Не нужна мне ваша Германия, ваши «шпрехаю» и ваши «данке шён», когда у меня под ногтями чернозем, в погребе банки с салом, а в голове — похоронка на мужа, которую я порвала в тот день, когда родила ему очередного
В доме Сазоновых в тот вечер не горел верхний свет — только настольная лампа под зеленым абажуром бросала круг на скатерть, и в этом круге, как в театральном софите, разворачивалась семейная драма. За окнами стоял притихший апрель. Сирень под окном, налившаяся тугой силой, вот-вот готова была выстрелить первыми соцветиями, а в палисаднике, где Вера Никаноровна еще утром рыхлила землю, уже проклевывались стрелки тюльпанов.
Николай Петрович, хозяин дома, грузный, но еще крепкий мужчина с аккуратным седым ежиком и добрыми, навыкате глазами, сидел во главе стола, теребя в пальцах папиросу, которую так и не решался зажечь. Рядом, на стульях с высокими резными спинками, расположились их дети.
— Значит, так, — начал он глухо, прочистив горло, — смотрел я вчера передачу. Про тех, кто ищет родственников. И вдруг — бах! — показывают мою фотографию. Молодую. И говорят, что разыскивает меня женщина из Гамбурга, дочь… некой Марты.
Старшая дочь, Елизавета, женщина властная, с короткой стрижкой и ухоженными руками, подалась вперед.
— Погоди, пап. Это какая Марта? Та, о которой ты никогда не рассказывал?
— А чего рассказывать, — Николай Петрович отвел взгляд в сторону, где на серванте поблескивали медали, вправленные в аккуратные рамки. — Весна сорок пятого. Мы тогда стояли в небольшом городке под Дрезденом. Там она и работала — на кухне у какого-то бюргера. Молоденькая, светлая, как одуванчик. Немка, а душа чистая. Потом нас перебросили дальше. И все. Забылось.
— Забылось, да не забылось, — хмыкнул младший, Дмитрий. Он сидел с независимым видом, покручивая в пальцах пустую кружку. — А теперь, значит, объявилась дочка? Красиво. Прямо сериал «Рабыня Изаура» наоборот.
— Ты, Дима, языком не чеши, — оборвала его средняя сестра, Анфиса. Она была мягче Елизаветы, но в голосе ее звучала та уверенная сила, которая свойственна людям, работающим с землей. — Тут не до шуток. Если это правда, то у нас, считай, сестра появляется. Немка. Сводная.
— А мать? — Дмитрий резко повернулся в сторону кухни, откуда доносился ровный, механический стук ножа. — Вы на мать посмотрите. Ей каково?
Вера Никаноровна вошла в комнату бесшумно, по-кошачьи. В руках она несла большую миску с дымящейся картошкой, посыпанной укропом. Поставила на стол, поправила косынку, из-под которой выбилась прядь седых волос, и села на табурет у двери, сложив руки на коленях. Она не проронила ни звука, но тишина эта была тяжелее любого крика.
— Мам, ты чего молчишь? — Елизавета повернулась к ней. — Скажи что-нибудь.
— А что говорить? — голос Веры Никаноровны прозвучал сухо, как шелест прошлогодней листвы. — Говорить нечего. Ждали правду — вот она, пришла.
— Верочка, — Николай Петрович потянулся к ней через стол, но она отшатнулась, будто он хотел ее ударить. — Ну какая это правда? Мало ли что по телеку скажут. Может, ошибка. Может, не та Марта.
— А ты хотел бы, чтобы та? — Она впервые подняла на него глаза, и в них плескалась такая боль, что дети притихли. — Ты, Коля, всю войну прошел, а одного не понял: ждать — это труднее, чем воевать. Я тебя ждала. Без званий, без наград. Просто ждала, когда вернешься. Дождалась. И что теперь? Сорок семь лет прожили, а я, выходит, чужая?
— Мам, ну какая же ты чужая? — Анфиса вскочила и подсела к матери, обняла за плечи. — Папа же не виноват, что война была. И та Марта, может, уже и не жива. Это просто случайность.
— Случайность, — горько усмехнулась Вера Никаноровна. — Случайностей не бывает. Это судьба нам знак дает.
Дмитрий не выдержал, хлопнул ладонью по столу, отчего кружка подпрыгнула и покатилась, звеня.
— Да что за ерунда! Папа, ты сам-то подумал? На кой ляд тебе эта Грета? Мать родную решил на старости лет поменять на иностранный вариант?
— Молчи, щенок! — Голос Николая Петровича, всегда спокойный, грянул как гром. — Кто тебе дал право так говорить? Я перед матерью всю жизнь чист. И сейчас чист. А если у меня там, по глупой молодости, дите осталось, так я теперь от него отказываться должен? Я ж не знал!
— А если знал бы — что? — Вера Никаноровна встала, высвобождаясь из объятий дочери. — Не женился бы на мне?
— Вера! — Он шагнул к ней, но она уже уходила в спальню, и дверь за ней закрылась плотно, без стука, но с такой решимостью, что стало ясно — разговор не окончен, он только начинается.
Наступила тишина. Слышно было, как в сенях возится мышь и как за окном, набирая высоту, гудит запоздалый самолет.
— Ну и что теперь делать? — спросила Елизавета растерянно. Из уверенной бизнес-леди она вдруг превратилась в маленькую девочку, которая не знает, как помирить родителей.
— А ничего не делать, — отрезал Дмитрий. — Послать их всех подальше. И немку эту, и журналистов. Жили без них — и дальше проживем.
— Это не по-людски, — тихо сказала Анфиса. — Если она правда сестра нам, она же не виновата, что так вышло.
— А мать виновата? — Дмитрий вскочил, заходил по комнате. — Мать всю жизнь пахала, нас растила, хозяйство тянула. А теперь получается, что какая-то тетя из-за бугра приедет и скажет: «Спасибо, папа, что ты есть»? А мать где?
Николай Петрович сел на свое место, обхватил голову руками.
— Идите вы все… — пробормотал он. — Идите спать. Утро вечера мудренее.
Но никто не ушел. Елизавета включила чайник, Анфиса достала из буфета варенье — смородиновое, густое, пахнущее летом. Дмитрий стоял у окна, вглядываясь в темноту. А в спальне, прижавшись лбом к холодному стеклу, Вера Никаноровна смотрела на звезды и думала о том, что война, оказывается, не заканчивается никогда. Она просто затихает, чтобы через полвека ударить снова — оттуда, откуда не ждали.
Ночь прошла тревожно. В доме скрипели половицы, вздыхали трубы, и старый кот Васька, не понимая человеческих волнений, беспокойно ходил от одной двери к другой, требуя, чтобы его впустили то к хозяину, то к хозяйке.
Утром Вера Никаноровна встала раньше всех. Замесила тесто на пирожки, перебрала картошку в подполье, вымыла полы в горнице. Работа всегда спасала ее от тяжелых мыслей. Когда руки заняты, сердцу легче.
Николай Петрович вышел к завтраку хмурый, невыспавшийся. Он долго тер ладонью щеку, будто проверяя, на месте ли, и наконец сел за стол, на котором уже дымилась яичница с салом и стоял графинчик с прозрачной жидкостью.
— Вера, присядь, — попросил он.
— Некогда мне, — буркнула она, не оборачиваясь от плиты.
— Присядь, я сказал.
Она замерла, потом медленно повернулась, вытерла руки о фартук и села напротив, глядя в сторону.
— Слушай, — начал он, наливая себе полстопки. — Я вчера всю ночь думал. И вот что надумал. Если эта девка, Грета, правда моя дочь, я отказываться от нее не буду. Не имею права. Но если ты скажешь «нет» — я ее и на порог не пущу.
Вера Никаноровна подняла глаза. В них мелькнуло что-то — может, надежда, может, недоверие.
— Это как же? — спросила она тихо. — Ты ж совестливый у меня. Как же ты от крови своей откажешься?
— А ты — моя кровь, — просто ответил он. — Сорок семь лет. Ты мне жена, мать моих детей, моя совесть. Кто она мне? Незнакомка. Чужая. Пусть даже с моими генами. А ты — родная.
— Колька… — голос Веры Никаноровны дрогнул.
— Погоди, не перебивай. Я тебя вот о чем прошу. Давай узнаем правду. Всю, до конца. Если это не моя дочь — значит, и разговора нет. А если моя… — он запнулся, — если моя, тогда решать вместе. Как семья.
В это время в кухню вошли дети. Они слышали последние слова отца, и на лицах их читалось разное: у Елизаветы — одобрение, у Дмитрия — скепсис, у Анфисы — понимание.
— Папа правильно говорит, — сказала Анфиса. — Надо узнать правду. А там видно будет.
— Ну да, — хмыкнул Дмитрий. — Правда. А если эта правда мать в гроб вгонит?
— Не вгонит, — твердо сказала Вера Никаноровна. — Я крепкая. И потом… — она посмотрела на мужа, и в глазах ее блеснули слезы, — я ж его люблю, дурня старого. Куда ж я от него денусь?
Николай Петрович порывисто встал, подошел к ней и обнял за плечи. Она сначала напряглась, а потом обмякла, уткнувшись носом в его выцветшую фланелевую рубашку.
— Ну, будет, будет, — бормотал он, гладя ее по голове, как маленькую. — Все путем будет. Мы ж с тобой, Вера, не такое пережили.
Дети переглянулись и тихонько вышли, оставив их вдвоем. В сенях Елизавета достала мобильный телефон — диковинную по тем временам трубку с выдвижной антенной.
— Значит, так. Я звоню по этому номеру, который в передаче дали. Будем разбираться.
— Только аккуратно, — попросила Анфиса. — Мало ли что.
— Не учи ученую.
Прошло две недели. Весна вступала в свои права стремительно, словно торопясь наверстать упущенное за долгую зиму. Сад зацвел буйно, бело-розовым облаком, и пчелы гудели над ним с утра до вечера, захлебываясь в нектаре.
В доме Сазоновых царило томительное ожидание. Елизавета созванивалась с немецкой стороной, с переводчиками, с какими-то архивами. Выяснилось, что деревня, о которой говорил Николай Петрович, действительно существовала, но после войны ее переименовали, а потом и вовсе снесли, построив на ее месте новый жилой квартал. Марта, та самая девушка с фотографии, оказалась не одной, а тремя — имя было распространенным. И та, что работала на кухне, уехала в конце сорок пятого в Западную Германию и следы ее затерялись.
— Ничего не понятно, — жаловалась Елизавета за ужином. — Данные не сходятся. То ли папа ошибся, то ли журналисты напутали. Говорят, надо ждать, они запрос в архив сделали.
Николай Петрович заметно нервничал. Он почти не спал, бродил по двору, подолгу сидел на лавочке у калитки, глядя на дорогу. Вера Никаноровна, наоборот, внешне успокоилась. Она с головой ушла в огородные заботы: сажала морковь, свеклу, лук, белила стволы яблонь, перекапывала грядки. Земля лечила ее, дарила покой.
— Мам, ты бы отдохнула, — говорила Анфиса, видя, как мать, согнувшись, возится в парнике.
— Успею еще належаться, — отвечала та. — Работать надо.
Однажды вечером, когда уже смеркалось и в дом залетали первые ночные бабочки, на пороге появился Дмитрий. Он был не один — с ним шел невысокий сухощавый старик в очках, с портфелем в руке.
— Это Иван Сергеевич, — представил Дмитрий. — Из районного архива. Я его нашел. Он нам все по полкам разложит.
Иван Сергеевич оказался говорливым и дотошным. Он долго пил чай с мятой, хвалил пироги Веры Никаноровны и только потом, достав какие-то бумаги, начал свой рассказ.
— История, доложу я вам, запутанная, — начал он, поправляя очки. — Но мы люди старые, к таким делам привычные. Значит, смотрите. Деревня, где стоял Николай Петрович, действительно была. Марта Шульц там числилась. Но! — он поднял палец. — Та Марта, что работала на кухне, в пятьдесят втором году эмигрировала в Канаду. И там, по имеющимся данным, вышла замуж и сменила фамилию.
— А как же дочь? — перебила Елизавета. — Грета?
— А Грета — это дочь другой Марты. Марты Краузе. Она тоже жила в той деревне, но работала не на кухне, а в поле. И отца у ее дочери действительно звали Григорием — русским солдатом. Но! — он снова поднял палец. — Тот Григорий был из другого полка, и фамилия у него была Петренко, а не Сазонов. Просто журналисты, когда делали сюжет, перепутали фотографии. С вашей, Николай Петрович, поразительное сходство. Да и имя ваше — Николай — они на немецкий манер переделали в «Никлас», а потом в стенограмме ошиблись и записали как «Григорий».
В комнате повисла пауза. Все переваривали услышанное.
— То есть… — медленно проговорил Николай Петрович, — это не я?
— Не вы, — уверенно кивнул Иван Сергеевич. — Вы, Николай Петрович, к этой истории не имеете никакого отношения. Та Марта, с которой вы познакомились, уехала в Канаду, и детей у нее, насколько известно, не было. А ваша тезка, простите за тавтологию, ошиблась адресом.
Вера Никаноровна сначала замерла, а потом медленно, словно не веря, перевела взгляд на мужа. Николай Петрович сидел бледный, но в глазах его разгорался свет — свет облегчения.
— Значит, нет у меня никакой немецкой дочери? — переспросил он.
— Выходит, что нет, — подтвердил архивариус. — Если только вы не скрываете каких-то других похождений, — пошутил он, но, увидев лица, осекся.
— Ну, мать! — Дмитрий вскочил, подлетел к Вере Никаноровне и расцеловал ее в обе щеки. — Слышала? Нет никакой немки! Чист наш папа, как стеклышко!
— А я и не сомневалась, — тихо сказала Вера Никаноровна, но в голосе ее не было уверенности. Вернее, сомнение было, но теперь оно растворилось, ушло, как утренний туман.
Елизавета облегченно выдохнула и принялась благодарить Ивана Сергеевича, наливая ему вторую чашку чая. Анфиса улыбалась, глядя на родителей. А те сидели рядом, и Николай Петрович держал руку жены в своей, большой, шершавой ладони, и гладил ее пальцы, словно боялся, что она исчезнет.
— Ну, вот и славно, — подвел итог Иван Сергеевич. — А то я, признаться, люблю во всем порядок. Беспорядок в документах — это хуже войны.
Вечером, когда архивный гость ушел, а дети, перемыв посуду, разъехались по своим домам, старики остались вдвоем. Они сидели на крыльце, укутавшись в пледы, и смотрели, как над садом зажигаются звезды. Воздух был густой, пряный, настоянный на цветущих яблонях и молодой траве.
— Веришь? — спросил Николай Петрович, не глядя на жену.
— Верю, — ответила она просто.
— А тогда, ночью… ну, когда я про Марту рассказал… ты правда бы ушла?
Вера Никаноровна долго молчала. Где-то в траве стрекотал сверчок, на пруду заливались лягушки.
— Не знаю, Коля, — сказала она наконец. — Страшно было. Не за себя — за нас. Сорок семь лет — это не срок, это жизнь. И вдруг в эту жизнь кто-то врывается, чужой, и говорит: «Я тоже имею право». А сердце-то одно. Оно не резиновое.
— Прости меня, — попросил он.
— За что? За то, что молодой был? За то, что война? Глупый ты, Коля. Ты же не виноват, что жил. Ты же не виноват, что выжил. Вон скольких война положила, а ты вернулся. И я тебя дождалась. Значит, нам на роду было написано вместе быть.
— А та, Марта? — спросил он осторожно. — Жалко ее?
— Жалко, — кивнула Вера Никаноровна. — И ее, и дочку ее, если она есть. Только это другая жизнь. Не наша. Пусть они свою судьбу ищут, а нам своей хватит.
Николай Петрович обнял ее за плечи, притянул к себе. Она уткнулась носом в его плечо, и так они сидели долго, слушая ночь и чувствуя, как уходит напряжение последних недель, растворяясь в звездном свете.
— Спасибо тебе, — прошептал он в ее седые волосы.
— За что?
— За то, что ждала. За то, что поверила. За то, что есть.
Она подняла голову, посмотрела на него долгим взглядом, в котором были и молодость, и зрелость, и старость — вся их жизнь.
— А ты за что меня благодаришь? Я ж тебя люблю, дурня. Разве ж за это благодарят?
— За это — больше всего, — ответил он.
Где-то далеко, за огородами, прокричал петух — спросонья, перепутав полночь с рассветом. В саду, осыпая лепестки, зашевелилась от ветерка старая яблоня. Белые цветы кружились в воздухе, падали на крыльцо, на плечи стариков, и казалось, что это сама весна благословляет их на долгую, долгую жизнь.
Прошло еще несколько лет. Дети выросли, обзавелись своими семьями, но в родительский дом наведывались часто. Особенно летом, когда поспевала вишня и в печи пеклись пироги с творогом.
Николай Петрович к тому времени совсем поседел, но глаза его оставались такими же ясными и добрыми. Он любил сидеть на лавочке у калитки и рассказывать внукам про войну, про то, как они дошли до Берлина, но никогда не упоминал про маленькую немецкую деревню и девушку по имени Марта. Та история осталась где-то в тайниках памяти, не забытая, но и не тревожащая.
Вера Никаноровна уже с трудом управлялась с огородом, но грядки не забрасывала — говорила, что без земли душа болеть начинает. По утрам она выходила в сад с большой кружкой, садилась на скамейку, поставленную мужем под яблоней, и слушала птиц.
Однажды, в конце августа, когда яблоки уже налились соком и тяжело гнули ветки к земле, в дом Сазоновых пришло письмо. Обычный белый конверт с маркой, на которой была изображена женщина в странном платье, и штемпелем: «Hamburg».
Елизавета привезла его с почты. Дрожащими руками Николай Петрович вскрыл конверт. Внутри лежал лист бумаги, исписанный неровным русским почерком, и старая черно-белая фотография — та самая, которую показывали в телепередаче.
— Читай, — попросила Вера Никаноровна, садясь рядом.
И он прочел:
«Здравствуйте, дорогой Николай Петрович! Пишет вам Грета, дочь Марты Краузе. Простите, что беспокою. Я узнала, что произошла ошибка и что вы не мой отец. Моего отца звали Григорий Петренко, он погиб в сорок пятом, под Прагой, так и не узнав, что у него будет дочь. Но я не могу забыть ваше лицо. Вы очень похожи на маминого солдата. И я подумала — может, это судьба? Может, нам просто нужно знать друг о друге? Я ни на что не претендую, у меня своя семья, своя жизнь. Но если вы позволите, я хотела бы приехать. Просто познакомиться. Просто посмотреть на человека, который мог бы быть моим отцом. Мама умерла десять лет назад, и я часто думаю о том, что где-то в России есть люди, которые помнят то время. Если вы не захотите ответить — я пойму. Но если захотите — я буду рада. С уважением, ваша, пусть и не по крови, Грета».
Николай Петрович дочитал и опустил руки с листом на колени. В комнате было тихо, только муха билась о стекло.
— Ну, мать? — спросил он, глядя на Веру Никаноровну.
Та сидела, сложив руки на фартуке, и смотрела в окно, где за стеклом сияло августовское солнце, золотившее верхушки яблонь.
— А что я? — ответила она наконец. — Человек не виноват, что так жизнь сложилась. Поехала бы, говорит. Пусть едет. Яблок в этом году много — варенья наварим. На всех хватит.
Николай Петрович посмотрел на нее долгим, благодарным взглядом. Потом перевел глаза на фотографию молодой женщины с добрым лицом, так похожей и непохожей на ту, давнюю, светловолосую Марту.
— Напишу, — решил он. — Скажу, приезжай. Внуков бери — у нас места много. Посмотрим на тебя, Грета. На родную, выходит, немку.
Вера Никаноровна встала, подошла к мужу и положила руку ему на плечо. Взгляд ее был спокоен и светел.
— Жизнь, Коля, она длинная, — сказала она тихо. — Всех принимает. И своих, и чужих. Лишь бы сердце было открыто.
За окном, колышимое легким ветром, шумел сад. Яблони гнулись под тяжестью плодов, и казалось, что сам воздух пропитан сладостью и светом. В этом свете таяли старые обиды, растворялись сомнения, и оставалась только одна, простая и вечная истина: жизнь продолжается. И в ней всегда есть место для чуда — даже если это чудо приходит к тебе из далекой Германии, с фотографией погибшего солдата в руках и надеждой на доброту в сердце.
Через месяц Грета приехала. Она оказалась невысокой, круглолицей женщиной с удивительно добрыми глазами, в которых, как в каплях воды, отражались и немецкая аккуратность, и русская душевность, доставшаяся от отца, которого она так и не узнала.
В доме Сазоновых накрыли большой стол. Собрались все: дети, внуки, соседи. Грета привезла подарки — немецкий фарфор, коробку марципанов, альбом с видами Гамбурга. А Вера Никаноровна выставила все, что было в печи: пироги, кулебяки, ватрушки, соленья-варенья.
— Кушайте, Греточка, — приговаривала она, пододвигая гостье тарелку с дымящейся картошкой. — Это всё свое, с огорода. Не чета вашим магазинам.
Грета ела и улыбалась, и на глазах у нее блестели слезы.
— У меня никогда не было такой большой семьи, — сказала она, оглядывая шумных, говорливых Сазоновых. — Я так счастлива.
Николай Петрович сидел во главе стола, рядом с женой, и чувствовал, как в груди разливается тепло. Он смотрел на Грету, на ее русые волосы, на ямочку на подбородке, так похожую на его собственную, и думал о том, как причудливо тасует колоду жизнь.
— Ну, вот и хорошо, — сказал он, поднимая рюмку. — Давайте выпьем за то, чтобы у всех нас было много-много таких вечеров. За семью. За нашу, теперь уже общую, семью.
— За семью! — подхватили все.
И только Вера Никаноровна сидела тихо, улыбаясь в усы, и гладила под столом руку мужа. Ревность ушла. Осталась только усталая, мудрая радость от того, что дом ее полон, что дети рядом, что муж счастлив, и что даже война, проклятая война, не смогла до конца разлучить людей, которым суждено было найти друг друга — через полвека, через границы, через боль и надежду.
А за окном уже золотился листопад, и старый сад готовился к зиме, чтобы весной снова зацвести, даря миру яблоневый свет — такой же чистый и вечный, как человеческая доброта.
