Она вернулась в мёртвую деревню, чтобы забрать сестру из больницы и поставить крест на родовом гнезде. Но однажды вечером на порог явился старик, которого здесь никто не ждал и не мог помнить — он нёс с собой запах болотных трав и свет, идущий словно из самого детства
Анна Степановна вышла из потрепанного «пазика» и, поправив лямку старого армейского рюкзака, зашагала по разбитой гравийке к околице. Деревня Глубокое встречала её первозданной тишиной, нарушаемой лишь шелестом пожелтевшей листвы под ногами. Пустота эта была особой, не той, что бывает в рабочий полдень, когда народ в полях или на ферме. Ферма здесь давно умерла, поля заросли молодым березняком, а люди… люди разъехались.
Из трех десятков домов, что помнила Анна с детства, жизнь теплилась лишь в пяти. И хозяевами в них были старики, для которых слово «родная земля» было не просто звуком, а единственно возможной реальностью. Они вросли в эти холмы корнями, и выдернуть их, не повредив душу, было уже невозможно.
Анна шла мимо покосившихся изгородей, за которыми буйно разрослась полынь. Здесь жила её сестра, Вера. Точнее, здесь находился её дом, пока сама Вера лежала в районной больнице, за сотню километров отсюда. Сердце — проклятая штука, не щадит ни работяг, ни тихонь. Сказали, «перебои ритма», нужно «подлечить мотор», как грустно пошутила Вера по телефону.
Анна, хоть сама уже давно была на заслуженном отдыхе, последние десять лет подрабатывала смотрителем в музее. Но, услышав в трубке надломленный голос сестры, написала заявление «по собственному». Денег много не надо, а сестра — одна. Месяц она дежурила у больничной койки в городе, а теперь Вера отправила её в Глубокое: «Проветри дом, Аннушка, открой окна, а то дух застоялся. И Георгия проведай, он, поди, с ума сходит».
Георгий — это пёс. Огромный, лохматый, похожий на маленького медведя, которого Вера спасла когда-то щенком от пьяницы-хозяина.
Калитка жалобно скрипнула, царапнув нижней планкой утоптанную землю. Анна подняла глаза и увидела его. Сосед Матвей Ильич сидел на завалинке её крыльца, как каменное изваяние. Единственный мужчина на всю деревню, местный «лесной царь», как его меж собой называли старухи.
— Здравствуй, Матвей Ильич, — Анна улыбнулась, чувствуя, как от его неподвижности и серьёзности на душе становится спокойнее. — Ты будто меня поджидаешь? Али автобус караулишь?
— Его, родимого, — старик поправил телогрейку, накинутую на плечи, и неторопливо поднялся. — Тут как расписание. Встречу — и на душе легче. Знаю, что все живы-здоровы. Принимай хозяйство, Анна Степановна. Пёс кормлен, двор обихожен. А больше и дел нет. Тишина.
— Спасибо тебе, Ильич. Без тебя бы мы тут пропали.
— Как Вера-то? — Матвей Ильич прищурился, глядя куда-то в сторону леса, словно спрашивал не у Анны, а у вековых сосен за околицей. — Поправляется?
— Поправляется, Ильич. Вы́ходили. На ноги поставили. На той неделе выписывают. Только вот… — Анна запнулась, подбирая слова. — Одну я её здесь не оставлю. Нельзя теперь.
Матвей Ильич медленно перевел на неё взгляд. В глазах его, выцветших до небесной голубизны, мелькнула тень испуга, тут же сменившаяся горькой обреченностью.
— Заберёшь? — голос его дрогнул, стал сиплым. — Совсем осиротеем. Я да четыре бабки. Леший и русалки… Сгинем.
— Что ты такое говоришь, Матвей Ильич! — Анна шагнула к нему, коснулась сухого локтя. — Не заберу. Наоборот. Я сама сюда перееду. Насовсем. Вера из родового гнезда ни ногой, а я ей не указчик. Она старшая. Значит, и мне пора домой. Корни-то, они, знаешь, как мёрзлой землей весной пахнут? Забыла я этот запах. Вспомнить пора.
Старик замер. Морщинистое лицо его дрогнуло, он быстро заморгал, отвернулся, будто ему в глаз попала соринка.
— Анна… Аннушка… Да неужто? Вот это… Вот это по-нашему. По-глубокински. — Он снял шапку, пригладил седые волосы и снова нахлобучил её. — Пойду я. Пойду, бабкам скажу. А то они с утра маются, с кружки на кружку воду переливают. Скажу — праздник у нас. А потом вернусь, помогу чем. Ты только свистни.
— Вечером всех жду! — крикнула Анна вдогонку. — Я быстренько тут приберусь, картошки наварю, ухи свежей сварганила бы, да рыбы нет. А гостинцы городские есть. Конфеты «Мишка на Севере», пряники печатные. Приходите!
Матвей Ильич только махнул рукой, не оборачиваясь, и засеменил по тропинке быстрее, чем позволяли его восемьдесят лет. А из-за угла дома уже вылетел Георгий. Он сбил Анну с ног, поставив лапы ей на плечи, и принялся вылизывать лицо шершавым языком.
— Жора, Жора, признал! — смеялась Анна, пытаясь увернуться. — Скоро хозяйка приедет, Жора. Ещё неделька — и заживём.
Вечером Глубокое преобразилось. Из трубы дома Веры и Анны валил густой дым, пахнуло печёным хлебом и сушеными травами. В горнице было чисто вымыто, на столе лежала льняная скатерть, расшитая ещё их матерью, а в центре, как царский венец, стояла хрустальная ваза, полная разноцветных конфет.
Соседи пришли все разом, словно сговорились. Бабушки — Клавдия Егоровна, Раиса Павловна и Зинаида Петровна — чинно уселись на лавку, сложив руки на коленях. Перед ними на столешнице появились гостинцы: банка вишнёвого варенья, домашние вафли, завёрнутые в промасленную бумагу, и рассыпчатое печенье.
— Ну что вы, матушки! — всплеснула руками Анна. — Я же не для того звала, чтоб вы свои запасы тащили. У меня всего полно.
— А ты не жури, — строго сказала Клавдия Егоровна, самая старшая. — Так исстари ведётся: в новый дом — с подарком. А твой приезд нам за новый дом. Хоть и старый.
— Как Вера-то? — вступила Раиса Павловна, пододвигаясь поближе. — Говорят, сердце нынче у всех шалит. И от чего бы? Воздух вон какой.
— От жизни, Рая, от жизни, — вздохнула Зинаида Петровна. — В городе воздух не тот, а в деревне заботы не те.
За ухой и картошкой разговоры лились рекой. Вспоминали колхоз «Красный луч», который гремел на весь район надоями. Вспоминали председателя Семёна Кузьмича, который мог за третий прогон гармониста выгнать с сенокоса, а вечером тому же гармонисту ставил стакан молока. Вспоминали, как в клубе по субботам крутили кино, а после танцы до упаду.
О настоящем не говорили. О том, что клуб сгорел, что магазин закрыли, что молодёжь вся в город подалось. Матвей Ильич, сидевший в углу с кружкой чая, вдруг поднялся.
— Слушайте сюда, — сказал он звучно, по-хозяйски. — Я скажу. Анна Степановна к нам вернулась. Не в гости — жить. И это нам не просто соседка. Это как… как младенец народился. Раньше, бывало, как родится кто — всей деревней гуляли, радовались, что род продлился. Вот и мы сейчас радуемся. Будто Аннушка заново родилась. Домой вернулась.
— Истинно, истинно, — закивали бабушки.
Анна задумалась, теребя в пальцах шерстяную нитку на скатерти.
— А знаете, — произнесла она тихо, но все услышали, — ведь я и правда чувствую, будто заново на свет появилась. И так мне захотелось, чтоб Глубокое наше не умирало. Я в музее столько лет проработала, с людьми разными дело имела. Может, и нам попробовать? Вон колодец у околицы, ещё дедами нашими рубленый, почти развалился. А вода в нём — слаще мёда, чище слезы. Поеду я в город, в администрацию. Попрошу, чтоб помогли. Не себе — деревне. Для всех.
— Ой, Аннушка, — засомневалась Клавдия Егоровна. — Кому мы там нужны? Дыра медвежья.
— А мы не просить будем, — хитро прищурилась Анна. — Мы требовать, но вежливо. У нас тут, между прочим, память. Земляки наши в войну сражались, ордена имели. Надо, чтоб помнили.
Разошлись далеко за полночь. Луна висела над Глубоким огромным круглым фонарём, и в её свете покосившиеся избы казались не ветхими, а задумчивыми, полными достоинства.
Неделя пролетела как один день. Анна мыла окна, белила печь, перебирала вещи в чулане. И вот, наконец, знакомый «пазик» привёз Веру.
Сестра стояла на остановке бледная, тонкая, с прозрачными руками, но улыбалась так широко и радостно, что, казалось, сама осень отступила, уступая место короткому, но тёплому бабьему лету.
— Верунчик! — Анна подхватила её под руку, прижала к себе. — Хватит, належалась. Пойдём домой. Пойдём, Жора заждался.
Соседки встретили Веру как именинницу. Опять был накрыт стол, опять звучали расспросы — на этот раз о больнице, о врачах, о капельницах. Вера подробно, с каким-то даже удовольствием, рассказывала про молодого кардиолога Илью Андреевича, про строгую, но справедливую сестру-хозяйку, про то, как кормили и как ставили уколы.
— Одно скажу, бабоньки, — заключила Вера, промокая платочком губы, — лучше дома болеть, под родным крылом. А спасибо моей сестре — если б не она, не знаю, выкарабкалась бы я так быстро или нет. Как сказала она мне, что в Глубокое переезжает, так у меня сразу сердце ровнее забилось. Счастье-то какое!
— Счастье — оно не в деньгах, — кивнула Клавдия Егоровна. — Оно в родной душе рядом.
— Вот и я о том, — подхватила Вера. — Детей наших в город увели города да университеты. А мы тут, на земле, остались. Значит, так надо.
Весна в тот год пришла ранняя, дружная. И принесла она с собой не только тепло, но и перемены. Анна Степановна слово сдержала. Три раза ездила она в район, обивала пороги, писала письма, доказывала, убеждала. И случилось чудо — маленькое, но для Глубокого огромное. Приехала бригада, и старый колодец у околицы обрёл новую жизнь: свежий сруб из лиственницы, крепкая цепь, новое ведро. А заодно перекинули мостки через весенние ручьи, чтоб старушки могли сухими ногами до остановки дойти.
Матвей Ильич ходил вокруг колодца именинником. Гладил свежие доски, принюхивался к смолистому запаху и довольно крякал.
А вскоре приехал и сын Анны, Игорь. Привёз в багажнике новенькую бензокосилку. И началось! Рёв мотора стоял над Глубоким с утра до вечера. Игорь косил траву вдоль улицы, выкашивал лопухи у заборов, пробивал тропинки к роднику. Матвей Ильич ходил за ним хвостиком, подавал то воду, то ключ, то просто стоял рядом, наслаждаясь звуком работающей техники и видом преображённой улицы.
— Как в кино! — восхищался он. — Ровно, чисто. Красота!
В одну из суббот, когда собрались у Веры и Анны на очередные посиделки, Клавдия Егоровна вдруг стукнула ложкой по столу.
— Так, бабы. И ты, Матвей. Дело есть.
Все притихли.
— Предлагаю, — торжественно начала Клавдия Егоровна, — назначить Анну Степановну старостой нашей деревни. Голосую. Кто за?
— Ой, Клавдия Егоровна, — всплеснула руками Анна. — Да какая я староста? Мне шестьдесят пятый пошёл, я самая молодая здесь!
— Вот потому и староста, — отрезала старуха. — Что молодая. Что пробивная. Что колодец нам отвоевала. Что в городе тебя знают и уважают. А нас кто помнит? Никто. Значит, будешь ты наша голова. А мы — совет старейшин при тебе.
— Тогда мне заместитель нужен, — сдалась Анна, оглядывая соседей. — Прошу на должность заместителя старосты назначить Матвея Ильича.
Матвей Ильич крякнул, поправил рубаху, встал и, приложив ладонь к виску, отрапортовал:
— Есть! Замстаросты Глубокинского поселения. Готов приступить.
— Вот и славно, — улыбнулась Анна. — Значит, так, товарищ зам. Будешь народ на собрания собирать. И связь с городом держать. У тебя одного телефон стационарный работает, как назло. Если что — звонить будем от тебя, по делам.
— Это святое, — кивнул Матвей Ильич. — В любую минуту.
— А дела у нас, — Анна развернула блокнот, где уже были какие-то записи, — вот какие. План работы на год. Первое: совместные культпоходы в город. Раз в месяц, по возможности. Садимся все на автобус утром, едем в район. Кто в аптеку, кто в магазин, а можно и в кино сходить, или в музей. Я договорюсь, для ветеранов бесплатно иногда бывает.
— Ой, устанем мы, Аннушка, — засомневалась Раиса Павловна.
— А мы с хитростью, — подмигнула Анна. — У меня квартирка от музея, недалеко от вокзала. Там и передохнём, и чайку попьём, и даже полежать часок можно. А вечером — обратно. Домой.
Первый же поход в город удался на славу. Старушки накупили подарков внукам, сходили в краеведческий музей, где для них провели личную экскурсию, посидели в уютной Анниной квартирке, попили чай с пирожками. А вечером, усталые, но довольные, тряслись в автобусе обратно, обсуждая увиденное.
— С тобой, Аннушка, хоть на край света, — сказала тогда Зинаида Петровна. — Ожила я сегодня. Будто молодость вспомнила.
Лето в Глубокое ворвалось буйством зелени и цветов. И вместе с ним в деревню хлынула жизнь. Сначала приехала дочь Веры, Елена, с мужем и двумя погодками-мальчишками. Пустовавший полвека флигель задышал, окна распахнулись, во дворе заверещали детские голоса.
А следом подтянулся и сын Анны, Игорь, но уже не один, а с компанией друзей-рыбаков. Они ставили палатки на берегу озера, жгли костры, жарили шашлыки и до ночи травили байки под гитару.
Сестры не знали усталости. Вера, окончательно окрепшая, хлопотала по хозяйству, топила баню, пекла свои знаменитые шаньги с картошкой. Анна организовывала досуг. Вечерами в их большом саду, под раскидистой яблоней, собирались все: местные старушки, приехавшие дети, внуки, соседи из других, пока ещё пустующих, но уже приглянутых дачниками домов.
Начиналось с чая, с разговоров. А заканчивалось всегда песнями. Анна заводила «Ой, цветет калина», Клавдия Егоровна подхватывала тонким, дребезжащим, но ещё чистым голоском. Потом вступал Матвей Ильич, басовито выводя «Из-за острова на стрежень». А уж когда молодёжь подхватывала «Тум-балалайку», сад взрывался смехом и хлопками.
Однажды, в середине июля, случилось то, что потом долго обсуждали и считали настоящим чудом. Вечер был тёплым, пахло мятой и нагретой за день хвоей. Луна ещё не взошла, и небо было густо усыпано звёздами.
— Глядите-ка, — вдруг сказала Раиса Павловна, показывая на околицу. — Огонёк.
Все обернулись. Там, где дорога сворачивала к лесу, и правда мелькал огонёк. Не фара, не фонарик — а именно живой, тёплый свет, будто кто-то нёс старую керосиновую лампу.
— Кто бы это? — насторожилась Вера. — Чужих не ждём.
Огонёк приближался. И вскоре все разглядели фигуру. Высокий старик в длинном, странном одеянии, подпоясанный верёвкой, с седой бородой до пояса. Он шёл не спеша, опираясь на посох, и свет исходил словно бы от него самого, от его рук, от лица.
— Матушки честные, — прошептала Клавдия Егоровна и перекрестилась. — Леший? Матвей, глянь, не твой ли родственник?
Матвей Ильич, хоть и был человеком не робкого десятка, тоже попятился. Но Анна шагнула вперёд.
— Здравствуй, добрый человек, — сказала она звонко, перекрывая шум вечернего леса. — Кого Бог послал? Не заблудился ли? Проводить?
Старик остановился у калитки. Глаза его в глубоких глазницах блеснули, и он улыбнулся, обнажив жёлтые, но целые зубы.
— Не заблудился, милая. Пришёл. Давно не был здесь, в Глубоком-то. Дай, думаю, проведаю, как живете-можете. А вы вон как славно сидите, песни поёте. По старой памяти, поди, «Ивушку»?
— И «Ивушку» поём, — ответила Анна, не сводя с него взгляда. — А ты откуда сам будешь? Что-то я тебя не припомню.
— А я здешний, — старик присел на скамейку у калитки, не спрашивая разрешения, но никто и не возражал. — Коренной. Ещё тебя, Аннушка, на руках носил, когда ты махонькая была. И тебя, Верушка, помню. Как же, как же…
Сестры переглянулись. Ничего такого они не помнили.
— Меня дедом Макаром кличут, — продолжал старик. — Я на том конце жил, у болота. Давно это было. Потом ушёл. Долго ходил. А теперь вот вернулся. Гляжу — а деревня-то живая! Не пустая. Огоньки горят, дети бегают, песни звучат. Вот и решил зайти на огонёк. Не прогоните?
— Что ты, что ты, дедушка Макар! — засуетилась Вера. — Проходи к столу. У нас уха сегодня, пироги с капустой. Садись, гостем будешь.
Дедушка Макар прошел в сад, сел на почётное место, рядом с Матвеем Ильичом. И весь вечер просидел, слушая песни и разговоры. Сам говорил мало, но слушал жадно, кивал, улыбался. А когда начало светать, поднялся.
— Спасибо на угощении, на ласке. Пора мне.
— Куда ж ты, дедушка? — всполошилась Анна. — Места много. Оставайся.
— Не можно, — покачал головой старик. — Дела. Но я теперь захаживать буду. У вас тут хорошо. По-людски. По-нашему, по-глубокински.
Он вышел за калитку и растворился в утреннем тумане, словно его и не было. Только слабый, едва уловимый запах болотных трав и старого мёда остался висеть в воздухе.
— Кто ж это был? — прошептала Раиса Павловна.
Матвей Ильич крякнул, почесал затылок.
— А Бог его знает. Может, и правда дед Макар. Я слышал от своего бати, что жил тут когда-то отшельник, в землянке за болотом. Ходил по деревням, лечил людей, травы собирал. Давно это было, ещё до войны. А может… — он замолчал.
— Что «может»? — спросила Анна.
— Может, сам дух Глубокого к нам приходил, — тихо сказал Матвей Ильич. — Проведать, жива ли ещё деревня. Доволен ли он нами.
Никто не засмеялся. Посидели ещё немного молча и разошлись по домам, унося в душах странное, трепетное чувство прикосновения к тайне.
Прошло три года.
Глубокое не узнать. Пустующие дома обрели новых хозяев. В одном поселилась семья из города, купившая развалюху за копейки и отстроившая её заново. В другом теперь жил писатель, затворник, писавший романы о русском севере. В третьем открыли что-то вроде гостевого дома — приезжали туристы, рыбаки, просто люди, уставшие от городского шума.
Старостой по-прежнему была Анна Степановна. А Матвей Ильич, хоть и сдал немного, бодрился и исправно выполнял обязанности заместителя, встречая и провожая автобусы.
В тот вечер Анна сидела одна на крыльце. Вера уехала к дочери, помочь с внуками. Деревня гуляла свадьбу — женился внук Раисы Павловны, привёз невесту из города. Где-то далеко играла музыка, слышались смех и выстрелки петард.
Анна смотрела на закат. Небо над Глубоким полыхало багрянцем и золотом, обещая на завтра ветреный день. Она думала о том, как странно и мудро устроена жизнь. Ещё несколько лет назад здесь была тишина и запах тлена. А теперь… теперь деревня дышала полной грудью.
Заскрипела калитка. Анна обернулась и улыбнулась.
По тропинке шёл Матвей Ильич. Не один. Рядом с ним, осторожно ступая по дощатому настилу, шла высокая женщина с двумя тяжёлыми сумками.
— Анна Степановна, — голос Матвея Ильича звучал взволнованно, почти торжественно. — Тут вот какое дело. Гостья к тебе. И не просто гостья.
Женщина подошла ближе. Анна вгляделась в её лицо и ахнула. Знакомые черты, знакомый разрез глаз, ямочка на подбородке — точно такая же, как у её покойной матери.
— Здравствуйте, — женщина улыбнулась робко. — Вы меня не знаете. Меня зовут Елена. Я… я внучка деда Макара. Того самого, что приходил к вам три года назад. Он умер месяц назад. Перед смертью велел мне обязательно приехать сюда. Сказал: «Там, в Глубоком, наш дом. Не дай ему умереть». Я архитектор. Реставратор. Я хочу… я могу помочь. Если вы примете.
Анна медленно поднялась. Сердце её колотилось где-то в горле. Она шагнула к гостье, взяла её за руки.
— Примем, — сказала она тихо, но твёрдо. — Как не принять? Глубокое всех принимает. Ты, главное, сама приживись. А мы поможем.
Елена всхлипнула и уткнулась Анне в плечо. Матвей Ильич стоял рядом, теребил шапку и смотрел на закат. Солнце медленно уходило за горизонт, окрашивая верхушки сосен в розовый цвет. И в этом свете старая, покосившаяся, но живая деревня казалась не просто точкой на карте, а целым миром — миром, который отказался умирать и, вопреки всему, продолжал дышать, любить и надеяться.
Где-то вдалеке, за лесом, ухнул филин. Ему откликнулась собака. Потом ещё одна. И над Глубоким поплыл вечерний перезвон — это Клавдия Егоровна, по старой привычке, била в подвешенное на веранде било, созывая всех на вечернюю молитву.
Анна обняла одной рукой Елену, другой взяла под руку Матвея Ильича.
— Пойдёмте, — сказала она. — Самовар уже, поди, закипел. Будем чай пить с мёдом. И жизнь дальше жить. Нашу, глубокинскую.
Луна поднялась над деревней огромная, ясная, щедрая. И тихо было так, что казалось, слышно, как растёт трава и как дышит земля, благодарная тем, кто на ней остался.
