Война кончилась, но его главный бой только начинался. Четверть века он искал свою маленькую дочь, потерянную в блокадном Ленинграде, и нашел ее там, где меньше всего ждал. Эта история о том, как сквозь годы, потери и предательство два сердца все-таки отыскали друг друга, чтобы подарить миру новую семью, которая выросла из пепла
Ленинград. Май 1945 года. Город, переживший чудовищную блокаду, медленно возвращался к жизни. Еще стояли обгоревшие остовы зданий, еще зияли раны на стенах, но в воздухе уже пахло не только гарью и сыростью, но и первой робкой зеленью, пробивающейся сквозь трещины в асфальте. Победа далась огромной ценой, и каждый выживший нес в себе тяжелый груз потерь.
Майор государственной безопасности Степан Ильич Воронов стоял у пролома в стене, глядя на суету Невы. В руках он машинально сжимал маленького плюшевого медвежонка — игрушку, которая чудом уцелела в разгромленной квартире на Васильевском острове. Один глаз у медведя был вырван, из прорехи на боку торчала вата.
— Степан Ильич, заходите, — раздался голос из кабинета.
Воронов вздохнул, спрятал медвежонка во внутренний карман кителя и вошел. Начальник штаба, полковник Сухоруков, человек с усталыми, но проницательными глазами, жестом указал ему на стул.
— Садись, Степан. Докладывай. Что с семьей?
Воронов сел, положил руки на колени. Он был высок, широкоплеч, но сейчас казался сгорбленным под тяжестью невидимого груза.
— Ничего, товарищ полковник, — глухо ответил он. — Пусто. Квартира разбита снарядом. Соседка, старуха, что чудом выжила в подвале, сказала: жену мою, Анну Михайловну, схоронили в братской могиле во дворе, когда она за водой пошла и осколком накрыло. Я нашел то место, поклонился. А вот дочь… Варвару… ей четыре годика было… говорят, на второй волне эвакуации через Ладогу потерялась. Может, утонула при бомбежке, может, в детдом какой определили. Никто не знает.
Сухоруков помолчал, побарабанил пальцами по столу.
— Тяжело, Степан. Понимаю. Но ты не отчаивайся сразу. Мало ли как судьба повернется. Детей тогда много эвакуировали, записи могли перепутать. Ты соседей ищи, кто с ней в одной барже или эшелоне был. А я со своей стороны запросы во все детские приемники и интернаты области отправлю. И еще… — полковник сделал паузу. — Ты подумал над моим предложением? Остаешься служить? Кадры нужны, опыт твой нужен. Не в полевых условиях, конечно, в системе исполнения наказаний. Работа серьезная.
Воронов поднял глаза. В них была такая глубокая тоска, что Сухоруков невольно отвел взгляд.
— Сперва найти Варвару, товарищ полковник. А потом уж думать о службе. Разрешите идти?
— Иди. И помни, что я сказал. Не отчаивайся. Держись.
Но месяцы шли за месяцами. 1945-й сменился 1946-м. Воронов объездил полстраны. Он ездил в Челябинск, в Свердловск, в Новосибирск, куда увозили ленинградских детей. Он находил бывших соседей, с трудом узнавая их — исхудавших, постаревших, но выживших. Каждый раз его сердце замирало в надежде, и каждый раз он слышал одно и то же:
— Варенька? Маленькая такая, светленькая? Нет, Степан Ильич, не помню. Столько детей было, все смешалось. Аннушка держала ее за руку, когда грузились, а потом… бомбежка началась, всех раскидало.
Он возвращался в Ленинград, в свою съемную комнату, садился на табурет и, достав медвежонка, плакал. Взрослый мужчина, прошедший войну, имеющий награды за мужество, плакал навзрыд, как ребенок, потому что его маленькая Варя, с ямочками на щеках и звонким смехом, канула в безвестность, словно ее и не было.
К 1947 году Степан Ильич исходил все возможные пути. Друзья, видя его состояние, пытались его образумить:
— Степан, пойми, шансов почти нет. Город в блокаде, зима, голод. Четырехлетний ребенок… Сам подумай. Может, оно и к лучшему не знать правды? Начни жить заново.
Воронов молчал. Но внутри него что-то надломилось. Он принял предложение Сухорукова и уехал служить в небольшой городок N, начальником исправительно-трудовой колонии. Ему нужна была работа, нужна была дисциплина, чтобы заглушить боль. Там, в канцелярии, он и встретил Нину.
Глава 1. Новая жизнь
Нина Павловна Снегирева была девушкой не по годам серьезной. Девятнадцать лет, худенькая, с гладко зачесанными русыми волосами, собранными в строгий пучок, она работала секретарем-машинисткой. Отца она потеряла на фронте, мать умерла от тифа в эвакуации, и она осталась совсем одна, если не считать дальней родни, которая ей была не указ. В колонии она держалась особняком, была исполнительна, но как-то незаметно для себя стала задерживаться после работы, чтобы перепечатать срочные документы для нового начальника — молчаливого, сурового майора Воронова.
Она видела его тоску. Видела, как он иногда, думая, что его никто не видит, достает из кармана потертого медвежонка и долго смотрит на него. И Нине становилось невыносимо жаль этого сильного человека. Она стала приносить ему обеды в термосе — сначала просто так, молча поставит на стол и уйдет. Потом стала задерживаться, поправляя бумаги, ловя его взгляд. В ее глазах была такая бездна сочувствия и обожания, что Степан Ильич, привыкший к субординации, начал чувствовать неловкость.
Однажды вечером, когда за окнами уже стемнело, Нина, раскладывая папки, вдруг разревелась. Воронов, оторвавшись от отчета, растерялся.
— Нина Павловна, что случилось? Обидел кто?
Она замотала головой, уткнувшись в ладони, и сквозь слезы выпалила:
— Вы не смотрите на меня, Степан Ильич! Я понимаю, что я вам никто… Но я не могу больше видеть, как вы мучаетесь! Я… я люблю вас. Дура, наверное, но люблю. И ничего мне от вас не надо, только бы рядом быть.
Воронов опешил. Он смотрел на эту хрупкую девушку, на ее покрасневшие глаза, и впервые за долгое время почувствовал не боль, а что-то другое — щемящую нежность и благодарность. Он понял, что это, возможно, его шанс. Его спасательный круг.
Через месяц они расписались в местном ЗАГСе без свидетелей и цветов. Нина светилась от счастья, но в душе Воронова навсегда поселился тихий траур по Аннушке и маленькой Варе. Он не прогонял это чувство, оно стало частью его.
Через год, в 1948-м, у них родилась дочь. Степан Ильич взял крошечный сверток на руки, и сердце его сжалось. Он вспомнил, как точно так же в 1941-м держал Варю. Малышка была совсем другой — темноглазая, как Нина, но чувство отцовства, почти забытое, нахлынуло с новой силой.
— Как назовем? — тихо спросила ослабевшая Нина.
Воронов помолчал, глядя на девочку.
— Анфисой, — сказал он твердо. — В честь моей матери. Хорошее, старинное имя.
Нина улыбнулась. Ей было все равно, она просто была счастлива, что он рядом. В душе она, конечно, догадывалась, что имя выбрано не просто так — оно было созвучно имени его первой жены, Анны. Но она промолчала. Она любила его и приняла это.
Анфиса росла подвижным и живым ребенком, не по годам смышленым. В десять лет она уже твердо заявила отцу, что станет учителем русского языка и литературы. Степан Ильич к тому времени дослужился до подполковника и был уважаемым человеком в городе. Нина, освоив профессию портнихи, работала в ателье и славилась своим тонким вкусом и золотыми руками. Казалось, жизнь наладилась.
Но в последний год Степан Ильич стал замечать за женой странности. Она то задерживалась на работе допоздна, то уходила в свою «кефирную диету», то сидела задумчивая и рассеянная.
— Нина, ты чего? — спрашивал он, обнимая ее за талию. — Устала?
— Все хорошо, Степа, — отвечала она, целуя его в щеку. — Просто работы много.
Но взгляд ее при этом ускользал, и Воронов в который раз ловил себя на мысли, что не понимает эту женщину, с которой живет уже почти двадцать лет.
Глава 2. Любовь и подозрения
1965 год выдался теплым. Анфиса, которой только что исполнилось семнадцать, влетела в квартиру вихрем, размахивая руками, как мельница. Эта привычка у нее была с детства — при сильном волнении она не могла контролировать жесты.
— Папа! Папа, я поступила! — закричала она с порога.
Степан Ильич вышел из комнаты в домашней рубашке, с газетой в руках, и широко улыбнулся.
— Ну, молодец, Фиса! Я и не сомневался. Матери звонила?
— Звонила! Она сказала, что поздно будет, работа. Пап, ну что за работа такая? Она опять на своей диете? Мы же отмечать должны!
— Отметим, дочка, не переживай. Давай-ка сами с тобой что-нибудь сварганим. Мама придет, а у нас сюрприз.
На кухне закипела работа. Степан Ильич, повязав передник с петухами, чистил картошку, Анфиса резала салат. Он смотрел на дочь и думал о том, как она выросла. Красивая, статная, с копной темных волос. Вылитая Нина в молодости, только характером — в него, упрямая и справедливая.
Нина пришла около девяти, усталая, с авоськой, в которой позвякивал кефир. Увидев накрытый стол и счастливую дочь, она улыбнулась, но улыбка вышла натянутой.
— Молодец, дочка. Я всегда знала, что ты умница, — сказала она, целуя Анфису.
— Мама, ну сколько можно на кефире сидеть? — проворчал Степан Ильич, забирая у нее бутылку. — Ты и так красавица.
— А я хочу быть еще краше, — парировала Нина, разуваясь.
Праздник прошел, но осадок у Воронова остался. Что-то неуловимо изменилось. Он чувствовал это кожей.
А через месяц Анфиса объявила, что встречается с парнем, и хочет познакомить их с родителями. Парня звали Глеб. Он был студентом третьего курса педагогического института, сирота, жил со старшей сестрой.
— Кто такая, чем занимается? — строго спросила Нина, когда они остались вдвоем.
— Она врач, мама. Кардиолог. Работает в городской больнице. А муж ее — заведующий терапевтическим отделением. Хорошие, уважаемые люди.
Нина при этих словах слегка побледнела, но быстро взяла себя в руки.
— В какой больнице, говоришь?
— Я точно не знаю, кажется, в первой.
— Ну ладно, приводи. Посмотрим на твоего Глеба.
Знакомство состоялось через несколько дней. Глеб оказался высоким, светловолосым юношей с открытым лицом и спокойными манерами. Степану Ильичу он понравился сразу — парень был рассудительным, не лез за словом в карман, но и не суетился. Нина же весь вечер сидела как на иголках. Она задавала Глебу странные вопросы — о его семье, о работе сестры, о том, где именно находится больница. Когда Глеб уточнил, что сестра работает в Первой городской, Нина заметно расслабилась, но ненадолго.
Как только парень ушел, она зашла в комнату к дочери.
— Анфиса, нам надо серьезно поговорить. Тебе нужно расстаться с Глебом.
Анфиса оторопела.
— Мама, ты с ума сошла? Почему?
— Он тебе не пара. Сирота, живет неизвестно где, будущая профессия учителя — смех один. Вот Вадим, сын начальника торга, — это партия. Обеспеченный, с положением. А этот… только на нашу шею сядет.
— Мама, ты ли это? — Анфиса вскочила с кровати, глаза ее горели. — Ты вышла за отца, когда он был простым майором и жил в общежитии! А теперь тебя деньги волнуют? Я люблю Глеба, слышишь? Люблю! И этим летом, когда мне исполнится восемнадцать, я выйду за него замуж. И никто меня не остановит.
Нина сжала губы, резко развернулась и вышла. «Ничего, — подумала она, — до лета еще есть время. Что-нибудь придумаю».
Глава 3. Разоблачение
Под Новый год Глеб и Анфиса решили устроить знакомство родителей. Они договорились, что сестра Глеба, Вера, и ее муж придут к ним в гости, когда Степан Ильич вернется из командировки из Москвы. До его приезда оставалось два дня, и Анфиса с увлечением занялась уборкой и готовкой. Нина же демонстративно устранилась, заявив, что останется на работе — ей это «неинтересно».
В тот день Анфиса драила ванну, когда в дверь позвонили настойчиво и громко.
— Мама, открой, у меня руки в порошке! — крикнула она.
Она услышала, как мать прошла в прихожую, щелкнул замок, и затем повисла странная тишина. Анфиса сполоснула руки и вышла. В прихожей стояла Вера — женщина лет двадцати пяти, с красивым, но сейчас очень бледным лицом и горящими глазами. А напротив нее застыла Нина, вцепившись рукой в дверной косяк.
— Вера? — удивилась Анфиса. — А ты как здесь? Ты к нам?
— Значит, это и есть твоя дочь? — Вера перевела взгляд на Анфису, и в нем читалась такая боль и злость, что девушка попятилась.
— Да, а что случилось? Вы знакомы?
— Дуня, иди в свою комнату! — резко приказала Нина.
— Нет уж, пусть останется, — Вера шагнула вперед, заставляя Нину отступить. — Пусть узнает, какая у нее мать. Ты, — она ткнула пальцем в Нину, — ты спишь с моим мужем! Полгода уже! Я все знаю. Я следила. Ты думала, я не замечу, что он стал поздно приходить, что подарки мне носит, будто откупается? Я нашла записку в кармане его пальто, дура! И вычислила тебя по ателье.
— Это неправда, — прошептала Нина, пятясь к стене. — Ты все врешь…
— Вру? — Вера расстегнула шубу. Под ней явственно обозначился округлившийся живот. — Это я вру? Я на пятом месяце, а он к тебе бегает! Зачем тебе чужой муж? У тебя свой есть, вон, дочь вон какая! Мало тебе?
Анфиса стояла, оглушенная, не в силах пошевелиться. Слова Веры били по голове, как молоты.
— Мама… — выдохнула она. — Это правда? Ты… и Верин муж?
Нина молчала, вжавшись в стену. В ее глазах плескался ужас.
— Скажи ей, — потребовала Вера. — Скажи своей дочери, какая ты на самом деле. И запомни: я не отдам тебе Сергея. Не надейся. Если еще раз увижу вас вместе, я к твоему мужу пойду. И ему все расскажу. Поняла?
Она резко развернулась, хлопнула дверью так, что задребезжали стекла, и ушла.
В прихожей повисла мертвая тишина, нарушаемая только громким стуком сердца Анфисы.
— Мама… — голос девушки сорвался. — Как ты могла? А как же папа? Ты же его убиваешь!
Нина подняла на дочь полные слез глаза, но ничего не сказала. Она медленно прошла в спальню и закрыла за собой дверь.
Два дня Анфиса жила в аду. Она металась между желанием все рассказать отцу и страхом причинить ему невыносимую боль. С Глебом они не виделись, но перезванивались. Он тоже знал. Сергей, его шурин, во всем признался Вере, клялся, что порвал с Ниной, но Вера ему не верила. Они решили не вмешиваться, предоставить взрослым разбираться самим.
Степан Ильич вернулся из Москвы веселый, с подарками. Анфиса встречала его на вокзале и старалась улыбаться, но внутри у нее все переворачивалось. Дома Нина делала вид, что ничего не произошло, но на дочь старалась не смотреть.
Развязка наступила в середине января. Анфиса вернулась из института пораньше и нашла мать в спальне. Она лежала на кровати, а рядом на тумбочке валялись пустые упаковки от таблеток. Лицо ее было белым, как наволочка.
— Мама! Мамочка! — закричала Анфиса, бросаясь к ней. — Что ты наделала?!
Она трясла мать, но та была без сознания. Девушка вызвала «скорую». Вой сирены разорвал тишину двора. В больнице Анфиса, дрожа, набрала отца.
Степан Ильич примчался через полчаса. Он договорился с главврачом, чтобы жену не отправляли в психушку, и прошел в палату. Анфиса рванулась за ним, но он остановил ее у двери:
— Подожди здесь, дочка. Я сам.
Нина лежала, отвернувшись к стене. На звук шагов она вздрогнула, но не обернулась.
— Зачем? — тихо спросил Воронов, садясь на стул рядом. — Объясни мне, Нина. Зачем ты это сделала?
Она молчала долго. Потом, не поворачиваясь, заговорила глухим, безжизненным голосом:
— Ты никогда меня не любил, Степа. Никогда. Ты любил свою Анну, которую схоронил. И ту, потерянную дочь. Я была просто… утешительным призом. Ты даже дочь назвал почти ее именем — Анфиса. Я согласилась, думала, что смогу растопить твое сердце. Но ты так и остался холодным. Ты был хорошим мужем, заботливым, но… не любящим.
— Нина, я…
— Дай мне договорить, — перебила она, наконец поворачиваясь. Глаза ее были красными, опухшими. — А прошлым летом я встретила его. Сергея. Он пришел в ателье костюм шить. И между нами… я не знаю, как это объяснить. Искра. Он говорил, что жена его не понимает, что брак трещит по швам. Я поверила. Дура. Я поверила. И сейчас я беременна от него.
Степан Ильич побледнел, руки его, лежащие на коленях, задрожали.
— Беременна? — переспросил он хрипло.
— Да. Срок уже приличный. Понимаешь теперь, почему я наглоталась таблеток? Я не знала, что делать. Я причинила боль тебе, дочери, этой женщине… Я хуже себя представить не могла. Прости меня, Степа. Если сможешь.
Он встал. Долго смотрел на нее, на эту чужую, почти незнакомую женщину.
— Я договорился. Полежишь три дня, выпишут, — сказал он сухо и вышел.
В коридоре его ждала Анфиса. По ее лицу он все понял.
— Ты знала? — спросил он.
— Знала, папа. Но не хотела тебе говорить. Боялась.
— Она беременна от него.
Анфиса ахнула и прижала ладони к лицу.
Воронов прислонился к стене, закрыл глаза. Горечь, обида, злость — все смешалось в один огромный, тяжелый ком.
— Поехали домой, — сказал он устало. — Завтра все решится.
Глава 4. Побег
На третий день Анфиса собиралась в институт, но решила сначала заехать в больницу за матерью. Она пришла к отделению, но в палате уже была другая женщина.
— А где моя мама, Нина Павловна Воронова? — спросила Анфиса у медсестры.
— А выписали ее сегодня утром, — ответила та, поправляя очки. — Часов в девять. За ней приехали.
— Кто приехал? — похолодела Анфиса.
— Мужчина такой, видный, плечистый. Она с ним и уехала. С вещами, с сумками.
Анфиса, забыв про институт, помчалась домой. Квартира встретила ее тишиной. Она вбежала в спальню родителей и замерла. Дверцы шкафа были распахнуты, полки опустели. Вещей матери не было. На туалетном столике лежал сложенный вчетверо листок.
Дрожащими руками Анфиса развернула его.
«Степа, доченька Фиса, простите меня, если сможете. Я уезжаю. Так будет лучше для всех. Сергей приехал за мной, мы начинаем новую жизнь. Я знаю, что это подло и гадко, но я люблю его, и он любит меня. Не судите строго. Рано или поздно вы бы все равно узнали, и этот кошмар бы не кончился. Сережа оставил Веру, у них давно все было не так. Так что теперь она свободна, и, может, будет счастлива с другим. Фисенька, я люблю тебя. Не держи зла. Как устроимся, я напишу тебе адрес. Ты уже взрослая, поймешь. Целую. Мама».
Анфиса дочитала и выронила письмо. Слезы душили ее. Предательство матери было таким полным, таким окончательным.
Она набрала отца.
— Папа, приезжай скорее. Мама уехала. С ним.
Воронов приехал через час. Прочитал письмо, прошелся по пустой комнате, зачем-то заглянул в шкаф, будто надеясь, что вещи вернутся.
— Где живет эта Вера? — спросил он вдруг.
— Папа, зачем?
— Надо. Если ее мужа уже нет, я хотя бы извинюсь перед ней. За нашу семью.
Анфиса пошла с ним. Она боялась оставлять отца одного.
Вера жила в старом двухэтажном доме недалеко от центра. Дверь открыла она сама — заплаканная, с припухшими глазами, в халате, накинутом на плечи. Увидев Воронова, она отступила.
— Здравствуйте, — глухо сказал Степан Ильич. — Я муж Нины. Снегиревой то есть. Воронов я. Вы Вер… Александра?
— Вера, — поправила она машинально, вглядываясь в его лицо.
И тут случилось необъяснимое. Воронов, смотревший на Веру, вдруг схватился за сердце, лицо его исказила гримаса боли, и он начал медленно оседать на пол.
— Папа! — закричала Анфиса, подхватывая его.
— Скорую! Быстро! — скомандовала Вера, уже превратившись из растерянной женщины во врача. — Заносите его в комнату, на диван!
Очнулся Степан Ильич в больничной палате. Рядом сидела бледная Анфиса, а у кровати, в белом халате поверх одежды, стояла Вера.
— Что со мной? — прошептал Воронов.
— Инфаркт, Степан Ильич. Обширный. Но вы не волнуйтесь, все будет хорошо. Главное — покой, — сказала Вера.
Воронов смотрел на нее не отрываясь. Смотрел, и по щекам его текли слезы.
— Папа, тебе нельзя волноваться! — всполошилась Анфиса.
— Доченька… — прошептал он, глядя на Веру. — Варенька… Варя…
Вера вздрогнула. Анфиса замерла.
— Степан Ильич, вы меня с кем-то перепутали? Я Вера, Вера Андреевна, — мягко сказала женщина.
— Нет, — покачал головой Воронов. — Не перепутал. Ты… Вы… Вы как две капли воды похожи на мою первую жену, Анну. И на мою дочь Варвару, которую я потерял в блокаду. Сколько вам лет?
— Двадцать пять…
— Моей Варе тоже было бы двадцать пять… — голос его сорвался. — В сорок первом ей четыре годика было…
Вера побледнела еще сильнее. Она медленно опустилась на стул, который пододвинула Анфиса.
— Вы… вы из Ленинграда?
— Да. С Васильевского острова.
— Мама… моя приемная мама, — начала Вера, и голос ее дрожал. — Она мне перед смертью рассказала. В сорок втором, весной, во время эвакуации, она нашла на улице плачущую девочку. Та была совсем маленькая, года два-три, звала «маму», но мамы не было. У мамы, у приемной, за три дня до этого умерла своя дочь, Аленка, примерно такого же возраста. И она взяла эту девочку с собой, выдала за свою. Слышала, что девочка называет себя «Ляля» или «Лена». Вот и назвала ее Аленой. Но в документах записали Верой. Так и повелось. Мы уехали в эвакуацию, потом вернулись. Отец, приемный, знал правду, но молчал. Он умер восемь лет назад. А мама — пять лет назад.
Воронов слушал, затаив дыхание. Сердце его колотилось, но уже не от боли, а от невероятной, невозможной надежды.
— У моей Вари, — прошептал он, — была родинка. Маленькая, в виде галочки. На левой лопатке.
Вера медленно поднялась. Не говоря ни слова, она повернулась к Анфисе спиной, откинула край халата и ворот платья. Анфиса ахнула. На бледной коже, чуть ниже лопатки, отчетливо виднелась маленькая темная родинка, формой напоминающая птичью лапку.
— Папа… — выдохнула Анфиса. — Папа, это она.
Вера обернулась. Ее глаза были полны слез.
— Значит… это правда? — прошептала она.
Степан Ильич протянул к ней руки. Она шагнула вперед, и он обнял ее, прижал к себе, как когда-то, двадцать три года назад, прижимал маленькую испуганную девочку.
— Доченька моя… — шептал он, гладя ее по волосам. — Варечка… Прости меня, не уберег… Не нашел сразу… Прости…
— Папа… — вторила ему Вера, уткнувшись лицом ему в плечо. — Папочка…
Анфиса стояла рядом и плакала. Она смотрела на отца, который нашел свое потерянное счастье, и на женщину, которая оказалась ее старшей сестрой. Время словно остановилось. Больничная палата перестала быть просто палатой. Она стала местом встречи, где через годы, боль и разлуку соединились два любящих сердца.
Глава 5. Воссоединение
Выписался Степан Ильич через три недели. Все это время Вера и Анфиса дежурили у его постели по очереди. Они быстро подружились, несмотря на странность обстоятельств. В них обоих, в этой новой, неожиданной сестре, Анфиса нашла родственную душу. Они говорили часами, Вера рассказывала о своем детстве, о приемных родителях, которых она искренне любила, о Глебе, о своей работе.
Сергей, муж Веры, поступил точно так же, как и Нина: тихо собрал вещи и уехал в неизвестном направлении, написав заявление об увольнении. Вера не стала его искать. Боль от предательства утихла, затмеваемая огромной радостью обретения отца.
Через месяц Вера сняла квартиру, которую помог ей найти Степан Ильич, и они с Глебом переехали туда. Но практически все свободное время она проводила в доме отца. В апреле у Веры родился сын. Она назвала его Евгением — в честь своего приемного отца, того самого человека, который, зная, что она не родная, воспитал ее с любовью и заботой.
Анфиса и Глеб поженились летом, как и планировали. Свадьба была скромной, но очень теплой. Степан Ильич сидел во главе стола как почетный гость и отец обеих невест — и младшей, и старшей. Он смотрел на своих девочек, на внука Женю на руках у Веры, на счастливого Глеба, и сердце его наполнялось таким покоем, какого он не испытывал никогда в жизни.
Эпилог
1970 год.
Степан Ильич вышел на пенсию. Он поседел, но глаза его светились молодым, ясным светом. Он часто гулял в парке со своим внуком Женей, которому уже пошел пятый год. Мальчишка был шустрый, любопытный, все время задавал вопросы: «Деда, а это что за дерево? А почему утки улетают? А где моя вторая бабушка?»
На вторую бабушку Степан Ильич старался не злиться. Нина написала из Казани через год после побега, просила прощения, сообщила, что у них с Сергеем родилась девочка. Анфиса письмо порвала, не дочитав. Степан Ильич вздохнул, но ничего не сказал. У каждого свой путь.
Он и не думал, что в его возрасте можно снова влюбиться. Но судьба распорядилась иначе. На скамейке в парке, где он часто сидел с газетой, он познакомился с Таисией Петровной, женщиной тихой и приветливой, которая тоже потеряла мужа на войне и теперь помогала растить внуков. Они разговорились, потом стали встречаться, гулять вместе. Таисия была на пять лет моложе, но в ее глазах он видел ту же глубину и понимание, которые когда-то искал, но не находил.
— Ты знаешь, Тася, — сказал он ей однажды вечером, когда они сидели на той самой скамейке и смотрели на закат. — Я всю жизнь искал свою дочь. Двадцать пять лет искал. И нашел. А теперь, кажется, нашел и тебя.
— Степан Ильич, — улыбнулась она, — я тоже думала, что мой поезд ушел. А он, видишь, только на станцию прибывает.
Они поженились через полгода, тихо, без шума. Анфиса и Вера приняли Таисию тепло. Она стала для них доброй подругой и помощницей.
В воскресенье, в ясный майский день, вся семья собралась на большой даче, которую Степан Ильич купил на скопленные средства. За большим столом, накрытым на веранде, сидели Анфиса с Глебом и их маленькой дочкой, названной в честь прабабушки Анной, Вера с Женей, и сама Вера, которая недавно вышла замуж за Леонида, своего бывшего пациента, которого выходила после тяжелого ранения. Леонид оказался человеком душевным и надежным.
Степан Ильич смотрел на них, на эту шумную, любящую компанию, на Таисию, которая хлопотала с пирогами, на внука, который катал по дорожке машинку, на смеющуюся Анфису, и думал о том, как причудливо тасуется колода жизни. Он прошел через ад войны, через потерю любимой жены, через годы бесплодных поисков, через предательство второй жены. И все это привело его сюда, в этот солнечный день, к этому столу, к этим людям.
— Пап, о чем задумался? — спросила Вера, садясь рядом. Она всегда чувствовала его настроение.
— О вас, дочка. О вас всех. — Он взял ее руку в свою. — Думаю, что Аннушка, твоя мама, моя первая жена, оттуда, сверху, все-таки помогла нам встретиться. Помогла мне тебя найти. И думаю, она рада, что мы все теперь вместе.
Вера улыбнулась, и на глазах ее блеснули слезы.
— Я тоже так думаю, папа. Она нас свела.
Таисия поставила на стол огромный самовар, пустивший клубы пара. Женя подбежал к деду и залез к нему на колени.
— Деда, а расскажи, как ты на войне воевал! — потребовал он.
— Расскажу, внучек, расскажу. — Степан Ильич погладил его по голове. — Все расскажу. И про войну, и про Ленинград, и про то, как я твою маму искал.
Солнце клонилось к закату, заливая веранду теплым золотым светом. Где-то вдалеке запел соловей. И в этом свете, в этом пении, в смехе детей и тихом разговоре взрослых, было столько жизни и надежды, что все невзгоды и потери казались лишь пройденным этапом на пути к этому вечному, неугасимому счастью — быть вместе. Семья, обретенная через годы, боль и разлуку, стала тем прочным мостом, который соединил прошлое и будущее, пепел и цветущий сад.
