Мамаша-сваха втюхала свою хромую дочку с комплексами моему никчемному, но ангельски красивому родственнику-инвалиду, думая, что переделает его баблом и рынком, а он просто сбежал и оставил ей кое что на память
Зимний ветер гнал по асфальту колючую крупу, когда тетя Нина, запыхавшись с мороза, ворвалась ко мне на кухню. Пальто она скинула прямо в прихожей, бросив его на сундук, и тяжело опустилась на табурет. Её руки, ещё не отошедшие от холода, нервно теребили край шерстяного платка.
— Ты даже не представляешь, что я тебе сейчас расскажу, — начала она, глядя на меня с тем особенным выражением, когда человек уже не знает, то ли ему смеяться, то ли плакать. — Они женятся. В смысле, свадьба. Через месяц.
— Кто? — я отставила чашку с остывшим чаем, хотя сердце уже кольнуло нехорошей догадкой.
— Андрей, кто же ещё. Наш Андрей, — тетя Нина провела ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость. — Сын моей двоюродной сестры. Помнишь, я тебе про его диагноз рассказывала? Не встает, не буянит, но с головой… сам понимаешь.
Я помнила. Андрей был тем самым случаем, о котором в семье говорили шепотом. Болезнь пришла к нему в юности, подкравшись тихо и незаметно, как ночной вор. Сначала просто странности, потом невозможность учиться, работать, жить по расписанию. Группа инвалидности была не рабочей, но он был чертовски хорош собой — высокая, статная фигура, белокурые волосы, глаза синие, как северное небо, и лицо с тонкими чертами, на которое женщины падали мгновенно. Это было проклятие его рода — внешность ангела и душа, разбитая на осколки.
— Так вот, — продолжила тетя Нина, понижая голос, — родители невесты знают. Я сама им звонила. Им, этим… Ларисе и Петру. И что ты думаешь?
— Что? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Мать, Лариса, мне в трубку и говорит: «Это всё предрассудки. Современная медицина всё лечит. Мы его поставим на ноги. А то, что вы говорите… это просто он не в той среде был. А мы ему дадим семью, работу, цель. Он изменится».
— Изменится? — переспросила я. — Он болен, а не заблудшая овца.
— Вот и я о том же. Но она не слушает. У неё картина мира, знаешь, как монолит. Она — главный режиссер в этом театре. Муж у неё тихий, работает на рынке, обувью торгует, дочери — одна закомплексованная, другая вообще отдельно живёт, чтобы мать не видеть. И тут появляется Андрей, красивый, рукастый (он же плитку класть умеет, руки у него действительно золотые, пока не накроет), и младшая дочка, Алла, в него влюбляется. Для Ларисы это шанс. Последний шанс выдать дочь замуж и понянчить внуков. А то, что зять с головой не дружит… это она переделает.
Это был второй Андреев брак. Первый, как и этот, случился на волне чужого отчаяния и слепой веры в чудо. Тогда, лет десять назад, была девушка по имени Света.
Я погрузилась в воспоминания, перематывая время назад. Та первая история тоже началась с вечеринки. Я тогда жила в небольшой квартирке, любила собирать друзей. Андрей пришел с компанией. Он был в ударе: шутил, рассказывал байки со строек, глаза горели. Рядом с ним вилась Света — шумная, легкая на подъем, смешливая брюнетка в узком платье. Алкоголь лился рекой, музыка гремела, и к утру они, естественно, оказались в одной постели.
— Где у тебя голова была? — кричал на меня тогда мой отец, когда узнал о беременности и предстоящей свадьбе. — Ты понимаешь, что ты наделала? Пустила их, как кроликов! А теперь они женятся!
— Папа, ей двадцать пять лет! — оправдывалась я, чувствуя себя виноватой без вины. — Она взрослый человек. Ты предлагал мне выгнать её ночью на улицу?
— Предлагал! — гремел отец. — Потому что ты должна была понимать ответственность. Она-то не понимает! Она думает, что любовь всё покроет, а он… он же болен! Вы все знаете, что он болен! И ты, и её родители! Как вы могли допустить этот брак?
— Папа, — пыталась я достучаться до него, — представь себе ситуацию. Девушка, которая всю жизнь мечтала о свадьбе, наконец-то получила предложение. Её любимый мужчина, красивый, как киногерой, ведёт её в ЗАГС. И тут её родители говорят: «Нет, ты за него не пойдёшь». Ты думаешь, она их послушает? Она возненавидит их на всю жизнь. Она будет считать, что они украли её счастье. Пусть уж лучше сама набьёт шишки.
Отец тогда ходил к родителям Светы, пытался их вразумить. Говорил о диагнозе, о том, что Андрей никогда не работал официально, что жить они будут у его матери, в крошечной квартире. Но всё было тщетно. Светины родители, люди простые и работящие, разводили руками: «Дочка хочет, а мы что? Мы не звери, разлучать. Может, всё образуется. Стерпится — слюбится».
Не образовалось. Месяцев через пять после рождения сына Света, укачивая младенца на кухне свекрови, завела разговор о том, что надо бы квартиру разменять. Что им тут тесно, что ребенку нужна отдельная комната. Свекровь, женщина властная и уставшая от бесконечных проблем с сыном, взвилась: «Мою квартиру разменять? Да ты в своём уме? А нас с Андреем куда? В подвал?».
Андрей, который до этого пассивно плыл по течению, вдруг включился. Света для него стала не женой и матерью его ребенка, а чужой теткой, которая посягает на его территорию, на его маму, на его привычный мир. Он просто взял и выставил её вещи за дверь. Света, оскорбленная до глубины души, собрала ребенка и ушла к своим родителям. Те её приняли, вырастили внука, который оказался копией отца — такой же светловолосый, голубоглазый красавчик. Андрей сына никогда не видел и алиментов не платил: с инвалида какой спрос?
И вот, спустя десять лет, история повторилась с пугающей точностью, словно злая пародия на одну и ту же пьесу.
— А Алла, эта невеста новая, она сама-то кто? — спросила я у тети Нины, возвращаясь в реальность своей кухни.
— Алла — дочка Ларисы, младшая, — тетя Нина вздохнула. — Девушка непростая. У неё с детства нога повреждена, прихрамывает сильно. Оттого и зажатая, стеснительная. Вес лишний, ни романов, ни друзей. Работает с семьей, на рынке. По сути, она никогда из-под материнской юбки не выходила. Старшая сестра, кстати, давно сбежала от них, живёт одна, с матерью не общается. А эта осталась. И вот — беременность от красивого мастера, который пришёл плитку класть. Для Ларисы это манна небесная. И зять в доме, и внук на подходе.
— А Андрей как же? — спросила я.
— А Андрей в хорошем периоде. Ты же знаешь, у него бывают просветы. Он тогда ремонт делал, был спокойный, вежливый, говорил красиво. Кто ж разглядит болезнь за этой обложкой? Да и потом, Лариса его уже к делу приставила. На рынке торговать. В смысле, таскать коробки. Бесплатная мужская сила в семье. Она же ему условия выставила: столько-то должен зарабатывать, столько-то приносить. А как иначе? Он же инвалид! Но она в это не верит. Она считает, что если человеку дать кнут и пряник, он станет нормальным.
— А ты с ней говорила? — спросила я.
— Говорила, — тетя Нина горько усмехнулась. — Приезжала к ним. Сидела на этой их огромной кухне, с кожаными диванами и хрустальными люстрами. Говорю: «Лариса, вы поймите, у него шизофрения, или что-то очень на неё похожее. Он никогда не будет работать стабильно. Ему нужен не рынок, а психиатр и таблетки. Если вы его загоните в график, он сломается. У него пенсия маленькая, денег на ребенка не будет». А она мне в ответ: «Пенсию мы ему снимем. У меня связи, я всё устрою. А работать он будет как миленький. Вы просто не умеете с ними обращаться. А я умею. У меня характер».
Я представила эту картину: накуренная кухня (Лариса, судя по всему, любила «понты»), сама «хозяйка медной горы» в золотых перстнях, и тетя Нина, тщетно пытающаяся достучаться до бетонной стены самоуверенности.
— Ну и чем кончилось? — спросила я, хотя уже видела фотографии в телефоне у тети Нины.
— А ничем. Свадьба была — закачаешься. Ресторан «Золотой колос», семьдесят гостей. Невеста в пышном белом платье, которое скорее полнило, чем украшало. Андрей в костюме, который ему явно был великоват, но лицо — просто портрет отца невесты. Они, кстати, с тестем, с Петром, были как братья-близнецы. Петр — тихий, забитый мужик, всё молчал и пил горькую. А Лариса дирижировала всем оркестром. Тост за тостом, конкурсы, фотограф. И все такие счастливые. Я сидела и думала: «Господи, ну почему вы не хотите видеть правду? Ведь она же на поверхности». На жениха посмотришь — глаза пустые, он там, наверное, уже через минуту после начала праздника отключился, в своем мире. А они кричат «Горько!».
Год спустя я снова сидела на кухне у тети Нины. За окном лил дождь, барабаня по подоконнику.
— Сбежал, — сказала она, ставя передо мной чашку горячего чая с мятой. — В розыске он. Где-то в Подмосковье прячется, у каких-то знакомых. Работает там за еду и ночлег, потому что документов с собой нет, или есть, да толку? Лариса ему и правда инвалидность «сняла» — дала кому надо взятку, сняли группу. Теперь он формально здоров. И алименты с него теперь требуют, как со здорового. А платить нечем. Вот и бегает.
— А Алла? А ребенок?
— Мальчика родила. Копия Андрея, как и первый. Та же светлая головушка, те же глаза. Бабушка Лариса теперь с ним носится, реализовала, так сказать, программу «внуки». Алла, говорят, плачет целыми днями. А что толку? Она же его любила. По-настоящему, наверное. Или ей казалось, что любила. Трудно сказать. Лариса подала в суд на Андрея, хотят вытрясти с него деньги. Только какой с него спрос? Он же больной человек, даже без группы. Прячется, как зверь.
— А твой отец? — спросила я, вспомнив его слова десятилетней давности. — Он ведь тогда прав оказался. Во всём прав.
— Прав, — кивнула тетя Нина. — Только легче от этого никому не стало. Знаешь, я всё думаю: вот Лариса, она же не глупая баба, деловая, пробивная. Но как можно быть такой слепой? Неужели желание выдать дочь и понянчить внука настолько застилает глаза, что перестаёшь видеть реальность? Или, может, она видела, но думала, что её энергия, её напор смогут перебороть любую болезнь? Она верила в свою власть. А болезнь оказалась сильнее.
Мы молчали. Дождь за окном усиливался, стёкла покрылись испариной, и мир за ними казался расплывчатым, ненастоящим.
— А знаешь, чего я не пойму? — вдруг сказала тетя Нина. — Ведь и в первый раз, и во второй — мы же всех предупреждали. Кричали, объясняли. А они смотрели на нас как на врагов. Как на тех, кто хочет разрушить их счастье. Неужели правда, что человек слышит только то, что хочет услышать?
— Наверное, — ответила я. — Особенно когда очень хочется верить в чудо. Когда страшно остаться одной, когда дочери за тридцать, а она все в девках, когда так хочется белого платья и внука на руках. Чудо кажется таким близким. Стоит только руку протянуть. А то, что вместо чуда — стеклянный мальчик, который разобьётся при первом же ударе, это видно только со стороны. Им-то, изнутри, кажется, что стекло бронированное.
Концовка
Прошло много лет. Я давно перестала ходить на семейные праздники, где можно было встретить тетю Нину, и вести с ней душевные разговоры на кухне. Жизнь развела нас по разным углам. Но одну историю мне всё же довелось узнать до конца.
Недавно я случайно оказалась в том самом подмосковном городке, где, по слухам, когда-то скрывался Андрей. Я шла по осеннему парку, усыпанному золотыми листьями, и вдруг на скамейке увидела старика. Он сидел неподвижно, глядя в одну точку, на пруд, где плавали утки. Одет он был бедно, но чисто. Лицо его, иссеченное морщинами, всё ещё хранило следы былой красоты. Это был Андрей.
Я не решилась подойти. Я просто стояла за деревом и смотрела. Вдруг к нему подбежал мальчик лет семи-восьми, светловолосый, с такими же синими глазами. Он протянул старику бутерброд, завёрнутый в бумагу.
— Деда, ешь, — сказал мальчик. — Мамка передала. Сказала, чтоб ты домой шёл, холодно уже.
Старик медленно повернул голову, посмотрел на мальчика, и в его глазах, пустых и отстранённых, вдруг мелькнуло что-то тёплое, осмысленное. Он взял бутерброд и слабо улыбнулся.
— Спасибо, Коля, — прошептал он.
Мальчик вздохнул, как маленький старичок, поправил на деде (на отце?) воротник куртки и побежал обратно, к дорожке, где стояла женщина. Я узнала в ней Аллу. Она постарела, располнела ещё больше, но в лице её не было той затравленности, что я видела на свадебных фото. Была спокойная, тяжёлая, но спокойная усталость. Она взяла сына за руку, и они пошли прочь, не оглядываясь.
А Андрей так и остался сидеть на скамейке, глядя на уток. Он жевал бутерброд и, кажется, был вполне счастлив. Счастлив настолько, насколько это вообще было возможно для его расколотого мира.
И тут я поняла одну простую вещь. Наверное, никто никого не обманывал. И Лариса не была слепой. Она просто, как могла, пыталась проложить путь для своей дочери. И путь этот привел Аллу не к мужу, а к сыну, похожему на мужа. К сыну, который теперь заботится о своем больном отце. К сыну, который каждое утро несёт ему бутерброд в осенний парк.
Андрей, сбежав от тещи и от ответственности, на самом деле никуда не сбежал. Он просто замер на месте, как стрелка часов, которая остановилась навсегда. А жизнь вокруг него продолжала идти. И в этой жизни нашлось место и для его сына, и для женщины, которая когда-то так отчаянно хотела стать его женой.
Чуда не случилось. Болезнь не отступила, характер не переделал судьбу. Но случилось что-то другое. Что-то, чему нет названия. Может быть, это и есть та самая жизнь, которую мы не выбираем, но в которую нас бросает. И в ней, в этой некрасивой, негероической жизни, есть своя тихая правда.
Мальчик Коля вырастет. Он будет знать, что его отец — «стеклянный мальчик», который разбился, но осколки которого всё ещё можно собрать. И, может быть, однажды он поймёт то, чего не понимали взрослые: что любовь — это не только белое платье и «горько». Это ещё и бутерброд, который нужно отнести в холодный парк. Просто так. Потому что он твой отец. Потому что он есть.
Осенний ветер шелестел листвой, и мне показалось, что в этом шелесте слышится тихий, усталый, но какой-то примиряющий вздох. Вздох самой жизни, которая всегда сложнее любой морали.
