1937 год. Кулацкое золото, партийные шишки и один предательский поступок. Он думал, что кровью смыл прошлое и построил новую жизнь на ворованном благополучии. Но из-под земли всегда возвращается то, что ты закопал — будь то слиток, труп или собственная совесть
Виктор Андреевич услышал зов, пробивавшийся сквозь гул работы и шум ветра.
– Виктор Андреевич, к вам приехали! Тётя Лариса беспокоится!
Целый день он был в движении, будто заведённая пружина. Тачка, отяжелевшая от земли, легко поддавалась его рукам. Женщины едва успевали наполнять её. Он был бригадиром, но никогда не гнушался общей работы.
– Живей, милые, живей! План выполним – каждой по праздничному платку с моего лотка!
– Ох, Виктор, обещания-то щедрые. Лариса ж твоя – бережливая, – смеялись женщины, но в смехе их звучало уважение.
Виктор радовался слаженной работе, крепко стоящей на ногах артели. Земля, если относиться к ней с усердием, всегда отплачивает сторицей.
И вот, в самый разгар трудового дня, к нему подбежал соседский мальчишка. Что могло случиться дома?
Дом, доставшийся от деда, стоял крепко и надежно. У резного забора шептались стройные берёзки, широкий навес укрывал половину двора. Своё непростое прошлое Виктор, казалось, искупил сполна. Вернулся в родные места после долгой разлуки, с одной поношенной шинелью. Распутал истлевшие портянки, сел у печи и долго сидел, не в силах осознать простую мысль – он дома.
Пока он был вдали, ушла из жизни мать. Не выдержало сердце. На её глазах оборвалась жизнь дочери и зятя. Осталась в доме лишь старушка Матрёна, нянчившая его в детстве. Глухая и почти слепая, она сумела сохранить в доме тепло и порядок.
За невестой далеко он не ходил. Однажды на базаре увидел девушку из соседнего села, когда-то знакомую, и решил – она. Свадьбу сыграли быстро. Ещё до венца понял, что характер у избранницы непростой, вспыльчивый, но решил – в суровое время это даже к лучшему. Доброта и нежность казались тогда непозволительной роскошью.
А когда зажили вместе, открылось иное – лень. Поначалу пытался её встряхнуть, говорил жёстко, но вскоре махнул рукой – она ждала ребёнка. Что с неё взять?
Завертелась новая жизнь, семейная и трудовая. Столько всего происходило вокруг! Сперва стал он бригадиром, а вскоре доверили ему и всю артель.
Что же могло случиться дома теперь?
Быстрым шагом, почти бегом, через двадцать минут он уже был у калитки. Во дворе, возле старого пня у курятника, сидела молодая женщина. На руках она бережно качала младенца, а рядом бродили две девочки. Виктор увидел их ещё сквозь щели забора.
Он присмотрелся, и вдруг руки его задрожали, шаг замедлился. Он узнал её. Совсем больная, с синевой под глазами, в низко надвинутом платке…
Узнать было трудно, но он узнал.
«Нюрочка» – так ласково называл её Артём Сергеевич. Жена сослуживца.
С Артёмом их свела судьба в отряде. Вместе прошли через многое. Не раз друг выручал его из беды. Он был из тех людей, на кого хотелось равняться: справедливый, рассудительный, с доброй душой. Когда Виктор возвращался домой, Артёма направили на учёбу.
Позже тот стал секретарём партячейки. Друзьями они и остались, хотя виделись нечасто. Но каждый раз, бывая по делам в городе, Виктор непременно заезжал в Прошино. Жили они скромно, но Нюра встречала гостей с открытым сердцем. Смотрел на неё Артём с безграничной нежностью, а она того заслуживала – умная, душевная и невероятно тёплая.
Нередко Виктор мысленно сравнивал её со своей Ларисой. Та встречала иначе. Стол, конечно, ломился, но цель была иная – продемонстрировать достаток. Случайных же просителей могла и от ворот повернуть.
Беседовали они о многом, чаще о работе, о переменах в стране. И всегда у Артёма находились слова, которые зажигали в душе Виктора новый огонь. Эх, всё у них будет хорошо!
А потом пришли тяжёлые времена, время неясных арестов. Виктор к тому времени стал уважаемым хозяйственником, нужды не знал, подрастали сын и дочка. На артели дела шли исправно – что бы ни принесла земля, каждый получал свою долю.
Когда его вызвали в район, сердце сжалось от тревоги. В голове метались мысли. Что он сделал не так? В партию не вступил? Или кто-то оклеветал? Да, мягкостью не отличался, но ведь о людях заботился. Чтобы лентяев было меньше, чтобы золота добывали больше, чтобы государству было что дать, а от него – получить. Мысли путались.
Чего только не передумал он, пока трясся в телеге. Каких только мыслей не передумал.
В кабинет вошёл бледным. А следователь спрашивал об Артёме Сергеевиче. Вопросы были скользкие, неприятные. Многого Виктор уже и не помнил, а следователь настойчиво напоминал. И получалось, что во всём был прав Артём. Когда-то он вступился за товарищей, поспорил с комиссаром – да, было дело. Он стоял за правду. А теперь выходило – будто бы покрывал врагов.
Виктору стало дурно, мир поплыл перед глазами. Он понимал, что должен защитить друга, кричать, требовать, но внутри всё сжалось от леденящего страха. Казалось, стоит только начать возражать, и сам окажешься на его месте. Ведь дружили же…
Дрожащей рукой он подписал бумаги. Не перечитывал. Читал он с трудом. Успел разобрать лишь последние строки: «Обязуюсь не разглашать…»
Домой вернулся разбитым. Выпроводил помощницу, накричал на жену и сына.
Прошло немного времени, и до него донеслись слухи, что Артёма увезли. Куда – никто не знал. Осталась больная жена и двое детей. Третьего она только-только родила, оттого, видно, и слегла.
А Виктор ушёл с головой в работу. Отгонял от себя тяжёлые мысли. Артель его тогда вышла в передовики, получила почётное знамя. Он гордился и понемногу начал сомневаться: а может, и правда, без вины не бывает? Ведь его-то самого не тронули.
И вот теперь он увидел Нюру в своём дворе. Она изменилась, почернела от горя, но красота её не угасла. Отчего же она сидит во дворе? Неужели Лариса не пустила в дом?
Виктор шагнул во двор. К нему часто приходили работницы с просьбами. Время было трудное, случалось и помочь. Лариса в такие моменты злилась, грубила и могла отказать. Может, и Нюру приняла за просительницу?
– Здравствуйте, Виктор Андреевич, – поднялась с пня Нюра, сделала почтительный поклон. Видно было, что еле держится на ногах, но в голосе звучало достоинство.
– Зачем же во дворе? Проходи в дом, – взял он её под локоть.
– Не стоит, – она мягко высвободилась, – Мы ведь семья…
– Пойдём, пойдём. На улице и того хуже, – честно сказал Виктор и лишь потом осознал, что слова звучат нелепо.
Нюра оглянулась, кивнула и направилась к дому. За ней потянулись девочки. Одна – совсем кроха, вторая – постарше, лет девяти, вылитый отец.
Виктор махнул жене – накрыть на стол. Лариса поглядывала искоса, ставила чашки с таким стуком, что казалось – вот-вот треснут, всем видом показывая, что ей некогда.
Из комнаты с любопытством выглядывала дочка Зоя.
– Простите, что вот так. Меньше всего хотела вас беспокоить. Просто Артём говорил: если что – иди к Виктору, поможет. А я думала, и другие помогут, люди же… Да вот…
– Садитесь, пожалуйста, – пригласил Виктор.
Старшая девочка смотрела в пол, боясь поднять глаза, а младшая, которую та держала за руку, не отводила взгляда от стола, сглатывая слюну. Их матери было не до еды. Она смотрела на угощение равнодушно. И Виктор, ещё до того, как она высказала свою просьбу, всё понял: жить ей осталось недолго, пришла она просить за детей.
Он сам подхватил младшую на руки.
– Ну-ка, пойдём сюда. Какая пухляночка, – усадил её на колени, сел за стол, – На голодный желудок и разговаривать неудобно. Присаживайтесь.
Детей накормили. Старшая ела мало и с достоинством, будто стараясь не выдать волнения. Потом мать отправила их во двор. Когда начала говорить Нюра, качая на руках младенца, в комнате стало тихо и страшно.
Её тоже хотели арестовать. Были и на неё бумаги. Спасла беременность. Да только нервы, видно, сдали, и болезнь взяла своё. В больницу нужно было давно, а детей брать не хотели.
Виктор понимал – взять к себе детей таких родителей было равносильно тому, чтобы навлечь на себя беду. Оформить опеку – значит попасть под пристальный взгляд.
– За сыном не прошу. Его со мной оставят. Прошу за дочек. Я узнавала. В распределителях детей разделяют. В один детдом сёстры не попадут. А Любочка – такая маленькая… Возьмите их, – Нюра говорила быстро, задыхаясь, – Соня уже помощница, всё по хозяйству сможет, и за Любой присмотрит, умеет она. Умоляю вас за дочек… – она прижала кулак с платком к лицу, и слёзы полились беззвучно.
Виктор молчал. Хотелось сказать что-то утешительное, но слова не шли. Разве можно решить такое сразу? Чтобы не тянуть паузу, он говорил что-то невнятное, обещал подумать, что всё устроится.
Так и проводили гостей, снарядив их продуктами. Казалось Виктору, что и Нюра, и старшая девочка ушли с безнадёжностью в душе. Он смотрел им вслед, ещё не зная, что эти спины будут сниться ему долгие годы.
– Видал, как девчонка смотрела? Глаза колючие! Сразу видно – отпрыск…
– Да замолчи ты! – ударил он кулаком по столу.
– Виктор! Виктор! – взмолилась перепуганная жена, – Неужто накличешь беду на нашу голову? Неужто своими детьми пожертвуешь? Заберут же тебя, а наши дети по чужим углам пойдут! – она запричитала, из комнаты выскочила Зоя, с плачем бросилась к матери.
– Да чтоб вы… – хлопнул дверью Виктор.
Размашистым шагом он направился на прииск. Там, за работой, голова прояснится. Надо подумать.
Вспомнился взгляд старшей девочки – отцовский, проницательный, умный. Взять, конечно, надо. Но ведь… Права Лариса, хоть и говорит жёстко – беду накличешь.
Не солнце же красное, чтобы всех согреть.
И старался Виктор отогнать мысли о детях Артёма. Не до того сейчас.
Лето выдалось дождливым. А это для старателей – благо. Помаленьку шло золото, люди получали свою долю. Дробили каменистую землю – руки в кровь.
Определил Виктор на работу сына, дал разряд. Хватит бездельничать. Но вскоре посыпались жалобы: мало того, что ленится, так ещё и грубит.
Посадил он сына в пару со старым, полуглухим дедом. Тот, насупив мохнатые брови, работал неспешно, но без устали, норму выдавал. На сына не смотрел. А тот и не пытался.
«Вот. Бездельника вырастил!» – досадовал Виктор.
О семействе Артёма он старался «забыть». Даже думать боялся. Пусть уж сами как-нибудь… А когда ехал из района, по привычке смотрел в сторону Прошина. Стыд сосал под сердцем, хотелось завернуть, узнать хоть что. Но он хоронил это желание в потаённых уголках души.
Однажды приехал на соседний прииск бригадир из тех мест. Встретились на совещании.
– Из Прошина, говоришь? Знавал я вашего секретаря, Артёма Сергеевича, – осторожно сказал Виктор.
– Да-а… Забрали его, – ответил мужичок устало, – Горе такое. Жена вскоре померла, а девчонок куда-то увезли.
– А сын? Сын же был.
– Тот ещё раньше, до неё, умер. Разве выживет такой кроха при больной матери?
– А девочки где? – спросил Виктор. Он перестал дышать, сердце замерло.
– Кто их знает. На перевоспитание отправили. Враги же, – мужичок сплюнул, но в голосе слышалась неподдельная жалость.
Своё отношение к решению властей он не скрывал. Говорил с горькой иронией.
Виктор потер грудь. Вот как. К нему за помощью приходила умирающая. А может, и не к нему одному. Но все отвернулись. Страх заставил отвернуться.
Пришёл он в свою контору, сел за стол, вспомнил, как с Артёмом вместе воевали, как выручали друг друга. Упал головой на руки и горько, по-мужски, заплакал. Хотелось выреветь это горе.
В эту ночь впервые приснилась ему Нюра с детьми.
Соня лежала на кровати, прикусывая угол серой наволочки, смотрела на длинные ресницы спящей Марго. Их привезли в Нижнеисетский детский дом.
Ещё в распределителе Соня всё поняла: Любашку у неё отнимут, и не скажут, куда. Они – дети, и этого было достаточно. Церемониться с ними не будут.
В приёмнике дети, оторванные от родителей, вели себя по-разному. Малыши плакали, старшие замирали.
Соня сразу привязалась к одному мальчику, стала успокаивать, и он потянулся к ней, не отпускал её руку. Звали его Юрий.
Пока работники ждали распоряжений, детей держали вместе.
– Люба, слушай внимательно. Слушай и запоминай. Ты – Любовь. Повтори… Маму звали Анна. Повтори…
Соня долбила четырёхлетней сестрёнке одно и то же. Та капризничала, просила есть, спрашивала про маму, про папу, про дом.
Соня сердилась. Не на Любку, на жизнь эту сердилась. Куда сестре одной? Пропадёт!
– Если будете с Юрой, помогайте друг другу. Слышите? Юра, береги Любу, а ты, Люба, Юру не обижай.
Она знала: этого больше всего боялась мама. Боялась, что их разлучат. Уже умер маленький братик. И мама сказала, что тоже уйдёт. Может, уже ушла. А где отец? Жив ли?
Соня за себя не боялась. Она анализировала, строила планы. Она ждала дядю Витю. Смотрела из окна приёмника и ждала. Ведь он не отказал тогда, он сказал, что подумает. Может, просто опоздал? Может, приедет сюда и увезёт в свой большой дом.
Если б согласился! Она б всё на себя взяла, работала бы день и ночь, только бы Любка была рядом.
Любу и Юру отправили раньше. Куда – неизвестно. Разделили не только их. Всех братьев и сестёр разлучили. Кто-то отчаянно плакал, цеплялся друг за друга. Соня была спокойна. Знала – слёзы бесполезны.
Из-за её спокойствия Любаша так ничего и не поняла. Соня сунула ей узелок, натянула на неё свою тёплую кофту, быстро шептала наказы. Всё равно волнение взяло верх. Её оторвали от сестры.
– Ты идеологию сестры не порть! Она ещё маленькая, её можно исправить. Новую жизнь начнёт, – оттолкнула её женщина с каменным лицом.
Детей построили парами, повели со двора. Любаша думала, что это прогулка, что вернётся к сестре, махала ручкой.
Больше Соня её не видела. Её губы шептали:
– Я отыщу тебя. Я отыщу тебя. Я отыщу тебя.
А потом и их погрузили в товарные вагоны. Начальница, сопровождавшая их, была не в себе. Она долго говорила о том, что родители их – преступники, а им уготовано счастливое детство.
Говорила она громко, а под конец начала кричать. Дети слушали, замирая. Заплакали те, кто помладше. Мальчишка лет тринадцати смотрел на неё с такой ненавистью, что она, перешагнув через сидящих, ударила его.
Рядом с Соней сидела девочка в красивом пальтишке, с кудряшками на висках. Примерно её ровесница. Она боязненно хлопала глазами, а потом заплакала. Соня просунула руку и сжала её ладонь. Девочка подняла на неё глаза, сжала ладонь в ответ и придвинулась ближе.
– Тебя как звать? – спросила Соня, когда начальница, шатаясь, скрылась за перегородкой.
– Марго. Маргарита. А тебя?
– Я – Софья. Не плачь, Марго. Врёт она всё.
Маргарита испуганно посмотрела на неё.
– Тихо. Тихо, ты что! Нельзя так говорить.
– Так нас уже и забрали. Чего уж… У меня сестрёнку вот отобрали, – вздохнула Соня. Ей тоже хотелось высказать всё наболевшее, хотелось плакать.
– Да? – Маргарита обернулась, зашептала, – И у меня брата. Его признали способным к дурным действиям, в колонию отправили. Обрили даже… Неужели, правда?
– Сколько ему?
– Пятнадцать. А твоей сестре сколько?
– Четыре. Четыре годика, – комок подступил к горлу.
– Тихо, Сонь. Не плачь. Сейчас молчать лучше.
И больше Софья не плакала. Грызла угол наволочки, но не плакала. Хоть и обрили их наголо, как только привезли. Рядом спала теперь лысая Маргарита – дочь репрессированного командира из далёкого города. Арестовали его вместе с женой.
Дремавшая на лавке кошка подняла мордочку. Светало. Виктор лежал, глядя в окно. Отчего проснулся так рано – непонятно: день выходной.
Думал он о сыне. Вот даже на покосе без ссоры не обошлось. Сначала того было не поднять, а когда явился, лишь ворчал и искал повод отдохнуть.
– Спина у него болит, – лепетала Лариса.
А Виктор злился, глядя, как дружно работают рядом сыновья соседа. А ведь младше его сына. Вот радость отцу, верная смена растёт.
А у него…
Лишь и делает, что покрывает сына. То на него жалуются, то скандалят. Недавно подошёл к нему старик Миша, с которым в паре работал сын.
– Не в осуждение, Виктор, доложу дело.
Виктор спешил, но что-то в тоне старика насторожило: тот никогда к нему не обращался.
– Говори, Миша.
И когда старик отвёл его в сторону, стало ясно – речь о сыне.
– Что парень твой непутевый, ты и без меня знаешь. Может, и пусть бы взяли его, одумался бы.
Старик медлил.
– Что ты мелешь? – Виктор вытаращил глаза.
– Да вот. Думаю. Только ведь и тебя зацепить могут. Ворует он золото. Давеча недочёт помнишь? На праздник – его рук дело.
– Что-о? Наговариваешь!
– Ты на меня не гляди так. Я своё отжил. Тебя жалеючи говорю. Уважаю, хороший ты мужик, оттого и докладываю. Коль я не скажу, другие укажут, да только не тебе.
Виктор умерил пыл, но верить не хотел.
– Откуда знаешь, что он?
– Он. Точно. А откель знаю – мои тайны. Со мной и уйдут, будь спокоен. Тебе с сыном жить, сам смотри…
Старик развернулся и пошёл прочь. А Виктор забыл, что спешил.
Если старик узнал, может, и другие в курсе. Да и сообщник сына, глупый ещё, проболтаться может.
В этот день не пошёл он в контору, сказался нездоровым, направился домой. Ждал сына. А тот, как на зло, домой не явился, и тогда Виктор сам пошёл его искать.
Нашёл у приятеля, вызвал. По дороге не выдержал, прижал к стене сарая.
– Говори, где золото?
Сын отнекивался, пока Виктор не ударил его. Тот упал, схватился за лицо, завыл.
– Я уехать хотел! Если б ты нормальный был, я б давно, как другие, в городе учился. А ты…
Виктор со злостью пнул его.
– Где золото?
– Да дома, дома! – орал сын, отползая.
Виктор поднял его, тот вырвался и побрёл к дому.
А Виктор думал, что даже тут его бестолковый сплоховал. Разве можно золото дома прятать?
Сын отдал ему жестяную банку с песком. Лариса уже суетилась вокруг него, а Виктор вышел во двор и направился на прииск. Куда деть золото, он не решил. Банка лежала во внутреннем кармане.
Он спустился в забой, проверил работу, а грудь всё «горела» от банки. Дело с пропажей тогда удалось замять. Ворошить – себе дороже.
Вечером Виктор снял дёрн у заметного тополя, раскопал яму, уложил банку глубоко, между корней, а потом вернул всё, как было. Для старого старателя это было несложно.
Вместе с этим золотом он закопал и свой покой. Стал нервным, раздражительным – чуть что не по нему, плохо спал ночами.
Снилась ему Нюрочка, жена друга, виделся во сне то сам Артём, то его старшая дочка – взгляд её всепонимающих глаз.
Вот и этим утром смотрел он в окно, не спалось.
И тут услышал скрип калитки – в окно постучали. Это был сторож Силантий.
– Виктор Андреевич, проснись. Война…
– Смотрите, смотрите! Новенькие!
В детдоме их было около сотни, а двор наполнился ещё таким же количеством детей. Уже в начале сорок первого к ним стали прибывать эвакуированные подростки. Вместе с ними приехали взрослые воспитатели. Власть сменилась.
На должность директора встала Екатерина Ивановна, педагог из Ленинграда. С первого взгляда Соня поняла – легко не будет, но и жестокости тоже. Теперь они все вместе – за Победу.
Соне шёл четырнадцатый год. Она хотела быть полезной, хотела быть взрослой.
Дети репрессированных и бывшие беспризорники отличались от вновь прибывших. Был опыт жизни в детдоме, было понимание безвозвратности прошлого.
Эвакуированные были другими. Им указали кровати, выдали одежду. Перепуганные войной, но только что вырванные из семей, они ещё не осознавали, что здесь надолго.
– За что? За что? – кричала девочка лет четырнадцати, которую лишили обеда за то, что утром не вышла на построение.
– Не кричи. За дело, – наклонившись к ней, прошептала Софья.
– А я не хочу так рано вставать!
– Жаль, не выпороли тебя, – отозвалась Марго.
Девочка оцепенела.
– Что? Это как?
– Очень просто, ремнём, – ответила Марго, – Лучше уж вставай.
И вскоре девочки, да и другие подростки, стали правой рукой взрослых. Детей разделили на отряды, и во главе одного встала Софья, во главе другого – Наташа. Маргарита стала её заместителем.
Одним из командиров отряда стал Володя, комсомолец из эвакуированных: светлые волосы, широкие плечи. Он очень хотел на фронт. Тогда его и приметили, назначили командиром.
Ему нравилась Маргарита, это заметили все. Однажды поздней осенью они разгружали оборудование на станции. Было ветрено и холодно. В перерыв Володя подошёл к Маргарите. Ему хотелось её согреть. Она сама сунула ему в кулак свою холодную ладонь. Он сжал её. Теперь они были вместе.
Соня вздохнула, посмотрев на них. Володя ей тоже нравился, но он выбрал Маргариту. Сейчас стало это ясно. Сильно она не огорчилась. Наверное, Марго больше нужна была защита.
Но вскоре их вызвал секретарь комсомола, верзила Гена.
– Ты чего, Володька, с жидовкой водишься? – стоял он перед ним.
Софья как раз выходила с совещания, замедлила шаг.
– Кто? Кто это жидовка? – Володька нахмурился.
– Как кто? Марго твоя. Самая настоящая.
– Сам ты…
– А ты мне не указ! Мне секретарь партячейки – указ. А тебе думать надо, с кем дружить. Она – дочь «врагов народа», да ещё и жидовка. Других девушек мало?
– Да иди ты…
– Секретаря пошёл? Ну-ну. Смотри, я могу и вопрос о твоём членстве поставить.
Вокруг стояли ребята, все притихли. Но тут к Гене шагнула Софья.
– А я в комсомол хотела заявление подавать. Вот четырнадцать стукнет, и хотела… Но я ведь тоже дочь. Мы картошку копали, я отряд вела, помосты колотила, варенье варила. Я для Победы жизнь бы отдала. Но маму и папу люблю. Так мне можно в комсомол или нет?
В кабинете повисла тишина.
– Можно, – кивнул Гена, – Конечно, можно. Ты доказала, что достойна…
– А Маргарита приехала вместе со мной. И всё это прошла и она.
– Ты не понимаешь, – махнул он, – Она из другого теста.
И тут Софья выдала последнее.
– Я думала, так только немцы считают.
Гена побагровел, начал что-то кричать, но его уже не слушали.
Вскоре Софью вызвала директор. Она выслушала её спокойно. Потом встала, отвернулась к окну.
– Дети со штампом, – произнесла она.
– Что? – Соня не поняла.
Екатерина Ивановна обернулась.
– Сонь, я тебе как ребёнку объясню. Запомни, в спорах ты всегда будешь не права. Если есть два мнения, твоё будет неверным. И ты не в силах это изменить. Такова действительность. Ты, вы – дети со штампом. Вот как у вас на рубахах – ничем не смоешь. Поэтому будь аккуратней. Вот и всё. Я потому и говорю, что добра желаю.
Соня была сообразительной. Но уходя, всё же спросила:
– Екатерина Ивановна, так мне в комсомол-то можно?
– Нужно, – ответила та.
– А как же секретарь?
– Секретарь – должность выборная. А комсомол – это навсегда.
В комсомол они подали заявление втроём – она, Маргарита и Наташа. Было это осенью сорок второго.
Дом Виктора опустел. Сам он жил на прииске, домой заходил редко. Ларису и подросшую Зою отправили работать на новые разработки, в болотистую местность. За хозяйством приглядывала старушка-соседка.
Лариса ворчала, не хотела ехать.
– Ты это брось. Сейчас всё для фронта.
– А я сына фронту отдала! Мало, что ли?
– Сына… А кто-то двух, а то и трёх. А ты за мужем осталась. Не позорь меня!
На фронт Виктора не взяли. Вспомнили ранение. С ним и правда было не всё в порядке. Он скрывал сердечную болезнь. Часто не было аппетита, не шёл сон.
Не взяли и не взяли. Он понимал – здесь он нужнее. Стране золото необходимо, как никогда. И он всей жизнью доказывал, что готов положить себя за Победу.
В любое время его можно было встретить в шахте. Как орёл, ждал он добычи. Уже работали машины, но управляли ими в основном женщины, мужчин забрали. То и дело приходилось решать проблемы.
Но дела шли. Пайку получали на троих, Зоя работала тоже. Хватало.
В село съезжались эвакуированные, определяли их на постой. Лариса боялась этого, как огня. Боялась, что о их достатке прознают.
Весной сорок четвёртого вызвали Виктора в район. Он не удивился – думал, по делу соседней бригады. Там случилась авария. Но у него всё было в порядке.
Пожилой следователь сидел в чистой рубашке, внимательно смотрел на Виктора.
Но спрашивал он о нём самом. А потом о сыне.
– Николай? На фронте. Так писал. Только сейчас что-то… Многие не пишут. Война. Случилось что?
– Вы подпишете бумагу, что обязаны сообщить, если узнаете о месте пребывания сына. Вынужден сообщить, что сын ваш Николай – дезертир. Более того, есть свидетельства, что он служил карателем, расстреливал наших.
У Виктора затряслись губы, он побледнел.
– Ошибка, наверное, – прошептал.
– Виктор Андреевич! – следователь подскочил, подал воды, – Вы чего это, побелели…
Виктор плохо понимал, тёр грудь. Выпил воды и пришёл в себя. А следователь продолжал:
– Вас с женой не обвинят. Но если сын появится, вы должны сообщить. Вот мой телефон, вот адрес.
– И что тогда? Его расстреляют?
– Это зависит от степени вины. А пособничество карается. Помните.
Как он добрался домой, не помнил. Кажется, соседский мальчишка вёл его под руки, тот же и печь растопил в холодной избе.
Ларису тоже вызывали. Но она держалась лучше. У следователя клялась, что сообщит, дома же заявила:
– Скотины! Хоть бы бежал он куда подальше!
Виктор посмотрел на жену и на этот раз кричать не стал. Сил не было. Да и горе у неё материнское – понять можно.
А Виктор и сам сейчас бы всё отдал, чтобы не случилось с ними такого. По миру готов был пойти от такого позора. Даже золото не поможет.
Он – отец карателя. Как такое могло случиться?
Боялся? Да, боялся. Оттого и Артёма, считай, предал. А ведь глупости это о его вине. Не мог он быть виноват. И семья его зря сгинула. И это так явно понималось сейчас, через годы.
Так явно…
К нему на прииск пришла работать женщина, которая искала своего эвакуированного сына. Сына нашла, а возвращаться некуда – дом был в оккупации.
К ней и направился Виктор. Жила она у работницы Татьяны, у той трое детей. Еле сводили концы с концами.
– Когда же хлебца подбросишь, Виктор Андреевич. Обещал. Голодают.
– Чего поделать, Татьяна. Все на госнорме.
– На госнорме… А сам-то ты пробовал на ней прожить? – в сердцах сказала Татьяна.
На скамейках сидела полуголодная детвора. Виктор помолчал.
– Ну, вот что. Собирай детей. Ко мне пойдут, накормит Лариса. И квартирантку твою забираю. У нас квартировать будет. Муки дам, немного.
Татьяна обрадовалась, собрала мальчонку и ту женщину, Полину. Пришли в дом гуртом. Лариса вытаращила глаза, а Виктор сам полез в печь, в погреб, начал выносить на стол припасы. Лишь тогда встрепенулась и Лариса.
А когда узнала, что взял Виктор квартирантку, нахмурилась. Вечером за столом сидел Виктор вдвоём с Полиной. Много рассказала она, но главное – подсказала, с чего начать поиски.
Решил он найти дочерей Артёма. Снились они ему постоянно.
До того хотелось исправить ошибку – найти девочек и забрать к себе, что взялся он за дело рьяно.
Он написал запрос о месте нахождения Артёма Сергеевича. И страха не было. Хватит. Да и война сравняла всех.
Лишь бы живы девочки остались. Переживал – уж больно поздно хватился.
Шёл 1946 год, голодный, послевоенный. Девчонки учились. Проклятая война была позади. Но вернулся голод.
Марго училась на курсах медсестёр. Она проявила характер, потребовала отправить её не в ремесленное, а на медицинские курсы. Вышла из строя перед комиссией и громко заявила о своём желании.
Желание её осуществилось, а вот Наташины мечты были нереальны. Государство обеспечивало воспитанникам детдомов обязательный образовательный минимум. Наташка в школу ходила, но учиться не получалось. Читать она научилась уже здесь, благодаря подругам.
Её направили в школу фабрично-заводского обучения. Соня пошла в школу рабочей молодёжи и работала на швейной фабрике. Она отправляла письма – искала сестру.
Сейчас Наташка оказалась самой обеспеченной. Они встречались, и Наташа приносила девчонкам консервы, чай и сахар.
– На юг надо ехать, – болтала Наташка ногами. Они сидели на набережной.
– Да сиди ты. Тебе хоть платят, – вздыхала Софья, – Вон Марго, как тростинка. Голодает.
– Да кто сейчас не голодает? А Марго сама виновата, я её давно в нашу столовую зову. А деньги есть у меня.
– Далеко, – пожимала плечами Маргарита.
Соня понимала, что расстояние – отговорка. Марго не хотела сидеть на шее, подрабатывала в госпитале. Но на больничных харчах протянуть было сложно.
Если б не поддерживал её Володька… Его отправили в школу в другой город, и он регулярно передавал Маргарите деньги. Вот только она эти деньги тратить не хотела, копила на будущее.
– Мне ещё в институт идти, и Володе тоже.
Девчонки верили – всё получится. Жизнь в юности – ожидание вечной весны. И голод не мог стать помехой.
Они были разными. Воздушная, романтичная Маргарита, несмотря на нужду, носила нежный шарф, хорошее пальто и ботинки на каблуке. Наташка одевалась по-спортивному. Софья – просто, но опрятно.
О родителях Маргариты ничего не было известно. А осенью она объявила, что они с Володей расписались. Ему не было двадцати, а ей – восемнадцать. Маргарита ждала ребёнка. Жили они врозь. Но Володька казался счастливым, предрекал, что оба выучатся, будет у них и жильё, и счастье.
Они гуляли вчетвером. Они были детдомовцами, бездомными сиротами, они голодали в этот трудный год. Но они были свободны и полны надежд.
А потом пришла беда.
Софья бежала по коридору фабрики.
– Тебе звонят. Умер кто-то, – сообщила технолог.
Первая мысль – Люба. Виктор звонит. Они переписывались, но он никогда не звонил.
Но звонил Володя.
– Сонь, Марго… Я не верю. Машину ищу… Приеду. Она в роддоме.
Как она добралась до роддома – не помнила. Вышла медсестра:
– Умерла. Предупреждать надо, что сердце слабое, – сказала с укором, – А вы кто ей?
Соня не понимала.
– Можно к ней?
– К кому? Кто вы ей?
– Я к Маргарите, – Софья опустилась на кушетку и закричала на весь роддом, – Нет! Не может быть! Марго!
Прибежали, Соню укололи. И только после укола она ответила – назвалась сестрой.
Эти дни прошли в тумане. Володя ходил тенью. Похороны взял на себя госпиталь. Пришли многие. Даже бывшие больные. Маргариту любили.
Наташка ревела без конца. Софья окаменела.
А Соня думала, что если б не Маргарита, её свет, её душевная уверенность, вряд ли б они выдержали всё.
И листались страницы памяти. Вот они сидят в товарняке: «Тихо, Сонь. Не плачь». Вот идут бритые по снегу, а Марго улыбается: «А тебе даже идёт, Сонь. Глаза больше стали». Вот глотают похлёбку: «Я не хочу, Сонь. Будешь?»
Примерно то же вспоминала и Наташа.
Марго была их душой.
Хотелось кричать о несправедливости…
Как-то удивилась Софья, когда узнала, что у Маргариты родился ребёнок. Девочка. Её подержали в роддоме, пока Володя улаживал дела.
Они встретили брата Маргариты, Семёна, вместе поехали на кладбище.
– Как же быть с девочкой? – рассуждал Семён, – Володя один, и работает, и учится.
– Мы подумаем, как помочь, – обещала Соня.
Они перебрали варианты, но всё отмели, когда получили письмо от Виктора Андреевича.
«Приезжайте, девоньки, привозите малышку, – писал он, – Пока грудная, у нас порастёт. В яслях заведует Полина Дмитриевна. Добрая душа. Да и мы поможем. Ребёнку, конечно, родители нужны. Вам ли не знать…»
Володя держал на руках дочку, завёрнутую в одеялко. Девчонки заглянули – длинными ресничками медленно моргали тёмные глазки.
– Марго! – ахнула Наташка.
– Леночка, – прошептала Софья.
Так звали маму Маргариты. Уже были оформлены документы, куплены билеты. Отправились на вокзал. Втроём поехали к Виктору Андреевичу.
В вагоне рядом ехала опытная мать, она учила их пеленать, управляться.
Дорога листала страницы лесов и полей. И от всего этого природного богатства стало чуть легче.
Горе не ушло. Но им казалось, что Марго рядом, прилетела к ним в виде маленькой Леночки – оставила частичку себя.
Незримо она была рядом.
По лесистому склону он пробирался к своему селу. Ночь провёл в заброшенной шахте. Развёл костёр, натаскал лапника, спал спокойно.
В последнее время он начал бояться собственной тени. С весны жил у женщины на краю заброшенной деревни. Заскочил к ней на телегу в сенокос, помог, и остался. Серафима была не от мира сего. Жила с матерью – старой и хитрой. Та свой прок в нём просекла.
Летом копал огород, чинил дом. Делал нехотя, но умело притворялся. Надо было переждать.
А по весне бабка заартачилась – требовала денег, грозилась пойти в правление. Осталась она без накоплений, которые прятала в шкафу. Постоялец исчез, прихватив и деньги.
А он, Николай, снабжённый теперь деньгами, ехал ближе к родному дому. Там он уже побывал, но показался лишь матери. Понял, что его ищут. Нужно было уехать.
Год скитался, нигде не задерживаясь надолго. И понял – без денег скрываться невозможно. Всё чаще думал он о том золоте, которое отдал тогда отцу. Оно снилось ему.
Сначала он надеялся на других. Но история всплыла. Когда пришли наши, его сообщник выдал его с головой.
И всё больше тянуло его домой.
Зоя после полудня спохватилась, что нет воды. На улице мело. На учёбе выходные, мать приболела, она скучала. Бегала в ясли, нянчилась с детьми, с маленькой Леночкой. А вечерами ждала отца, слушала его рассказы.
Она шла с вёдрами, низко наклонив голову. Время не вечернее, но небо заволокло, снег летел сплошной стеной. Она набрала воды и вдруг мелькнула сзади тень, кто-то сильный подхватил одно ведро.
– Помочь, сестрёнка?
Зоя оглянулась и чуть не упала – перед ней стоял человек, похожий на брата Николая. Только старше, с тёмной щетиной и недобрым взглядом.
– Коля? А как же…
– Отец дома?
Зоя замотала головой.
– А когда будет?
– К вечеру.
– Пошли, – он направился вперёд, – Пожрать есть?
– Там мама, – крикнула Зоя, но Николай ничего не ответил.
Не сразу, но Зоя поняла – мать знала, что он жив. Та бросилась к нему на шею. Потом заметалась по кухне.
Зоя молчала, приходила в себя от неожиданности.
– Тебя же ищут?
– Не бойся, не найдут. Отогреюсь и уйду.
– А куда?
– На кудыкину гору. Самовар поставь.
И Зоя от страха начала рассказывать что-то невнятное. Про соседей, про подругу. Про то, что в яслях есть девочка, которую забрал отец, что она подруга дочки Артёма.
Николай ел жадно, слушал. А Зоя болтала, потому что не знала, что делать. Ей было страшно. Слишком долго ей придётся быть с братом.
Мать сидела в углу, смотрела на сына ласково, но отрешённо. Потом тоже начала говорить. О себе, о здоровье, жаловалась на отца.
– Совсем чужим стал. Своих детей забыл, а с чужой возится.
– Мам, перестань.
Особенно стало страшно Зое, когда она собралась выйти и услышала окрик:
– Куда?
– Так дров занесу.
Он смотрел из-под бровей. Зоя дёрнула плечом, но дров набрала быстро. Было ясно – теперь он её не отпустит.
Он наелся, прилёг у печи и задремал. Но от каждого шороха просыпался.
– Коленька…, – мать тащила одеяло, – Ты б на печку…
Зоя поняла, что и мать побаивается. Убеги она, а что с матерью? Она взяла спицы, села вязать носки Леночке. Стук спиц успокаивал.
Этот человек вызывал неприязнь. Он дурно пах, от него веяло злобой.
Но решилось всё раньше. Николай проснулся резко. Посидел и засобирался. Мельком взглянул на её вязание, велел собрать еды.
– Ну, вот что, Зинка. Отцу скажешь, что жду его у Анисовой хаты в полночь. Один пусть приходит. А сама кому сболтнёшь – язык отрежу. Поняла?
– Очень надо! – подняла подбородок Зоя.
– Коленька, не уходи! – бросилась мать, но он отстранил её и вышел.
Он исчез так же неожиданно, как появился. Мать бросилась на постель, начала реветь. Зоя взялась за спицы и увидела, что руки её дрожат.
Как же страшно! Каким страшным казался её родной брат!
В эти особенно тоскливые зимние месяцы вернулась Светка. Периодически она отбывала в свой табор, но появлялась вновь.
Светка плакала – в таборе умерла её сестричка.
– А я ж баранок набрала, картохи… Пришла, думала, покормлю, а она уж померла.
– Не реви, – утешала её Люда, – У нас в детдоме тоже дети помирали.
– Зачем прятаться? – шмыгала носом Светка.
– Не знаю. Строгая она. Не хотела, чтоб мы видели. Мы когда побежали, я подумала, что ей легче будет – еды больше останется.
– А у вас тут чего? – спросила Светка.
Вопрос касался одного. Вся жизнь их крутилась вокруг пропитания.
– Винт у рыночных умыкнул. А у них там облава. Взяли многих. Теперь у нас каждый за себя. У меня мало, чтоб с тобой делиться. А мы завтра – на Кавказ. Македон вычислил – вагоны подходящие отправляют. Только надо сказать ему, что ты с нами.
Светка отправилась на поиски Македона. Уговаривать она умела. Уговорит. Вот только Люда переживала за еду. У неё самой – небольшой свёрток.
А ещё переживала за Юру. Попался. Она была уверена – сбежит. Они мечтали убежать на Кавказ. Там тепло, там виноград, там хлеба.
Вот только может Юра не успеть. Но Македон обещал передать место. Люда ждала.
Все волновались. Главное было – ночью залезть в вагоны незамеченными. Всего их было семеро. Светку тоже взяли.
Вечером они развели костёр, каждый жарил, что имел. Жир капал, все глотали слюну, но никто не просил.
Ночью ушли тихо. Ночевали в полуподвале. Всю ночь кто-то ворочался. Так по одному и вышли они на улицу, направились к вокзалу.
– Копру сообщил? – волновалась Люда.
– Сообщил. Но его нет. Убег, говорят.
На вокзале, неподалёку от перрона, стоял огромный чёрный котёл. Осенью в нём разогревали асфальт. Он долго держал тепло. Туда и залезли беглецы – выжидали время.
Светка прижималась к подруге, держала на коленях маленькую Сажу. Сейчас здесь было холодно, котёл заиндевел. Они ждали, клацая зубами.
Высоко над ними раскинулась крыша из света. А внизу ночь была густой. Люда со дна котла смотрела на небо, в чёрную бесконечность. Даже не верилось, что где-то есть тёплые окна домов, где люди заботятся о детях, где на столе – хлеб и мясо.
Люда сглотнула слюну.
Ей было двенадцать. Смутно она помнила, что и в её жизни было такое. Помнила платье мамы, как оно шуршало, помнила сильные руки. Вспоминала моменты игр с большой девочкой, её наставления.
– Запомни! Запомни…
Но где это было, вспомнить не могла. Люда сильно болела, разучилась говорить, а потом училась заново.
Всё, что помнила она, так это то, что всегда рядом был Юра – её друг, брат, спаситель. Он и был её семьёй. И теперь, когда его не было, она растерялась.
Она смотрела на небо и ждала, что вот сейчас появится его лицо. Он успеет.
Наконец, рельсы запели, послышался звук ползущего состава. Гудок, долгий, протяжный. Громыхая, приблизились вагоны. Македон велел готовиться.
– Приоткрыт предпоследний товарняк. Туда – я, Светка и малышня. Остальные в третий. Тише.
Люда бежала за другими. Но вдруг увидела, что Леший залез на платформу с каким-то прицепом. Под вагон лезть она боялась, полезла наверх. Кузов был высок, закрыт брезентом. Они рвали брезент, забрались внутрь втроём.
Прислушались – было тихо. Ждали. И вскоре послышался стук по колёсам, сухой кашель. Они затаили дыхание.
– Э, малец, ты чего тут?
– Домой иду, – голос знакомый.
– Нечего тут ходить, марш отсюда! А то милицию позову.
– Чего? Домой нельзя пройти? Я тут рядом живу.
Она узнала голос Юры. Не успел… Попался…
Но шаги удалялись. Удалось ли ему забраться?
И вот состав дёрнулся. И тут услышали голос Юры. Он почти шептал.
– Людка! Людка! Тебя сестра ищет!
Она оцепенела.
И тут вагоны тронулись, застучали на стыках. Загудел паровоз.
– Людка-а! Тебя сестра ищет! – орал Юра.
Он бежал рядом с поездом. И увидел голову Македона.
– Людку оставьте! Её сестра ищет! Слышь, Македон? Людку оставьте!
Ветер рвал его пальто, сорвал шапку, а он всё бежал. И увидел тень, метнувшуюся из вагона. Кто-то прыгнул, упал, подскочил и побежал за поездом.
Он встал, смотрел на бегущую Людку. Это была она.
А Люда бежала, чтобы отдать свёрток с едой Македону. И когда это получилось, закричала:
– Светке! Это Светке!
И когда поезд укатил, оглянулась: на насыпи стоял Юра. Она почувствовала, как болит плечо. Обхватила его и пошла навстречу.
Уплыла мечта о Кавказе. Было жаль. Но что кричал Юра? Какая сестра? Никого же нет.
Так откуда?
Он шёл по тихой спящей улице. Дорога раскисла. Виктор надел резиновые сапоги и скользил.
Когда Зоя рассказала о Николае, поверил не сразу. Лишь перепуганный вид дочери убедил.
Сейчас он шёл на встречу с сыном и ничего хорошего не ждал. В кармане лежала приличная сумма.
Выдавать сына он бы не решился. Представлялся он ему потерянным, несчастным, которому некуда идти.
– Знала? Знала ты, что он тут? – спросил жену.
Лариса кивала и выла.
– Давно… Помоги Коленьке, помоги!
Окраинная улица была не освещена. Он прошёл мимо чёрных заборов и спящих изб.
Изба стариков Анисовых пустовала. Виктор зашёл в тёмный двор, присел на крыльце и закурил.
Ждал недолго. Вскоре появился Николай.
– Здорово, батя!
– Здорово! Жив, значит.
– Да. Жив. Только никому не в радость.
– Живой и ладно. Живи, как знаешь.
– Ладно. Где обитаешь, спрашивать не стану. Вот тебе мать собрала, – он протянул мешок, – А вот от меня. Ты ж за этим пожаловал? Зою перепугал… Последний раз. Больше не появляйся – сдам.
Николай деньги взял, подсветил спичкой.
– Не сдашь. Долг за тобой, батя. И пока не вернёшь, не уйду. Эти подачки не помогут.
– Это какой же долг?
– Как какой? Золото-то моё припрятал.
Виктор стукнул по коленям.
– Ох ты… Вспомнила баба… Когда это было? Я тогда его обратно внёс, чтоб грехи твои покрыть. Нету.
– Не тот ты человек, батя, чтоб вернуть. Не тот.
– Нет золота, говорю. Было б – отдал бы. Уходи. Окончен разговор.
Виктор встал, шагнул к калитке.
– Закурить дай, бать.
Виктор вернулся, достал пачку, протянул.
Николай вдруг крепко взял его за запястье.
– Два дня тебе даю, батя. Два дня. Коль послезавтра ночью золото не принесёшь, резать начну. Сначала девчонку в яслях. Леночку. А коль спрячешь её, так и Зою не пожалею. Дом сожгу. Подумай, чего те дороже.
Он расслабил хватку, Виктор дёрнул руку, чуть не упал. Развернулся и пошёл.
И поверил. Да, поверил. Не несчастным был его сын, не за помощью пришёл. Он убивать пришёл.
Два дня было у него на решение. Что делать? Золота осталось немного. Отдать? Отвяжется? А если мало ему будет?
Сдать? Но он хитер. Уйдёт, и тогда жди мести.
Виктору стало по-настоящему страшно. Не за себя. За детей, за жену. А ему всё равно.
И не с кем держать совет. Разве со стариком Мишей. Но тот был уже дряхлый.
Нет, решать надо было самому.
Ольга Алексеевна подняла на ноги милицию. Как раз вышло постановление о безнадзорности, оно и помогло организовать поиск.
Софья и Володя не уехали, остались. Сняли квартиру у доброй старушки. Возвращались вечером усталые, она кормила их и выспрашивала.
Рынки, вокзалы, подвалы были объезжены. Милицией были переданы в приёмники десятки беспризорных, но Люды среди них не было. Прошла неделя, нужно было возвращаться.
– Вы не переживайте. Поиск не прекратим. Да и они сами возвращаются порой, – успокаивала Ольга.
Соня уже знала, что документы на детей были в ужасном состоянии. Многие отсутствовали. Так и Любу могли записать Людой. И она надеялась, что ищут именно её сестру.
Вынужденно они вернулись. Обоим нужно было работать и учиться.
А у Сони учёба шла хорошо. Так хорошо, что отправляли её в техникум.
У Наташи дела обстояли ещё лучше – они с Семёном решили пожениться.
– Разные мы, Сонь. Он такой… А я кто?
– Наташ, Марго же обещала тебя в семью взять. Сбывается всё.
– Сонь, а если мы поженимся, то и Леночку забрать сможем. Как думаешь, Володька согласится?
– Не знаю. Думаю, да.
– Да не думай ты об этом. К тому времени и своих народишь. Всё хорошо будет.
– Сонь, а Володька на тебя не просто так глядит.
– Ох! Замечаю. И в поисках он мне так помог. И пишет он. Только… Он же с Марго. Марго его так любила.
Наташка нарисовала на снегу кучерявую голову.
– Марго рядом. И кажется мне, что она этого тоже хочет. Ведь она и тебя любила, и Володю.
– Мне б сестру найти, Наташ. Только об этом и думаю.
Дед Миша тихо брёл по улице. Ему навстречу вышел Виктор. Осунулся Виктор, повисли плечи.
– Чего случилось у тебя? Говори…
– Ничего.
– Пошли ко мне.
А Виктор пошёл следом, понимая, что откроется. День остался у него на решение. Уверен был – не сдаст. Дед – кремень. Единственный, кто про золото знал, так ведь не сдал.
Дома у Миши он всё рассказал. Честно признался – не знает, что делать.
– Золото ворованное счастья не приносит, – вздохнул дед.
– Как это? Я ведь благодаря ему дочку Артёма нашёл.
– Так это потому и сработало, что не в жадность себе оставил, а для друга извёл. Оно жадных не любит. Значит, говоришь, детьми грозит? Гнилой…
Порешили они оставшееся золото отдать, и условие ставить, чтоб ушёл навсегда. А если опять грозить будет, тогда уж меры принимать.
К полуночи следующей пришёл Виктор на место. Ждал долго, часа три, выкурил пачку, а Николай не пришёл. Понимал – боится засады. В душе надеялся, что сын ушёл.
Он замёрз, и к рассвету вернулся домой. Шагнул через порог и почуял неладное. Мокрые следы вели в комнату.
На диване сидела Лариса в ночной рубашке и одетая Зоя с Леночкой на руках. А перед ними – в сапогах и с обрезом в руках Николай.
– Здрасьте, – пытался говорить легко Виктор, – А я тебя жду. Чего ты тут?
– Домой пришёл. Чего нельзя? Золото где?
– Так вот оно, – Виктор полез в карман. Николай наставил на него обрез, – Ты чего? Я ж за золотом.
Но Николай уже встал, сам полез в карман, достал мешочек и толкнул отца.
– Чего-то мало. Остальное где?
– Извёл. Нету больше. Хочешь убей, но нету. Зою с дитем и мать не тронь.
– Где, говорю? Я сейчас Зое колено прострелю, – он навёл обрез.
– Коленька, зачем же? – взмолилась мать.
– Услышат, не стреляй, – предупредил Виктор, – Хочешь, все деньги забери. Вон там. Зоя, покажи.
– Сидеть! – гаркнул Николай, – Говори, где?
Он сам нашёл деньги, сунул в карман.
– Подопечную твою специально принести велел. Сейчас об угол прибью. Где золото?
– Хорошо. Дай ещё день. Принесу.
– Нет уж. Сейчас принесёшь.
И тут он резко выхватил ребёнка из рук Зои. Та не отдала, начала удерживать. Николай толкнул её, Зоя полетела в угол, ребёнок раскачивался на весу.
И тут с криком «Коля, не надо!» бросилась к сыну Лариса. Раздался выстрел. Она начала оседать на пол, сзади её обхватил Виктор. Кричала Зоя.
А дальше Виктор помнил смутно. Как пытался выхватить обрез, как не удалось, как выстрелил сын ему в плечо, как пронзила боль. И как потом повалился на бок Николай.
Сквозь пелену увидел он старика Мишу, с нацеленной винтовкой.
– Не успел я, Виктор. Прости…
И больше Виктор ничего не помнил.
Софья ехала одна. Телефонограмма пришла за пару часов до отправления.
«Приезжайте. Нашли сестру».
Она даже Наташе не успела сообщить. Уже с дороги телеграфировала Володе.
Нашли сестру! И поезд стучал колёсами в такт её мыслям.
– Как Вы хороши! Как улыбаетесь. Наверное, Вы счастливая?
Соня подняла брови. Она? Счастливая?
Но ответила кивком.
– Да. Я счастливая. Очень.
Хотелось бежать впереди поезда.
– В школе они. Утро. Погуляли б, а потом пришли, – советовала нянечка в детдоме.
Ольга Алексеевна отсутствовала. Соня ходила из угла в угол. Не выдержала.
– А где их школа?
На стене школы плакат. В стенах – тишина.
– Мне б Люду Егорову позвать.
– А в каком она классе?
– Не знаю.
– Я – сестра. Мы с тридцать седьмого…
Нянечка быстро направилась по лестнице.
– Жди тут.
Соня осталась стоять под лестницей, мяла шапку.
И тут услышала лёгкий бег. На площадке появилась худенькая девчушка с коротко подрезанными волосами, в чёрном платье.
Она увидела Соню и остановилась. Лицо её было в тени, но Соня узнала. Это была Любашка.
– Любочка моя…, – протянула руку, рука дрожала, она ухватилась за перила.
Но Люба мигом соскочила вниз, подхватила её.
– Не падайте. Я же не Люба, я – Люда.
Соня взяла её за голову, смотрела сквозь слёзы.
– Живая. Ты живая…
Люба нахмурилась, что-то колыхнулось в памяти.
– А я тоже помню. Помню Вас…
– Живая…
– Соня? Вы же Соня?
– Я – Соня. А ты Любовь. А маму нашу звали Анна. Папа Нюрочкой её называл. А тебя мы все звали Любашкой.
– Любашкой…, – эхом повторила Люба.
Соня не хотела отпускать сестру. Но выпустила. Люба побежала за вещами, а Соня вдруг испугалась, что она ушла. А потом улыбнулась своим мыслям. Нет, теперь уж их никто не разлучит.
Они шли по улицам за руку. Соня держала крепко, не могла успокоиться, слёзы капали на улыбку.
– Господи, живая…
А Люба никак не верила своему счастью. Сжимала ладонь сестры, стеснялась её, вздыхая и убеждая себя – есть у неё теперь человек родной.
И все, кто встречался им, могли бы сказать – «сёстры». Светлые волосы, умный взгляд тёмных глаз. Одно лицо и одна судьба.
Через несколько дней они были уже в Свердловске. Масса хлопот по устройству Любы была впереди, но пришлось ехать к Виктору Андреевичу.
Он оказался в больнице. Поехали втроём: она, Володя и Семён.
Виктор лежал на койке, рука в гипсе, взял Соню за руку.
– Вот ведь как случилось, Сонечка. Чуть не подвёл…
– Да что Вы, Виктор Андреевич, Вы нас с сестрой нашли. Это же счастье! И с Леночкой всё хорошо. Теперь с нами будет.
– Да… Отца только вашего не удалось отыскать.
– Возможно, узнаем. Мы будем его искать. Теперь уж мы вместе.
– Леночку сберегите. И приезжайте. Ждать буду.
– Приедем. Вы теперь для Лены – дедушка.
– Вы к деду Мише забегите. Он рад будет.
Дед и правда был рад. Напоил чаем с мёдом, рассказал подробности. Утаил только про золото.
Времена опять наступали трудные. Но жизнь текла уже к другим берегам. Придёт время и амнистируют родителей Марго и Семёна, отца Софьи и Любы.
Матерью Лены станет Софья, этим летом она выйдет за Володю. Портрет Маргариты будет висеть у них на стене. У Лены появится братик Егорка.
Наташа и Семён будут долго колесить по стране, пока не осядут в Москве. У них родится трое детей.
Любе предстоит лечение. Соня будет биться за её здоровье. Но и у Любы всё наладится. Юра останется ей другом.
Виктор Андреевич и Зоя будут встречать их в своём доме. Правда, окончательно он так и не поправится. Его сердце с трудом примет всё случившееся.
Но это – уже другая история. Главное, никто больше не будет оторван от дома и семьи.
Послесловие
Виктор Андреевич однажды тёплым вечером вышел посидеть на скамью у калитки. Вечер был до того хорош, а закат до того красив, что захотелось улететь.
Он потёр грудь, а сердце вдруг дрогнуло, укололо и затихло.
И из-за угла неожиданно появился старый друг – Артём Сергеевич.
– Здорово, Виктор. Болит? – он потрогал его грудь.
И Виктор вдруг понял, что оно совсем не болит.
– Не-ет. Не болит.
– Ну, не болит и ладно. Со мной пойдём, – он встал, махнул рукой, – Пойдём!
– А куда?
– Ко мне. Сядем, поговорим, как прежде. Долго будем говорить. Обо всём. Как дочек моих нашёл, расскажешь, а я тебе о войне расскажу.
– А разве ты воевал? Тебя ж забрали.
– Воевал. Я под Курском погиб, в сорок третьем.
– Как погиб?
Артём не ответил, шёл вперёд.
Виктор остановился, оглянулся на свой дом: странно – вот и сделали-то они несколько шагов, а дом его уже далеко-далеко, в туманной дымке.
Он посмотрел вслед Артёму – тот шёл к горизонту, не оборачиваясь.
Виктор замешкался: домой ли вернуться или за другом идти? Ещё раз посмотрел в обе стороны.
– Артём! Артём, погоди! – так захотелось ему говорить и говорить с другом.
Артём обернулся, улыбнулся ему. И Виктор легко и радостно, как в юности, побежал вслед за боевым товарищем, навстречу тихим зорям, где больше нет ни боли, ни разлук.
