Слушай сюда, деревенская овеччка, если ты еще раз сунешь свой курносый нос в нашу улицу, я лично откручу его и засуну в выхлопную трубу его мотоцикла
Июльское солнце, устав от дневной жары, медленно клонилось к западу, окрашивая небосвод в нежные акварельные тона. Воздух, еще минуту назад тяжелый и знойный, наполнился первой робкой прохладой, которая поднималась от нагретой за день земли. В это время суток, которое местные старожилы называли «вечерней благодатью», все звуки становились особенно чистыми и отчетливыми: далекое мычание коров, возвращающихся с пастбища, скрип колодезной цепи, да переливчатый смех ребятишек, купающихся в речке.
В палисаднике дома номер семнадцать по улице Садовой, утопающего в зелени дикого винограда и мальв, стоял мотоцикл «Иж-Планета». Для двадцатилетнего Михаила Корзухина эта машина была не просто средством передвижения, а настоящим другом, требующим заботы и внимания. Сейчас парень, высокий и широкоплечий, с копной русых волос, упавших на глаза, колдовал над мотором. Его руки, сильные и привычные к труду, аккуратно ощупывали проводку, пытаясь найти причину капризного зажигания.
— Мих! Мих, ты здесь? — звонкий голос сестры вспорол вечернюю идиллию, словно ласточка, влетевшая в тихую заводь.
Анна, девушка на год младше брата, вихрем ворвалась во двор. Ее щеки горели румянцем не то от быстрой ходьбы, не то от переполнявших ее эмоций. В руках она комкала легкий ситцевый платок.
Михаил не спеша выпрямился, вытирая ветошью запачканные машинным маслом пальцы. В его карих глазах с легкой хитринкой читалось спокойствие, которое так контрастировало с суетливостью сестры.
— Ну, здесь я, — степенно ответил он. — Чего раскричалась-то? Сорока на хвосте принесла, что дом горит?
— Да лучше! — Анна подбежала ближе, схватив брата за рукав старой, выгоревшей на солнце рубахи. — Софья приехала! Помнишь Софью Руденко? Мы с ней за одной партой сидели, пока они в район не перебрались. Она сейчас такая… такая… ну прямо картинка с журнала! С родителями к тетке Клаве погостить приехала. Пойдешь к ней?
Михаил аккуратно высвободил руку, положил тряпку на край скамейки и неторопливо присел на заборчик, отделяющий палисадник от двора. Он сорвал травинку и задумчиво зажал ее в зубах.
— Не пойду, — ответил он ровно, без тени эмоций.
— Как это «не пойду»? — Анна от удивления даже приоткрыла рот. — Ты чего, Миш? Это же Софья! Та самая, из-за которой ты полгода назад чуть с ума не сошел? Я помню, как ты за ней, словно привязанный, ходил. В клубе караулил, до речки провожал… Думала, сердце у тебя из груди выпрыгнет, когда она мимо проходила.
— Было дело, — коротко бросил Михаил, глядя куда-то вдаль, за крыши домов, где алел закат.
— А теперь что? — не унималась сестра. — Гордость заговорила? Ты, главное, слушай: она сама про тебя спрашивала! Как увидела меня, сразу: «Анна, а где твой брат? Чем занимается?» Сама спросила, понимаешь? Может, она в городе огляделась, поняла, что лучше нашего деревенского парня никого нет. Может, у них с тем, из города, ничего не вышло? А ты тут нос воротишь! Ну что с тобой такое?
Михаил усмехнулся, но усмешка вышла невеселой. Он перевел взгляд на сестру, и в этом взгляде было что-то новое, чего Анна раньше не замечала — умудренность, что ли?
— Анисья, — позвал он сестру полным именем, что делал крайне редко, только когда хотел, чтобы она слушала внимательно, — пойми ты простую вещь. Не надо мне этого. Совсем не надо. Ну, приехала. Ну, спросила. И что с того? Мне теперь бежать, сапоги скидывая?
— Но, Миша… — Анна присела рядом на траву, обхватив колени руками. — Вдруг она правда поняла? Вдруг это судьба? Ты же так страдал, когда они уезжали. Я помню, как ты на мотоцикле за их машиной до самого шоссе гнал. Мама тогда полночи с тобой просидела, успокаивала.
— Страдал, — легко согласился Михаил. — И гнал. И ночи не спал. Думал, свет на ней клином сошелся. Закрою глаза — и вижу ее: легкая, светлая, будто березка. Красивая, спору нет. Все в деревне так и говорили: «Руденко дочка — вылитая принцесса, такому бы королю в жены, а не нашему брату-механизатору». И я в это поверил. Верил, что она — награда, что ради нее горы свернуть можно.
— Ну вот, — обрадовалась Анна, — а теперь она сама пришла, вернее, спросила. Значит, и в ней что-то проснулось.
— А мне теперь это не интересно, — твердо, как отрезал, сказал Михаил. — Поняла? Не интересно.
Анна нахмурилась, пытаясь понять логику брата. В ее представлении, если человек был предметом твоей страсти, а потом вдруг обратил на тебя внимание, это был триумф, вершина счастья.
— Ты обиделся на нее, да? — осторожно спросила она. — За то, что не смотрела, за то, что нос воротила? Это можно понять. Обида — она сильная. Но, Миш, простить ведь тоже надо уметь. Может, она тогда глупая была, молоденькая. А сейчас повзрослела.
— Дело не в обиде, Свет… — он оговорился, но тут же поправился: — Анисья. Обида — это чувство, оно грызет изнутри. А у меня внутри пустота на этот счет. Понимаешь, пусто. Как в колодце, из которого всю воду вычерпали. И плевать туда новые ведра — бесполезно, стенки сухие.
— Ничего не понимаю, — честно призналась сестра. — По-моему, ты просто боишься. Боишься, что опять обожжешься.
— Может и боюсь, — не стал спорить Михаил. — Только боязнь — это не главное. Главное, что мне это не надо. Позже, может, поймешь. А пока… не уговаривай.
Он встал, подошел к рукомойнику, висевшему на старой яблоне, и, скинув рубаху, принялся с наслаждением плескать на лицо и шею прохладную воду. Анна смотрела на его широкую спину, на рельефные мышцы, перекатывающиеся под кожей, и думала: «Вымахал-то как. Красивый парень. Любая бы за такого пошла. И Сонька Руденко не дура, наверняка поняла, кого упустила».
В доме Михаил не стал задерживаться. Он прошел в свою комнату, пахнущую деревом и табаком (хотя сам он не курил, но запах въелся в старые стены), и, к удивлению Анны, которая следила за ним через щелку в двери, достал с вешалки не старую рабочую одежду, а свежую льняную рубашку, которую мама купила ему на ярмарке еще весной, и почти новые брюки.
«Ну, точно к ней пойдет, — усмехнулась про себя Анна. — А говорил — не надо. Эх, Мишка, Мишка, видно крепко она тебя зацепила, коли ты даже от себя это скрываешь. Только бы она тебя опять не мурыжила. Или соглашалась, или отставала бы уже по-хорошему».
Часть вторая: Встреча у старого тополя
Михаил вышел со двора, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь багряную полосу зарева. Вечер вступил в свои права: воздух стал густым и влажным от росы, а стрекотание кузнечиков слилось в бесконечную, убаюкивающую симфонию. Но Михаил направился не в центр села, где жила тетка Софьи, а в противоположную сторону — к реке, к старому тополю, который местные называли «Часовым».
Анна, снедаемая любопытством, тихо, стараясь не шуршать, двинулась за ним. Ей было немного стыдно, но сестринское чувство и желание понять, что творится в душе брата, пересилили.
Огромный тополь, расщепленный когда-то давно ударом молнии, стоял на пригорке, словно великан, охраняющий покой речной долины. У его подножия лежал толстый ствол поваленного дерева, облюбованный влюбленными парочками. Михаил подошел к этому месту, но не сел, а замер, вглядываясь в сумерки, сгущающиеся над тропинкой, что вела от околицы.
Анна спряталась за кустами дикой смородины у ветхой изгороди и затаила дыхание.
Прошло несколько минут. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то далеко лают собаки и плещется рыба в реке. И вдруг на тропинке показалась фигура. Легкая, стремительная, в светлом платье, которое, казалось, светилось в темноте.
Михаил сделал шаг навстречу, и девушка, подбежав, буквально утонула в его объятиях. Он обхватил ее так крепко и в то же время так бережно, словно боялся сломать или разбить. Анна видела, как брат склонил голову, уткнувшись лицом в ее волосы, распущенные по плечам.
— Думал, вечер не настанет, — глухо, но с такой теплотой в голосе, что у Анны защемило сердце, произнес Михаил. — Здравствуй, моя Вера.
— Здравствуй, Мишенька, — ответила девушка, и в ее голосе слышался тихий смех, похожий на перезвон маленьких колокольчиков. — А я боялась, что ты не придешь. Думала, может, у тебя дела, может, мотоцикл опять сломался.
— Мотоцикл? — переспросил Михаил, отстраняясь, но не выпуская ее рук. — Да пропади он пропадом, этот мотоцикл. Я бы пешком пришел, ползком бы приполз, только бы увидеть тебя.
Вера подняла на него глаза, в которых отражался свет первых звезд. Она была неброской красавицей, но в ее облике было что-то такое настоящее, глубокое, что заставляло взгляд останавливаться на ней. Простая, ладная фигура, аккуратно убранные в косу русые волосы, открытый и чистый взгляд. Анна вдруг поняла, что никогда раньше не замечала эту девушку, хотя жили они на одной улице. А она, оказывается, давно выросла и расцвела, словно полевой цветок, который не видно среди буйства садовых роз.
— Миш, — Вера на мгновение замялась, словно решаясь спросить о чем-то важном. — Я тут услышала… Соня Руденко приехала. К тете Нине.
Михаил внимательно посмотрел на нее, почувствовав в голосе едва уловимую нотку тревоги.
— А-а, вот ты о чем, — он улыбнулся своей простой, открытой улыбкой. — Мне уже сестра сегодня весь мозг вынесла на эту тему. И ты туда же? Слушай, Вер, и ты слушай, и пусть весь мир слышит: нет для меня больше Сони Руденко. Была когда-то картинка, наваждение, мираж. А теперь есть ты. Ты — настоящая. Я для себя все решил.
Он взял ее лицо в свои ладони, большие и теплые, пахнущие железом и степным ветром.
— Выходи за меня, Вер. Замуж выходи. Я серьезно. Давай поженимся. Я уже и с отцом говорил, он только «за». И дом есть, и руки растут откуда надо. Не пропадем. А ты как? Что скажешь?
Вера замерла, глядя на него сияющими глазами. Она не ожидала такого прямого и быстрого предложения. Щеки ее зарделись, и даже в сумерках было видно, как она смущена и счастлива.
— Я? — переспросила она шепотом. — Я подумаю. Так сразу нельзя, надо же подумать…
— Подумать? — Михаил напустил на себя серьезный вид, хотя в уголках его глаз плясали смешинки. — Хорошо. Сколько тебе времени надо? Час? Два?
— Ну, хотя бы минуту, — не выдержав, улыбнулась Вера.
— Минуту? — обрадовался Михаил. — Это мы быстро. Раз, два, три…
Он начал громко и торжественно считать, и на счете «пятьдесят семь» Вера не выдержала и рассмеялась, прижавшись к его груди.
— Хватит, хватит, насчитал уже! — сквозь смех проговорила она. — Я согласна! Согласна, Миша!
Он подхватил ее на руки и закружил на траве, прямо под старым тополем, который был немым свидетелем стольких деревенских историй и, наверное, только порадовался еще одной, такой светлой и настоящей.
Анна, затаившаяся за изгородью, ничего не слышала из их разговора, кроме обрывков слов и смеха. Но она видела, как брат кружит Веру, как потом они садятся на поваленное дерево, тесно прижавшись друг к другу, и смотрят на реку, по которой плыла серебристая лунная дорожка. Сердце Анны наполнилось невероятной радостью и облегчением. «Ну надо же, — подумала она, — а я-то, дура, за Соньку переживала! А он вон какую девушку нашел. Простую, родную. И главное, счастлив как!»
Она тихонько, стараясь не выдать себя, выбралась из укрытия и побежала домой. На душе у нее было легко и празднично, словно она сама только что сделала важное открытие.
Часть третья: Чужой каравай
Анна сидела на лавочке у ворот, все еще под впечатлением увиденного. Она прокручивала в голове сцену у тополя, и на губах сама собой расцветала улыбка. Вдруг тишину вечера нарушил звонкий девичий говор. По улице, взявшись под руки, шли две девушки. Анна сразу узнала их: Софья Руденко, в элегантном городском платье и с безупречной укладкой, и ее вездесущая подружка, Марина Шилова, местная сплетница.
— Ой, Света! — окликнула ее Марина, хотя прекрасно знала, что девушку зовут Анной, но любила перевирать имена. — А брат-то твой где? Что-то его не видать сегодня на вечерних посиделках.
Софья царственной походкой подошла к калитке, поправила выбившийся локон и с легкой, уверенной улыбкой обратилась к Анне:
— Аня, здравствуй. Позови, пожалуйста, Михаила. Скажи, что Соня пришла. Мы ведь с тобой учились вместе. Дай, думаю, зайду, проведаю старых знакомых.
Анна встала со скамейки, внимательно посмотрела на Софью. Да, красивая. Картинка. Но что-то в этой красоте было ненастоящее, холодное, как у куклы в витрине магазина. Рядом с теплым, живым образом Веры, который только что стоял у нее перед глазами, Софья вдруг показалась блеклой и неестественной.
— Здравствуй, Соня, — спокойно ответила Анна. — Не выйдет Михаил. Занят он.
— Ты скажи, что я пришла, — с легким нажимом повторила Софья, чуть приподняв красивую бровь. — Думаю, он все дела отложит. Я, между прочим, специально к вам завернула, хотела увидеться.
— Да говорю же тебе, не выйдет, — Анна покачала головой. — Бесполезно его звать.
— Почему это? — в голосе Софьи впервые проскользнула нотка удивления, смешанная с легкой обидой. Не привыкла она, чтобы ее игнорировали.
Анна вздохнула, вспомнив мудрые слова бабушки. Она посмотрела прямо в глаза Софье и тихо, но отчетливо произнесла:
— А потому, Сонечка, что есть такая народная мудрость: на чужой каравай рот не разевай. Ты думала, он будет сидеть у окна и полгода ждать, когда ты соизволишь оглянуться? Жизнь-то не стоит на месте. Ты ему никаких надежд не давала, уехала, даже не попрощалась толком. А он человек живой. У него теперь другая есть. Так что поздно ты спохватилась, поезд ушел.
Марина ахнула, прикрыв рот ладошкой. Софья же побелела так, что даже в сумерках это стало заметно. Ее самолюбие было уязвлено в самое сердце.
— Другая? — переспросила она, стараясь сохранить внешнее спокойствие. — И кто же эта счастливица? Уж не Вера ли Ковалева с третьей улицы?
— А тебе не все равно? — Анна усмехнулась. — Ты приехала — уедешь, а мы здесь живем. Здесь и счастье свое находим. Не мешай, Соня. Иди с миром.
— Да больно-то и надо! — фыркнула Софья, но голос ее дрогнул. — Просто поинтересовалась, по старой памяти. Учились ведь вместе. А он… ну и ладно. Подумаешь, «каравай»! Тоже мне, сокровище!
— Сокровище не сокровище, а для кого-то — весь мир, — философски заметила Анна. — Бывай, Соня. Извини, но в нашем доме для тебя больше ничего нет.
Анна решительно закрыла калитку, оставив девушек на улице. Она слышала, как Марина затараторила что-то обиженное, как Софья резко оборвала ее и они быстро зашагали прочь. Анна снова села на лавочку и глубоко вздохнула. На душе было удивительно спокойно и чисто. Она подумала о брате, о Вере, и о своем Саньке, который уже второй год работал трактористом в соседнем колхозе и все никак не решался посвататься.
«Интересно, — подумала Анна, глядя на звездное небо, — чью свадьбу мы первой сыграем? Нашу с Санькой или Мишину с Верой? А может, и правда, получится две сразу на Покров? Вот бы здорово было!»
От этих приятных мыслей улыбка не сходила с ее лица. Она радовалась за брата, радовалась тому, что он оказался крепче, чем она думала. Не повелся на красивую обертку, сумел разглядеть настоящее и дождался своего счастья. А Софья… что Софья? У нее своя дорога, городская. Может, и там она найдет кого-то под стать себе. А может, и нет. Но это уже не их забота.
Часть четвертая: Время собирать камни (Концовка)
Прошел год. Снова стоял июль, снова цвели мальвы и пахло нагретой травой. Только в доме номер семнадцать по улице Садовой было особенно шумно и радостно.
В этот день играли две свадьбы. И, как и мечтала Анна, они слились в один большой, веселый праздник — на Покров, правда, не получилось, пришлось перенести на лето, но от этого событие не стало менее значимым.
С утра во дворе накрывали длинные столы, составленные вплотную друг к другу. Запах свежеиспеченного хлеба, жареного мяса и пирогов с капустой разносился по всей округе, приглашая соседей разделить радость.
В центре стола, гордо возвышаясь на расшитом рушнике, лежал огромный каравай — румяный, пышный, с шишками и голубями из теста. Его испекла мать Михаила и Анны, Евдокия Павловна, по старинному семейному рецепту, который передавался из поколения в поколение.
Рядом стояли молодые: Михаил, в строгом костюме, отчего казался еще более широкоплечим и статным, и Вера, в белоснежном платье, с венком из полевых цветов на голове, сияющая, как ясное солнышко. Напротив них — Анна и ее Санька (Александр, как она его теперь величала), оба счастливые и немного смущенные от всеобщего внимания.
— Горько! — закричали гости, и молодые пары, улыбаясь, поцеловались.
Анна, целуя Саньку, краем глаза увидела, как мать вытирает слезы платком, а отец, Илья Захарович, довольно похлопывает сыновей по плечу.
— Ну что, детки, — провозгласил он зычным голосом, когда первый шум утих, — давайте-ка по обычаю. Хлеб да соль — всему голова. Кто больший кусок отломит, тому и в доме хозяйствовать.
Под смех и шутки гостей Михаил и Вера, а следом и Александр с Анной, подошли к караваю. Михаил бережно взял руку Веры в свою, и они вместе, стараясь не спешить, отломили по кусочку от румяного бока. Вера макнула свой кусочек в соль и, смеясь, протянула Михаилу. Он съел, глядя на нее с такой любовью, что даже старушки, видавшие виды на своем веку, согласно закивали: «Добрый будет союз, крепкий».
Анна с Саней последовали их примеру, и над столом снова пронеслось дружное «Горько!».
Вечером, когда солнце снова, как и год назад, окрасило небо в багряные тона, гости разошлись. Тишина опустилась на двор, но это была не пустая тишина, а та самая, напоенная счастьем и умиротворением. Молодые сидели на той самой скамейке у гаража, где когда-то Анна уговаривала брата пойти к Софье.
— Помнишь, Вер, — тихо спросил Михаил, обнимая жену за плечи, — год назад здесь, у старого тополя, ты согласилась за меня выйти?
— Помню, — отозвалась Вера, прижимаясь к нему. — Я каждую минуту помню. И как ты считал, и как на руках кружил. Я так боялась тогда, что ты уйдешь к той… городской.
— Глупенькая, — Михаил поцеловал ее в висок. — Она была просто картинка. Мираж в пустыне. А ты — вода живая. Ты — моя реальность, моя земля, моя степь. Без тебя я бы засох.
Анна, стоявшая на крыльце, слышала этот разговор. Она улыбнулась и тихонько прикрыла дверь, чтобы не мешать их уединению. Рядом стоял Саня, обнимая ее за талию.
— О чем задумалась? — спросил он.
— О том, Санечка, что жизнь — удивительная штука. Иногда нам кажется, что мы хотим одного, а на самом деле нас ждет совсем другое, — она посмотрела на мужа. — Главное — уметь вовремя открыть глаза и увидеть это другое. И не бояться ждать.
Над селом, над рекой, над старым тополем-часовым зажглись звезды. Им было что рассказать — о прошедших грозах, о минувших разлуках, о боли и надежде. Но в эту ночь они молчали, любуясь тихой радостью, что поселилась под крышей дома номер семнадцать. Радостью, выстраданной и заслуженной. Радостью, которая, как и настоящий каравай, требует времени, терпения и чистого сердца, чтобы подняться и стать основой для новой, счастливой жизни. А ветер, вольный степной ветер, уносил вдаль последние слова этой истории, чтобы рассказать ее тем, кто еще не научился слышать тишину и различать в ней голос своего настоящего счастья.
