Сплошной стеной они вышли на рельсы, заставляя состав скрежетать тормозами. Машинист вгляделся в стекло — и сердце упало. Вся стая стояла в напряжённой позе, волчьи морды были повёрнуты не к поезду, а к придорожной канаве
Артем Сергеевич на дух не переносил звонкого, казённого термина, обозначавшего завершение трудового пути. Для него, отдавшего железной дороге без малого пять десятилетий, из которых сорок три он провёл за штурвалом могучего электровоза, это слово отзывалось глухим эхом в пустоте, подобно захлопнувшейся навсегда двери тамбура. Вселенная, отмеренная чёткими расписаниями, мерным перестуком вагонных колёс, разноцветными огнями светофоров и бесконечной стальной нитью, уходящей за горизонт, внезапно сменилась тесными стенами малогабаритной квартиры в панельном доме, окна которого выходили прямо на деповские ворота. Дети давно обосновались в других городах, а супруга, светловолосая и тихая Лидия, угасла шесть лет назад, словно свеча на сквозняке. Он остался в абсолютной тишине, которая гудела в ушах назойливее самого оглушительного грохота состава на полном ходу.
Единственным отдушином стали неспешные, протяжные променады. Ежедневно, невзирая на капризы небес, он облачался в поношенный, пропахший соляркой и металлом бушлат, поверх которого всё ещё виднелись потускневшие следы от шевронов форменной одежды, брал в руку резную трость из яблоневого дерева (давняя проблема с правым коленом давала о себе знать) и отправлялся вдоль стальных магистралей. Не по асфальтированным дорожкам, а именно по гравийной насыпи, впритык к шпалам. Только здесь дыхание его становилось ровным, а мысли — ясными. Здесь витал знакомый, почти родной аромат: смесь машинного масла, пропитанной креозотом древесины, окислившегося железа и нагретой солнцем гравийной пыли — настоящие духи его ушедшей эпохи.
Именно в ходе таких одиноких странствий он и открыл для себя «обитателей» Забытого Разъезда. Так в окрестностях называли давно не функционирующий остановочный пункт в семи километрах от городской черты, куда в былые времена доставляли сырьё для небольшой ткацкой фабрики. Фабрика давно превратилась в ржавый остов, здание вокзальчика разобрали по кирпичику, и осталась лишь удлинённая, просевшая по краям бетонная платформа, да несколько запасных путей, тонущих в волнах полыни и молодой осиновой поросли.
Там обитала своя небольшая коммуна. Не просто скитающиеся псы, а целое семейство, державшееся вместе. Шесть особей: крупный, с мощной грудью и пронзительным взглядом пёс со шрамом через всю морду (в мыслях Артем величал его Графом), две среднего роста, пёстрые, невероятно чуткие суки (он мысленно окрестил их Тенью и Зорькой), и три более юных, видимо, их потомства. Они выживали как умели: охотились на грызунов в руинах, находили объедки у дальнего контейнера на окраине дачного посёлка, изредка получали угощение от редких грибников, направлявшихся в прилегающую рощу.
Первая встреча случилась в пору бабьего лета. Защищая свои владения, животные преградили ему путь, низко урча. Он замер, но не от страха — за долгие годы он повидал всякое. Просто внимательно посмотрел на них, на проступающие рёбра и свалявшуюся шерсть.
— Нелегко приходится? — пробормотал он почти беззвучно. — Более хлеба с салом предложить не могу.
Достал из глубокого кармана свёрток с двумя ломтями чёрного хлеба и куском сала. Отломил добрую половину, аккуратно положил на отполированную временем головку рельса и медленно отступил на пять шагов. Граф, недоверчиво фыркнув, приблизился, обнюхал дар и быстро проглотил. Остальные наблюдали молча, не двигаясь с места.
В следующий визит он принёс с собой пакет с куриными потрошками. Разложил их на той же рельсе и присел на краю платформы, спиной к стае, уставившись в багряное полыханье заката. После недолгого совещания, выражавшегося в тихом поскуливании, собаки забрали угощение и растворились в сумерках. Так зародился негласный договор.
С тех пор он стал наведываться на разъезд каждый день, ближе к вечернему часу. В просторном кармане всегда лежала узелок с провизией. Ничего изысканного — остатки вчерашней картошки, перловая каша на воде, тушёная с луком печёнка, обрезки хлебных корок, дешёвые рыбные обрезы из гастронома у дома. Он приходил, усаживался на своё законное место на холодном бетоне, доставал свёрток и раскладывал еду на чистом листе газеты. Сначала четвероногие ждали, когда он отойдёт подальше. Затем стали приближаться, пока он сидел неподвижно, но сохраняя дистанцию. А спустя несколько недель Граф, неоспоримый лидер, получив свою долю, стал подходить и усаживаться в двух шагах от Артема Сергеевича, также устремив взгляд в даль, где небо сливалось с темнеющей землёй. Он не искал ласки, не вилял хвостом. Он просто был рядом. Два существа, измотанные жизнью, каждый нёс своё бремя утрат и памяти.
Артем Сергеевич не позволял себе сентиментальностей. Он не называл их по имени вслух, не пытался прикоснуться. Для него это не было дружбой в человеческом понимании. Скорее, это было безмолвное братство по несчастью, тихое взаимное принятие. Он сбрасывал тяжкий груз изоляции, делясь скромной трапезой и своим немым присутствием. Они получали гарантированную порцию пропитания и, возможно, смутное ощущение, что их забытый миром уголок находится под незримой охраной ещё одного одинокого стража. Он разговаривал с ними порой, рассказывал о дальних рейсах, о характерах разных локомотивов, о том, как смеялась Лида. Собаки слушали, поворачивая ушные раковины на его хрипловатый голос. Это был его способ не потерять последнюю связь с живым миром.
Зима в тот год наступила внезапно и повела себя как жестокая захватчица. В конце октября ударил крепкий мороз, а с первыми ноябрьскими метелями пришла настоящая стужа. Непогода бушевала несколько суток подряд. Артем Сергеевич, с трудом оправившийся после прошлогоднего бронхита, вынужден был отсиживаться дома, прислушиваясь к вою ветра в щелях рам. На третий день, когда вьюга немного утихла, а мороз лишь набрал силу, он не выдержал. Тоска по привычному маршруту, по виду рельс, теряющихся в белой пелене, и гложущая тревога за своих подопечных заставили его укутаться потеплее.
Дорога к разъезду превратилась в настоящее испытание. Снежные заносы доходили до пояса, и приходилось буквально пробивать тропу, с трудом переставляя ноги. Он продвигался вперёд, тяжело дыша, опираясь на трость, лицо обжигало колючей ледяной крупой. В сумке за плечами он нёс тяжёлый термос и объёмистый пакет — накануне он сварил целую кастрюлю густой перловки с говяжьими жилками, понимая, что в такую стужу у животных нет ни единого шанса без помощи.
Достигнув наконец Забытого Разъезда, он с тоской обнаружил, что их укрытие — узкая щель под остатками фундамента — полностью занесена снежной массой. В груди что-то болезненно сжалось. Но через секунду из-за груды обломков кирпича появился Граф. Он был покрыт ледяной коркой, шерсть стояла колючим частоколом, но он вышел навстречу. За ним, один за другим, показались остальные. Все целы. Они собрались вокруг него, не толкаясь, просто смотря. В их глазах не читалось мольбы. Лишь глухое, стоическое терпение. И ожидание.
Артем Сергеевич высыпал тёплую кашу прямо на расчищенный участок шпалы, щедрыми порциями. Собаки принялись за еду молча, с жадностью, но без обычной в таких случаях суеты. Он стоял, наблюдая, и чувствовал, как ледяной холод проникает сквозь все слои шерсти и ваты, добираясь до самых костей. Пора было возвращаться. Он уже приготовился к обратному пути, как вдруг острая, ни с чем не сравнимая боль скрутила поясницу. Не сердечный приступ — старый радикулит, осложнённый переохлаждением, отозвался таким спазмом, что он не смог выпрямиться. Он согнулся пополам, ухватился за трость, пытаясь отдышаться. Боль не утихала, напротив, разливалась раскалённым свинцом по спине, сковывая каждое движение.
«Вот беда-то… — пронеслось в голове с холодной, отстранённой ясностью. — Сейчас рухну». А упасть здесь, в этой ледяной пустыне, при двадцатиградусном морозе, значило не подняться никогда. До жилья — километры, и ни души.
Он сделал несколько неуверенных шагов в сторону дома, но нога наткнулась на скрытый под снегом обломок бетонной плиты. Он рухнул сначала на колени, затем на бок, прямо на гравий насыпи между двумя путями. Трость выскользнула из ослабевших пальцев и затерялась в сугробе. Он лежал, пытаясь совладать с волнами боли и накатывающей беспомощности. Подняться самостоятельно не было никакой возможности.
И в этот миг он услышал лай. Не тот, которым они предупреждали чужаков. Короткий, отрывистый, тревожный. Граф подбежал к нему, ткнулся мокрым носом в перчатку, тихо взвизгнул. Затем отскочил и снова залаял, оглядывая стаю. И они поняли.
Они не стали пытаться его согреть или стащить с насыпи. Они поступили так, как диктовала им древняя мудрость стаи, охраняющей свою территорию и, быть может, того, кого они уже признали своим. Они образовали вокруг него живое кольцо. Шесть собак встали вокруг Артема Сергеевича, распластавшегося на снегу, плотным, неразрывным кругом. Они встали головами наружу, словно часовые на посту. Граф занял позицию у его головы, Тень и Зорька — в ногах. Они замерли в полной тишине, лишь напряжённо всматривались в снежную пелену, уши поставлены торчком, ловя малейший шорох. Они стали его живым барьером, его немым, но красноречивым сигналом для любого, кто мог бы появиться в этой белизне.
А появиться должен был состав. Техническая «летучка», небольшой тепловоз с парой платформ, курсировавший по этому резервному пути раз в три дня для доставки балласта ремонтной бригаде. Он должен был пройти через Забытый Разъезд как раз в этот час. Артем, лежа на шпалах, с ужасом осознал это. Пока звука ещё не было слышно, но он знал — он приближается. И если машинист не заметит в метели…
Мысль была леденящей. Но странным образом паника отступила, уступив место какой-то прозрачной, почти отрешённой ясности. Он видел перед собой лапы Графа, облепленные снежными комьями, видел напряжённые, покрытые инеем спины его стражей. Они не отступят. Они будут стоять. И это будет заметно.
Вдали, едва пробиваясь сквозь вой метели, послышался нарастающий гул. Тепловоз. Собаки зашевелились. Заглушили. Но ни одна не сдвинулась со своей позиции. Граф даже издал низкое, предостерегающее рычание в сторону надвигающегося звука.
Игнат, машинист «летучки», вёл свой скромный состав. Видимость была нулевой, снег сплошной стеной бил в стекло кабины, и он всматривался в белую мглу, автоматически отсчитывая знакомые ориентиры. Приближаясь к Забытому Разъезду, он сбросил скорость по давней привычке — место глухое, но осторожность никогда не бывает лишней. И вдруг его напарник, юный практикант Витя, вскрикнул:
— Смотри-ка! Прямо на пути! Живность! Кругом стоят!
Игнат прищурился. Действительно, впереди, в свете мощного прожектора, виднелись тёмные, неподвижные силуэты. Не разбегались. Стояли кольцом. Что-то тут было не так.
— Что за чёрт?.. Стоп!
Он рванул рычаг экстренного торможения. Колёса, буксуя, высекли сноп искр из рельсов, состав содрогнулся и начал замедляться, тяжело скрипя на стыках. Когда тепловоз, испуская клубы пара, окончательно замер в нескольких метрах от платформы, Игнат уже спрыгивал на снег.
Он увидел картину, которая навсегда врезалась в его память. Кольцо из шести оледеневших собак. А в центре, на снегу — человек. Пожилого возраста, в потрёпанном железнодорожном бушлате.
— Господи помилуй… — вырвалось у него, пока он бежал по насыпи.
Собаки, увидев незнакомца, ощетинились, сомкнули круг ещё плотнее. Но Граф, бросив взгляд на лежащего Артема, словно получил незримый приказ. Он сделал шаг в сторону, освобождая проход. Остальные, негромко порыкивая, тоже расступились, но не ушли, оставаясь вблизи.
Игнат склонился. Артем Сергеевич был в сознании, но лицо его посерело, губы посинели.
— Дедусь, ну как ты?
— Спина… не слушается, — прошептал тот с трудом.
— Держись, сейчас вытащим!
Вместе с Витей они предельно осторожно, стараясь не причинять боли, подняли старика и перенесли в утеплённую будку на одной из платформ. Усадили на деревянный ящик, укутали старой телогрейкой. Игнат уже собирался вызывать помощь по рации, когда выглянул наружу.
Собаки по-прежнему стояли на своём посту. Смотрели на тепловоз. Граф был похож на ледяную статую. Они сделали то, что должны были сделать.
— Твои? — спросил Игнат, вернувшись к Артему.
— Нет… Мои попутчики, — тихо ответил тот. — Подкармливаю… Они… они просто…
Он не нашёл нужных слов. Сказать «спасли» было бы слишком пафосно и громко. Но иного слова и не подобрать.
Игнат, выросший в деревне среди животных, всё понял без лишних объяснений. Он молча кивнул, вышел и подошёл к багажному отсеку. Достал оттуда свой неприкосновенный запас: пару буханок хлеба, несколько банок тушёнки и термос с остатками сладкого чая. Разломил хлеб, раскрыл консервы, вылил чай в жестяную миску — всё это оставил на обломке бетонной плиты.
— Держите, стражи… Спасибо вам.
Затем вернулся в кабину, связался с диспетчерской, договорился о встрече со скорой помощью на ближайшем переезде. Состав тронулся, медленно набирая ход. Артем Сергеевич, глядя в заиндевевшее окошко будки, видел, как тёмные фигуры на снегу, освещённые красным огнём заднего сигнала, наконец сдвинулись с места и окружили угощение. Потом их поглотила белая тьма.
Эта история, разумеется, не могла не стать достоянием гласности. «Верные псы выручили ветерана-железнодорожника на заброшенной ветке». К Артему Сергеевичу наведались репортёры, даже приезжала съёмочная группа с местного телеканала. Он отмалчивался, отвечал односложно: упал, собаки подняли тревогу, машинисты вовремя подоспели. Никакого подвига он в этом не усматривал.
Но после выписки из больницы (со спиной пришлось помучиться, но прогнозы врачи давали обнадёживающие) первым делом, едва окрепнув, он нагрузил в старенькую садовую тележку два мешка с овсяной крупой, ящик с субпродуктами и отправился в сторону разъезда.
Собаки были на месте. Увидев его, они не бросились с восторженным лаем. Граф подошёл первым, позволил долго и основательно чесать себе за ухом. Впервые. Затем отошёл и улёгся на своём обычном месте, уставившись в сторону, где небо начинало розоветь. Остальные тоже приблизились, позволили провести рукой по колючей шерсти — быстро, сдержанно. Их доверие перешло на иной уровень. Глубокий, немой, выстраданный.
Игнат, тот самый машинист, разузнав адрес Артема Сергеевича, стал изредка заглядывать. Привозил сухой корм, большие кости, иногда просто сидел с ним на кухне за разговорами о паровозах и современных электровозах. Говорил: «Нашим общим товарищам гостинцы». Иногда они вдвоём, словно совершая особый ритуал, проезжали на той самой «летучке» до Забытого Разъезда, чтобы выгрузить провизию.
Артем Сергеевич не стал менее одиноким в привычном, человеческом смысле этого слова. Но его одиночество перестало быть пустотой. Оно наполнилось тихим присутствием, преданным взглядом, шелестом шерсти о сухую траву. В нём теперь жили шесть независимых, диковатых душ, которые ждали его у холодных рельс не из-за корма. А потому, что он стал частью их ландшафта, таким же естественным и немым, как старая платформа или ржавый семафор. И они, следуя древним, не прописанным ни в одном уставе законам, защищали свой мир. Бескомпромиссно и до конца. Даже если этому миру угрожали рокот стального исполина и всепоглощающая ярость стихии. Это не была благодарность. Это было — принятие в свой круг. И в тихие вечера, когда солнце растекалось золотом по верхушкам берёз, а длинные тени от платформы ложились на насыпь, Артем Сергеевич чувствовал, что его жизнь, подобно запасному пути на разъезде, не окончилась тупиком. Она просто сделала незапланированную, но удивительно мудрую остановку, чтобы дать ему chance рассмотреть то, что не видно на скорости: тихую преданность, немую отвагу и ту простую, негромкую красоту бытия, что открывается лишь тем, кто способен просто быть, сидя на холодном бетоне, пока последний луч заката касается шероховатой морды верного стража у его ног.
