стеной. А он, тот, из-за кого она чуть не погубила себя и своего нерождённого ребёнка, теперь сидит у перехода, нищий и больной.
Что-то щёлкнуло в её сознании. Она резко села на диване. В комнате было темно, только уличный фонарь отбрасывал на потолк золотистые блики. Елена приняла решение.
На следующий день, едва Николай уехал в гараж за машиной (нужно было проверить её перед поездкой к детям), Елена оделась и снова пошла на станцию. Мороз крепчал, снег скрипел под ногами. Сердце колотилось где-то в горле.
Он сидел на том же месте. Та же убогая шапка, те же потухшие глаза. Рядом с ним стояла пустая бутылка из-под дешёвого пива. Елена подошла ближе. Он поднял голову, равнодушно скользнул по ней взглядом и… вздрогнул. В его глазах мелькнуло узнавание, ужас, стыд. Он дёрнулся, будто хотел встать и убежать, но сил не было.
— Здравствуй, Дмитрий, — тихо сказала Елена.
— Лена… — прохрипел он. Голос сел, сорвался. — Ты… не смотри на меня. Не надо. Уходи. Не позорься.
Она молча смотрела на него. Где тот красавец, от которого у девчонок дух захватывало? Осталась только оболочка, пустая и разбитая.
— Как ты здесь оказался? — спросила она.
Он криво усмехнулся, обнажив щербатые зубы:
— А как все алкаши оказываются? Жена выгнала. Детей нет. Стройка та давно кончилась, работу я потерял. С гармонью своей по вокзалам. Жизнь, Лена, она, знаешь, бумеранг. Всё, что посеешь, то и пожнёшь. Я тебя… я тогда… прости, если сможешь. Не надо мне прощения, конечно. Я скотина.
Елена постояла минуту, глядя на него. Злости не было. Вообще ничего не было, кроме щемящей жалости к этому пропащему человеку и огромной благодарности к своей собственной судьбе.
Она достала из сумки свёрток. Дома, уходя, она собрала ему еды: несколько бутербродов с колбасой, два яблока, пачку печенья и термос с горячим сладким чаем. Поставила это всё рядом с ним на ящик.
— Вот, возьми. Поешь. Согрейся.
Он смотрел на неё, не веря своим глазам. По небритой щеке покатилась слеза, оставляя светлую дорожку на грязной коже.
— Ты зачем… зачем ты, Лена? Я же тебя… я же тебя чуть не убил тогда.
— А ты меня, Дима, не убил, — спокойно ответила она. — Ты меня спас. Если бы не твой поступок, я бы всю жизнь за тобой бегала, как собачонка, и не узнала бы, что такое настоящее счастье. Спасибо тебе.
Она развернулась и пошла прочь, слыша за спиной, как он, сдавленно всхлипывая, что-то бормочет. Она не обернулась.
Вечером, за ужином, Елена сама рассказала Николаю всё. Про встречу, про его состояние, про то, что отнесла ему еды. Коля слушал молча, нахмурив брови, крутил в руках ложку.
— Зачем ты к нему ходила, Лен? — спросил он наконец. — Он же тебе никто. Чужой человек.
— Нет, Коль, — Елена взяла его руку в свои. — Он не чужой. Он — часть моей жизни. Моей глупой, старой жизни. И когда я его увидела, я поняла одну вещь. Я вдруг остро, до боли остро осознала, как мне с тобой повезло. Я посмотрела на него, жалкого, опустившегося, и подумала: ведь это могла быть я. Могла спиться от тоски, могла озлобиться. А я живу с самым лучшим мужчиной на земле, у нас замечательные дети и внуки. И за это я ему… за него? Нет. Я судьбе благодарна. И… себе. Что тогда, на крыльце, тебя послушалась.
Николай вздохнул, притянул жену к себе и поцеловал в макушку.
— Дурочка ты моя. Ладно. Бог с ним. Пусть живёт. Его судьба — его грехи.
Эпилог
Новый год встретили шумно и весело. Приехали дети, внучка Маша визжала от восторга, когда нашла под ёлкой огромного зайца. Зять помогал Николаю накрывать на стол, дочь накрывала на стол вместе с Еленой. В доме пахло мандаринами, хвоей и домашними пирожками.
Когда часы пробили двенадцать, и шампанское было выпито, Елена вышла на крыльцо одна. Морозная ночь сияла мириадами звёзд. Где-то далеко, за рекой, взлетали в небо первые фейерверки, рассыпаясь разноцветными букетами. Она смотрела на это великолепие и думала о том, что жизнь, как снегопад: сначала заметает всё белым-бело, скрывая старые тропинки, а потом, под ярким солнцем, эти тропинки проступают вновь, но уже другими, чистыми.
Она вспомнила гармониста у моста. На душе было спокойно и чисто. Она сделала то, что должна была сделать. Не для него — для себя. Чтобы закрыть эту дверь окончательно.
— Мам, ты чего замёрзнешь! — позвала её из дома дочь. — Иди к нам, чай с пирогом будем пить!
— Иду, доченька, иду! — откликнулась Елена, улыбнулась звёздам и вошла в дом, где её ждала её настоящая, выстраданная и такая родная семья. А снег всё падал и падал, укрывая старый посёлок, железнодорожный мост и все былые обиды белым, пушистым покрывалом забвения.
