16.02.2026

«Пигалица». Мальчишка, что катал соседскую девчушку на мотоцикле, и не заметил, как она выросла. Пока он искал счастье в городе и разбивался о чужие измены, его «пигалица» ждала у забора, готовая броситься в огонь ради него. Это рассказ о том, как иногда нужно потерять всё, чтобы разглядеть своё главное чудо — оно всё это время просто росло за соседним забором

Солнце только начало подниматься над крышами, разгоняя утренний туман, повисший над огородами, но в комнате Алексея было душно. Он спал, раскинувшись на кровати, и сквозь сон слышал настойчивый стук в дверь.

— Лёшка, вставай, кому говорю! — Мария, его мать, стояла на пороге, уперев руки в бока. — Проспишь всё на свете! В огород надо, пока роса, пока сорняк мягкий. Ну что ты как сурок залёг? Всю ночь на мотоцикле грохотал, собак перебудил, а теперь дрыхнешь.

Алексей с трудом разлепил веки, сел на кровати и потянулся, хрустнув позвонками.

— Мам, да встаю я. Дай хоть глаза продрать.

— Вставай, вставай. — Мария подошла и легонько шлёпнула его по макушке сложенным полотенцем. — Вон, солнце уже высоко. Пока холодок, надо картошку пройти. А то потом, в жару, сдохнешь там.

— Хорошо, хорошо. — Алексей зевнул, натянул видавшие виды тренировочные штаны и выскочил во двор.

Вода из умывальника была ледяной, колодезной. Он плеснул её в лицо, фыркнул, тряхнул головой, разбрасывая капли. Сон как рукой сняло. Надев кепку и взяв тяпку, он отправился на задний двор, туда, где зеленела ботва картофеля.

Работа закипела. Алексей любил это дело — монотонное, не требующее раздумий, когда мысли текут сами собой. Он полол споро, срезая сорняки у самого корня, и скоро погрузился в состояние полудрёмы наяву. Солнце припекало спину всё сильнее, но он не замечал этого, пока внезапный ледяной удар не обрушился на его разгорячённую кожу.

— А-а-а! — Алексей подскочил на месте, выронив тяпку. Холодная вода растеклась по футболке, заставляя сердце колотиться от неожиданности.

Он резко обернулся. В двух шагах от него, прикрывая рот ладошкой, стояла соседская девчонка. Глаза её сияли озорством, а светлые косички, торчавшие из-под белой косынки, смешно подпрыгивали, когда она пыталась сдержать смех.

— Анка! — рявкнул Алексей, но в голосе его скорее слышалось удивление, чем злость. — Ну, держись, пигалица!

Он сделал шаг к ней, но Анна, словно кузнечик, метнулась в сторону, перемахнула через невысокий плетень, разделявший их огороды, и уже через секунду стояла на своей территории, хохоча во весь голос.

— А не догонишь, Лёшка! Не догонишь! — кричала она, дразня его.

Алексей подошёл к забору, оперся на него руками. — Думаешь, забор тебя спасёт? Я тебя всё равно поймаю и уши надеру!

— А вот и нет! — Анна показала ему язык. Она была худенькой, в легком голубом сарафанчике, с большими светло-карими глазами на веснушчатом лице. Для своих двенадцати она была слишком шустрой.

— Ладно, — Алексей махнул рукой, пряча улыбку. — Воды дай лучше. Жарища.

— А у вас колодец есть, — нарочно возразила она, но уже без вызова.

— Твоя ближе. Неси давай.

Анна мгновенно сорвалась с места, через минуту вернулась с железным ковшиком, полным студёной воды, и осторожно, чтобы не пролить, протянула ему через забор.

— Пей. Только не застудись.

Алексей взял ковш, запрокинул голову и пил долго, крупными глотками. Анна смотрела на него, не отрываясь. На его загорелую шею, на кадык, ходивший вверх-вниз, на мокрые волосы, прилипшие ко лбу.

— Спасибо, — сказал он, возвращая ковш. — А теперь брысь отсюда, пока я не передумал и не задал тебе трёпку.

— А вот и не задашь! — крикнула она уже на бегу и скрылась в зарослях малины.

Лето в тот год выдалось жарким и долгим. Алексей, получив права и отцовский мотоцикл «Иж», стал главным развлечением местной детворы. Каждый вечер у ворот Корнеевых собиралась ватага ребятишек, и он по очереди катал их до конца улицы и обратно. Анна была в этой толпе самой настырной. Она не просто просилась — она требовала, чтобы её прокатили если не первой, то последней, но обязательно подольше.

— Лёш, а можно с ветерком? — кричала она, вцепившись ему в куртку.

— Можно, — отвечал он, — только держись крепче.

Ветер трепал её волосы, выбившиеся из-под косынки, солнце слепило глаза, и ей казалось, что нет ничего лучше этой скорости и этого парня впереди.

Однажды, когда они возвращались с речки всей гурьбой, Анна нарочно замедлила шаг, чтобы идти рядом с ним.

— Лёш, а ты в армию скоро пойдёшь? — спросила она, глядя себе под ноги.

— Через год, — ответил он. — А что?

— Просто так. — Она помолчала. — А писать мне будешь?

Алексей рассмеялся. — Тебе? Пигалица, ты же ещё маленькая. В куклы играешь.

— Ни в какие куклы я не играю! — возмутилась она. — Я уже большая!

— Ну да, конечно. Ладно, беги домой, вон твоя мать зовёт.

Анна вздохнула и побежала к калитке. Оглянулась. Алексей уже не смотрел на неё, он возился с мотоциклом.

Часть вторая. Письма и разлуки

Осень ворвалась в село неожиданно. Листья с берёз облетели за одну ночь, и зарядили холодные дожди. Огород убрали быстро, словно чувствуя приближение перемен. Алексею пришла повестка.

День проводов выдался пасмурным, но сухим. У сельсовета, возле памятника погибшим, собралась толпа. Играл гармонист, женщины вытирали слёзы кончиками платков. Алексей, подтянутый, в новом костюме, обнимал мать, которая не могла сдержать рыданий.

— Сынок, береги себя, — шептала Мария. — Пиши, как доедешь.

— Мам, ну что ты, не плачь. Всё будет хорошо.

Отец, Пётр, молча пожал ему руку, и в этом рукопожатии было всё: и гордость, и тревога, и наказ.

Алексей уже садился в автобус, когда заметил её. Анна стояла в стороне, за группой старушек, и смотрела на него во все глаза. Он улыбнулся ей и подмигнул. Она, смутившись, спряталась за чью-то спину, но потом вдруг выскочила и подбежала к автобусу.

— Лёш! — крикнула она. — Ты мне открытку пришлёшь? На Новый год!

Автобус уже тронулся, но Алексей успел крикнуть в открытое окно:

— Пришлю, если на пятёрки учиться будешь!

— Буду! — закричала она вслед уезжающему автобусу. — Буду, Лёша!

Она долго стояла на остановке, пока автобус не скрылся за поворотом.

Служба Алексея проходила на Сахалине, в береговых войсках. Письма от матери приходили регулярно. В одном из них, перед самым Новым годом, он нашёл вложенный листок, исписанный неровным детским почерком.

«Лёша, здравствуй! Пишет тебе Анна из соседнего дома. Я учусь на одни пятёрки, как ты просил. Мать твоя говорит, что у вас там холодно. А у нас снегу намело — по крышу. Ты там не замёрзни. С Наступающим тебя Новым годом. Жду открытку».

Алексей прочитал письмо и улыбнулся. Вот же пигалица, не забыла. В местном военторге он купил две открытки с видами Сахалина. На одной написал родителям, на другой — коротко: «Анне из соседнего дома. С Новым годом! Учись дальше. Алексей».

Два года пролетели как один день. Алексей вернулся домой таким же осенним днём, каким и уезжал. Он возмужал, плечи его стали шире, взгляд — твёрже. Мать всплеснула руками и повисла у него на шее.

Вечером он вышел во двор. Вдруг что-то мягкое стукнуло его по спине. Он обернулся. У ног лежало жёлтое яблоко-ранетка. Он поднял голову и увидел её. Анна стояла у забора, кутаясь в большую синюю кофту. Она заметно вытянулась, но всё ещё была той же пигалицей с большими глазами.

— Здорово, соседка, — сказал Алексей.

— Здравствуй, Лёша, — тихо ответила она. — С приездом.

— Ну как учёба?

— Нормально. Пятёрки.

— Молодец. А чего яблоками кидаешься? Или воды холодной больше нет?

— Вода есть, — улыбнулась она. — А на мотоцикле меня покатаешь? Как раньше?

Алексей посмотрел на неё. Она уже не была той маленькой девчонкой.

— Покатаю. Только не сегодня. Завтра надо в город съездить.

— Зачем?

— Дела, — уклончиво ответил он. — Ладно, бывай.

На следующий день он уехал в город. Там его ждала Вера.

Часть третья. Город и деревня

С Верой он познакомился ещё до армии, в училище, где учился на водителя. Она была городской, красивой, с длинными тёмными ресницами и гордой осанкой. Два года они переписывались, и он жил мыслью о встрече. Когда он вернулся, Вера бросилась ему на шею.

— Я думала, ты не приедешь, — шептала она.

— Глупая, — отвечал он, вдыхая запах её волос. — Куда же я денусь?

Свадьбу сыграли следующим летом. Анна видела из своего окна, как наряжали дом Корнеевых, как носили столы и стулья. Она слышала музыку, доносившуюся с их двора, громкие крики «Горько!» и пьяные песни.

В день свадьбы она забралась на сеновал, зарылась лицом в душистое сено и лежала там, глядя в щель между досками. На коленях у неё мурлыкала кошка Мурка. Анна гладила её и тихо напевала:

— Топится, топится в огороде баня,
Женится, женится мой милёночек Ваня…
Не топись, не топись, в огороде баня,
Не женись, не женись, мой милёночек Ваня…

Слёз не было. Была только глухая, непонятная тоска, которую она не могла объяснить даже себе самой.

Алексей с Верой уехали в город. Ему дали комнату в общежитии, устроился он в автоколонну на КамАЗ. Жили они трудно, но весело. Вера оказалась хорошей хозяйкой, и Алексей души в ней не чаял.

— Вер, — говорил он, обнимая её, — давай ребёнка заведём. Мишку, например.

— Какого Мишку? — смеялась она. — Куда мы его? В общагу?

— А что общага? Полстраны так начинали. Квартиру нам дадут, вот увидишь.

— Вот когда дадут, тогда и поговорим.

Он носил её на руках, дарил цветы, купленные на последние деньги, и думал, что счастливее его нет человека на земле.

Идиллия длилась полгода. Вернувшись однажды со смены, он застал жену сидящей на стуле с каменным лицом.

— Лёша, я ухожу от тебя, — сказала она, глядя в стену.

— Что? — он не поверил своим ушам. — Вер, ты чего? Шутишь?

— Не шучу. Ухожу.

— Почему? Я что-то не так сделал? Обидел чем?

— Ничем ты не обидел. Просто… не люблю я тебя. Поняла это только сейчас.

Он уговаривал её всю ночь, ходил за ней по пятам, потом выбегал курить на лестницу, хотя почти не курил. Руки его тряслись. Вера была непреклонна.

Через неделю она ушла. Собрала вещи и уехала к матери. Алексей остался в пустой комнате один. Он пытался ходить к тёще, пытался говорить с Верой, но однажды её отец, сжалившись над ним, сказал правду:

— Лёша, не ходи ты больше. Есть у неё другой. Витька этот объявился, из-за которого она до тебя сохла. Так что забудь.

Алексей словно ослеп и оглох. Домой, в общежитие, он не мог зайти — стены давили. Через месяц, взяв отпуск, он поехал в деревню, к родителям.

Часть четвёртая. Пожар

Пётр встретил его на остановке. Увидев осунувшееся лицо сына, только хлопнул по плечу и ничего не сказал.

Дома Мария накрыла на стол. Алексей сидел, ковыряя вилкой картошку, и молчал.

— Ничего, сынок, — сказал отец. — Перемелется. Бабы — они такие.

— Да я не из-за неё, бать. — Алексей поднял глаза. — Из себя злой. Дурой был.

Вдруг на улице раздался крик. Мария выглянула в окно и ахнула:

— Горим!

Все выскочили во двор. Из мастерской, пристроенной к гаражу, валил густой чёрный дым, в проёме двери уже плясали языки пламени.

— Там же мотоцикл! — закричал Алексей и рванул к сараю.

Но его опередили. Из дыма, кашляя и задыхаясь, выскочила тонкая фигурка. Это была Анна. Она выбежала, прижимая к груди какую-то тряпку, и тут же упала на колени, заходясь кашлем.

— Анка! — Алексей подхватил её на руки и отнёс подальше от огня. — Ты с ума сошла? Зачем полезла?

Она подняла на него закопчённое лицо, и в её глазах стояли слёзы. Она разжала руки — в них была промасленная ветошь, которой он обычно протирал мотоцикл.

— Я… я хотела мотоцикл вывести, — прошептала она. — Думала, успею. А там уже всё горит…

Алексей смотрел на неё и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое, что он не испытывал уже очень давно.

— Дурочка ты, — сказал он тихо. — Мотоцикл — железка. А ты живая.

К счастью, сгорела только мастерская. Мотоцикл и всё ценное успели вытащить. Весь вечер тушили, разбирали завалы. Анна сидела на лавочке у своего дома, укутанная в материн платок, и не сводила глаз с Алексея.

Поздно ночью, когда всё утихло, он подошёл к забору. Она тут же встала и подошла к нему.

— Спасибо, — сказал он. — За мотоцикл.

— Да ладно, — она отвернулась. — Я же не за мотоцикл. Я не знаю, зачем.

— Знаю, — сказал он. — Ты добрая. Только больше так не делай. Обещаешь?

— Обещаю, — прошептала она и подняла на него глаза. — Лёш, а ты долго ещё будешь?

— Месяц. Потом на работу.

— А потом?

— Потом? Не знаю.

Они стояли друг напротив друга, разделённые забором, и молчали. Где-то вдалеке лаяли собаки, пахло гарью и ночными травами.

— Спокойной ночи, Анна, — сказал он наконец.

— Спокойной ночи, Лёша.

Часть пятая. Вера и надежда

Отпуск пролетел быстро. Алексей помогал отцу строить новую мастерскую, возился в огороде, а по вечерам катал на мотоцикле соседских ребятишек. Анна тоже приходила, но теперь она не просилась кататься, а просто стояла в стороне и смотрела. Иногда он замечал её взгляд, и ему становилось не по себе отчего-то.

Перед отъездом он зашёл к Севостьяновым — отдать долг (Татьяна одалживала им соль и спички во время пожара). Увидел Анну, которая помогала матери полоть грядки. Она выпрямилась, поправила косынку. За прошедший месяц она как-то незаметно повзрослела.

— Ну, я поехал, — сказал он. — Бывай.

— Счастливо, — ответила она тихо.

Он ушёл, а она долго смотрела ему вслед.

В городе жизнь пошла по накатанной: работа, общежитие, редкие посиделки с друзьями. Он почти перестал думать о Вере, но боль где-то глубоко внутри всё ещё саднила.

И вот однажды, возвращаясь со смены, он увидел её. Она сидела на скамейке у его общежития. Похудевшая, с тёмными кругами под глазами.

— Лёша, — сказала она, вставая. — Можно поговорить?

Он молча кивнул и подошёл.

— Витька меня бросил, — выпалила она. — Сразу, как узнал, что я беременна. Сказал, что ребёнок не от него. А это его ребёнок. Я одна. Совсем одна.

Алексей смотрел на неё и не чувствовал ничего, кроме глухой усталости.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросил он.

— Прости меня, Лёша, — она заплакала. — Я дура была. Прости.

— Поздно просить прощения, Вер. Всё прошло.

— Не всё. — Она взяла его за руку. — Я знаю, ты добрый. Ты простишь. Ты меня любил. Может, ещё любишь? Давай начнём сначала. У нас ребёнок будет. Ты же хотел ребёнка…

Он отдёрнул руку.

— Хотел. Твоего. А не чужого выродка, от которого тот, другой, отказался. — Он сам испугался своих слов. — Прости. Зря я это сказал.

Вера смотрела на него с ужасом.

— Уходи, Вер. И больше не приходи.

Она ушла. А он стоял и смотрел ей вслед, и чувствовал, как что-то в нём окончательно ломается.

Прошёл год. Алексей работал, копил деньги, подал заявление на улучшение жилья. В деревню ездил редко, всё больше отговариваясь работой. На самом деле ему было стыдно смотреть в глаза родителям — неудачник, брошенный муж.

Мать в письмах писала про соседей: у Севостьяновых дочка вышла замуж, уехала в райцентр. Алексей прочитал и почему-то долго смотрел на эти строчки, перечитывая их снова и снова. Вышла замуж… Его пигалица вышла замуж.

Он отложил письмо и подошёл к окну. За окном шёл дождь.

Часть шестая. Анна. Другая жизнь

Анна вышла замуж за Сергея Степанченко, парня из райцентра, сына отцовского знакомого. Свадьба была шумной, с гармошкой и частушками. Сергей показался ей сначала тихим и положительным. Но уже в первую брачную ночь он напился до беспамятства, и Анна, лёжа на диване в маленьком домике, который им подарили, смотрела в потолок и понимала, что сделала ужасную ошибку.

Сначала она надеялась, что это пройдёт. Что он просто с непривычки. Но Сергей пил всё чаще. Сначала по выходным, потом и в будни. Друзья, Юрка с Вовкой, постоянно крутились у ворот, зазывая его «посидеть на брёвнышках».

Анна терпела. Она устроилась в детский сад, старалась создать уют в доме. Когда она забеременела, Сергей обрадовался, две недели ходил трезвый и носил её на руках. Анна поверила: всё наладится.

Не наладилось.

— Серёжа, не ходи сегодня, — просила она, когда он снова собрался к друзьям. — Дома посиди. Мы же семья.

— Цыц! — рявкнул он. — Кто в доме хозяин? Я сказал, что пойду, значит пойду.

Она загородила ему дорогу.

— Не пущу. Хватит. Ребёнок скоро родится, а ты…

Он оттолкнул её. Она ударилась плечом о косяк, но смолчала.

— Не лезь, — прошипел он и вышел.

Конфликт, который всё назревал, разразился через два месяца. Сергей пришёл домой поздно, пьяный, и, увидев, что ужин не разогрет (Анна себя плохо чувствовала), устроил скандал. Он кричал, что она плохая жена, что он мог бы найти лучше. Анна молчала, сжавшись в комок. Потом он схватил её за руку и потащил к двери.

— Пошла вон из моего дома, раз такая!

Она вырвалась, выбежала на крыльцо, оступилась и покатилась вниз по ступенькам. Острая боль пронзила живот. Она закричала.

Скорая, больница, пустой взгляд врача…

— Простите, Елена Николаевна. Мы сделали всё, что могли. Ребёнка спасти не удалось. И… вам нужно будет обследоваться. Возможно, будут проблемы с последующими беременностями.

Анна лежала на больничной койке, глядя в белый потолок, и не плакала. Слёзы кончились.

Родители забрали её домой. Мать, Татьяна, ходила за ней тенью, отец, Николай, молча пилил дрова во дворе, сцепив зубы.

— Я подам на развод, — сказала Анна через неделю. — И больше никогда, никогда не выйду замуж.

Татьяна вздохнула и перекрестилась.

Часть седьмая. Встреча у забора

Алексей приехал в деревню в конце августа. Он сам не знал, зачем приехал именно сейчас. Просто взял отпуск и уехал.

Мать обрадовалась, всплеснула руками.

— Худющий-то какой! Не кормят тебя там?

— Кормят, мам. Нормально.

Он вышел во двор. Было тепло, пахло созревающими яблоками и увядающей ботвой. Он подошёл к забору, отделявшему их участок от соседского, и остановился. Сердце почему-то забилось чаще.

Калитка скрипнула, и он увидел её. Анна вышла из своего дома, неся в руках ведро. Она была в простом ситцевом платье, волосы убраны под косынку. Она похудела, осунулась, но глаза… глаза остались теми же — большими, светло-карими, немного грустными.

Она тоже увидела его и замерла.

— Здравствуй, Анна, — сказал он, чувствуя, как пересохло в горле.

— Здравствуй, Лёша, — тихо ответила она.

Он перелез через забор (калитка была заперта изнутри) и подошёл к ней. Она не отшатнулась.

— Я слышал, — сказал он. — Про всё слышал. Прости.

— Ты не виноват, — она опустила глаза. — Я сама.

— Дурак он, твой Сергей, — вырвалось у него. — Прости, что лезу не в своё дело.

Она подняла на него глаза, и в них блеснули слёзы.

— Ничего. Я уже привыкла.

Они стояли молча. Потом Алексей взял её за руку.

— Анк, а помнишь, как ты меня водой облила? В первый раз?

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Помню. Ты тогда разозлился.

— Не разозлился. — Он покачал головой. — Я тогда… не понял ничего. Молодой был.

— А сейчас понял?

Он вздохнул, провёл рукой по её щеке, стирая слезу.

— Сейчас многое понял. Только поздно, наверное.

— Никогда не поздно, Лёша, — прошептала она. — Никогда.

В тот вечер они просидели на лавочке у её дома до глубокой ночи. Говорили обо всём и ни о чём. Вспоминали детство, её проделки, его мотоцикл. Смеялись, потом замолкали, и в тишине слышно было только стрекотание кузнечиков.

— У меня детей не будет, Лёша, — вдруг сказала она. — Врач сказал. Может быть, но вряд ли. Ты это знай.

Он взял её лицо в свои ладони.

— А мне никто не нужен, кроме тебя. Слышишь? Никто. А дети… — он улыбнулся. — Детей и из детдома взять можно. Лишь бы ты была рядом.

Она закрыла глаза, и слёзы снова потекли по щекам.

— Ты правда так думаешь?

— Правда. Выходи за меня, Анна. Я серьёзно.

Она открыла глаза и посмотрела на него. В них уже не было грусти, только свет.

— Выхожу, — сказала она.

Часть восьмая. Свадьба и тайна

Родители делали вид, что ничего не замечают. Галина и Татьяна, встретившись у забора, переглядывались и многозначительно молчали. Петр и Николай косились на молодёжь, но помалкивали.

Алексей и Анна целовались на лавочке, ходили на речку, ездили на мотоцикле. И никто им слова не говорил.

— Странно, — удивлялся Алексей. — Неужели не видят?

— Видят, — смеялась Анна. — Молчат. Наверное, думают, что мы по-соседски общаемся.

Однажды, уже под осень, Алексей решился.

— Мам, пап, — сказал он за ужином. — Мы с Анной пожениться решили.

Мария отложила ложку и посмотрела на Петра. Пётр крякнул.

— Ну, наконец-то! — выдохнула Мария. — А то мы уж думали, вы так и будете вокруг да около ходить.

— Так вы знали? — опешил Алексей.

— А ты думал, мы слепые? — усмехнулся отец. — Всё лето под окнами милуетесь.

— И… вы не против?

— Да мы только за! — в один голос сказали родители.

Анна в тот же вечер сказала своим. Николай и Татьяна, выслушав её, тоже ничуть не удивились.

— Дождались, — сказала Татьяна, вытирая слёзы. — Слава тебе Господи.

— А чего молчали-то? — спросила Анна.

— Боялись спугнуть, — ответил Николай. — Вы ж сами должны были прийти.

Свадьбу решили играть небольшую, но весёлую. Готовили вместе: Корнеевы и Севостьяновы накрывали столы во дворе, пекли пироги, варили холодец.

В день свадьбы, когда молодые уже сидели в машине, чтобы ехать в сельсовет, Галина и Татьяна, оставшись на кухне, чокнулись компотом.

— Ну, сватья, — сказала Галина. — Кажись, всё сладилось.

— Сладилось, — кивнула Татьяна. — Дай Бог им счастья.

— А ты помнишь, — заговорщицки понизила голос Галина, — как мы с тобой тогда, у забора, секретничали? Думали, не прознают?

— Ага. А они, поди, и не знают, что мы за ними всё лето следили.

Женщины рассмеялись.

Свадьба удалась. Гуляли до поздней ночи. Молодые сидели во главе стола — счастливые, уставшие от криков «Горько!». Алексей не сводил глаз с Анны. Она была в белом платье, с ромашками в волосах, и казалась ему самой красивой на свете.

— Ты чего смотришь? — спросила она, заметив его взгляд.

— Смотрю и не верю. Моя пигалица. Не верится.

— Верь, Лёша. Твоя. Навсегда.

Часть девятая. Чудо

В городе их ждала общежитская комната, которую Алексей к приезду Анны привёл в порядок: купил новый диван, повесил чистые шторы. Анна сразу устроилась на работу в детский сад.

Жили они душа в душу. Алексей работал, Анна вела хозяйство. По выходным ездили в деревню к родителям, и каждый раз, выходя из автобуса, они видели, как навстречу им бегут бабушки и дедушки.

Через полгода Анна решилась.

— Лёш, я схожу в поликлинику, — сказала она как-то вечером. — Надо провериться. Врач тогда сказал, что…

— Сходи, — поддержал он. — Только не переживай. Что Бог даст, то и будет.

В поликлинике Анна долго сидела в очереди к гинекологу. Сердце колотилось где-то в горле. Наконец, она вошла в кабинет.

Пожилая врач в очках внимательно изучила её анализы, потом подняла на неё глаза.

— Ну что ж, Елена Николаевна, — сказала она. — Поздравляю вас.

— С чем? — не поняла Анна.

— С беременностью. Вы на четвёртом месяце.

У Анны потемнело в глазах.

— Как? Не может быть. Мне же говорили…

— Всякое бывает, — улыбнулась врач. — Организм — не механизм. Иногда он преподносит сюрпризы. Так что вставайте на учёт и готовьтесь стать мамой.

Анна вышла из кабинета на ватных ногах. Она шла по коридору и улыбалась, не замечая прохожих.

Дома она дождалась Алексея. Он вошёл, уставший, с работы, и увидел, что она сидит в темноте.

— Анк, ты чего? Свет почему не включила? Случилось что?

— Включи, — сказала она тихо.

Он щёлкнул выключателем, подошёл к ней.

— Что?

Она подняла на него сияющие глаза.

— Лёша… у нас будет ребёнок.

Он замер. Потом медленно опустился перед ней на колени, взял её руки в свои.

— Правда?

— Правда.

Он прижался лицом к её коленям и заплакал. Впервые за много лет. Анна гладила его по голове и улыбалась сквозь слёзы.

Через девять месяцев у них родилась дочка. Назвали Машей, в честь матери Алексея. А ещё через два года — сын Андрей.

Квартиру им дали как раз к рождению дочери. И теперь, приезжая в деревню на старенькой, но своей машине, они останавливались у дома Корнеевых, выгружали детей, и начиналась кутерьма.

Из ворот выбегала Мария, за ней Пётр, а из соседних ворот — Татьяна и Николай.

— Маша! Андрюшка! Приехали! — кричали бабушки наперебой.

Дети неслись к ним, и начинались объятия, поцелуи, расспросы.

Алексей выходил из машины, брал Анну за руку, и они шли в дом.

Между участками теперь была калитка, которую они с отцами сколотили ещё когда Маша начала ходить. Дети целый день бегали от одних бабушки и дедушки к другим, и никто не боялся, что они потеряются.

Эпилог. Яблоки

Прошло семь лет.

Стоял тёплый августовский вечер. Алексей стоял на крыльце своего дома в деревне (они теперь приезжали сюда на всё лето) и смотрел, как его дочка Маша носится по огороду с младшим братом. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые тона.

Вдруг он почувствовал знакомое прикосновение — прохладные капли скатились по его разгорячённой спине. Он обернулся.

Анна стояла позади него с пустым ковшиком в руках и смеялась.

— Вспомнила? — спросила она.

Он схватил её в охапку, прижал к себе.

— Помню, пигалица. Всю жизнь буду помнить.

Из-за яблони выскочила Маша.

— Мама, папа, а чего вы тут делаете? — крикнула она.

— Целуемся, дочка, — ответил Алексей, не отпуская жену. — Иди сюда.

Маша подбежала, обняла их обоих. Из-за кустов малины показался Андрюшка, неуклюже переваливаясь, и тоже втиснулся в общие объятия.

Алексей смотрел на них — на жену, на детей — и чувствовал, как огромное, тёплое, невыразимое словами счастье заполняет его целиком.

— Пошли в дом, — сказала Анна. — Бабушки пироги испекли.

Они пошли по тропинке к дому. Мимо цветущих георгинов, мимо старой яблони, с которой свисали тяжёлые румяные плоды.