— Простите, — голос официантки дрогнул, — но это кольцо… оно как у моей матери. — Она смотрела на руку богатого посетителя, не в силах отвести взгляд
Санкт-Петербург, кондитерская «Северная пальмира», семнадцать часов сорок пять минут.
Двадцатишестилетняя Марья Васильевна Соколова, в прошлом — выпускница исторического факультета, в настоящем — помощница буфетчика, ловко орудовала щипцами для сахара, раскладывая эклеры по фарфоровым тарелочкам. Гости, заполнявшие заведение, были поглощены собственными разговорами, и ни один взгляд не задерживался на высокой худощавой девушке в кружевном переднике, завязанном поверх скромного серого платья. Для них она была лишь частью интерьера — движущейся, бесшумной, почти прозрачной. Лампа под абажуром отбрасывала на стены мягкий золотистый свет, за большими окнами медленно таял сизый февральский вечер, и снег, оседая на карнизах, делал город похожим на старую гравюру.
В углу, за столиком, накрытым тяжелой камчатной скатертью, сидел Константин Дмитриевич Верейский. Пятидесятичетырехлетний профессор, потомственный дворянин, чья коллекция древнерусских рукописей оценивалась знатоками в суммы, о которых не принято было говорить вслух в приличном обществе. Его пальцы, привыкшие перелистывать ветхие фолианты, машинально оглаживали перстень, доставшийся от деда, — единственную вещь, которую он не снимал никогда, даже принимая ванну.
Марья подошла к его столу, чтобы долить чай. Темно-зеленый камень в оправе старинного серебра, с вырезанным на нем родовым знаком — лебедем, держащим в клюве лавровую ветвь, — приковал ее взгляд мгновенно и властно. Сердце дернулось, точно пойманная рыба на крючке.
— Простите… — вымолвила она, и голос ее сел, словно она не пила воды целый день. — Но у моей тетушки точно такой же перстень.
Константин Дмитриевич медленно поднял глаза от рукописи. Сначала он увидел дрожащий носик чайника, потом побелевшие пальцы, сжимающие ручку, и только затем — лицо. Бледное, с высокими скулами, с серыми глазами, которые смотрели на него с той особой прямотой, какая бывает только у людей, не привыкших лгать. Или у тех, кому нечего терять.
— Извольте повторить, — произнес он. Голос прозвучал глухо, как удар в подушку.
— Перстень. У вас на руке. — Марья перевела дыхание, чувствуя, как под передником начинает предательски липнуть к спине влажная ткань. — У моей тетушки есть точно такой. Я с детства его помню. Она хранит его в ларце под замком и говорит, что это единственное, что осталось у нее от прошлой жизни.
Верейский отложил перо. Движение вышло резким, чернильница качнулась, и по белоснежной скатерти расползлась лиловая клякса, похожая на распустившийся ирис.
— Ваша тетушка… как ее зовут? — спросил он, тщательно выговаривая каждое слово, словно учился говорить заново.
— Елена Павловна Соколова. Мы живем с ней на Петроградской стороне.
Константин Дмитриевич закрыл глаза. Елена Павловна. Леночка. Та, которую он не искал двадцать семь лет, потому что боялся найти. Та, чье лицо являлось ему в те редкие ночи, когда снотворное переставало действовать, и он лежал, глядя в потолок, и перебирал в памяти каждое их слово, каждый взгляд, каждое прикосновение.
— Сколько вам лет? — спросил он, открывая глаза.
— Двадцать шесть, — ответила Марья и вдруг, без всякой видимой причины, покраснела так густо, что даже мочки ушей стали алыми.
Константин Дмитриевич снял пенсне, протер стекла платком и водрузил обратно. Двадцать шесть. Двадцать семь лет назад они расстались с Еленой. Незадолго до того… ах, боже мой.
— Где вы живете? — спросил он. — Простите, я не представился. Профессор Санкт-Петербургского университета, Константин Дмитриевич Верейский.
— Марья Васильевна Соколова, — почти беззвучно ответила она. — Кронверкский проспект, дом девятнадцать, квартира восемь.
Он кивнул, словно принимая к сведению важные научные данные, и жестом подозвал полового, чтобы расплатиться. Марья смотрела, как его длинные, нервные пальцы отсчитывают купюры, и чувствовала, что пол уходит у нее из-под ног.
Всю дорогу до Кронверкского проспекта Константин Дмитриевич не мог найти места в пролетке. Ему казалось, что лошадь плетется черепахой, что извозчик нарочно выбирает самые длинные объездные пути, что Петербург, его родной город, сговорился против него и растягивает минуты в часы. Он смотрел на проплывающие мимо особняки и видел вместо них другое: двадцатипятилетнюю девушку в ситцевом платье, которая приходила к нему в университетскую библиотеку и просила книги по истории Византии.
Елена Павловна была дочерью смотрителя зданий, и когда он, молодой приват-доцент, полный надежд и амбиций, полюбил ее, мать сказала ему коротко и ясно: «Или ты делаешь карьеру, или ты губишь себя. Выбирай». И он выбрал. Через полгода он женился на Наталье Федоровне, дочери тайного советника, а Елена исчезла. Просто перестала приходить в библиотеку. Уволилась. Уехала. Он не искал — мать была права, он был нужен науке, его ждали архивы, диссертации, профессорское кресло. А Елена… что ж, Елена была прекрасным воспоминанием.
Но Наталья Федоровна умерла пять лет назад. Дети выросли и разъехались: сын — в Гейдельберг, дочь — замуж в Москву. И Константин Дмитриевич остался один в большой профессорской квартире на Васильевском, окруженный книгами, которые уже не приносили прежней радости, и рукописями, чьи тайны он знал наизусть.
Дверь открыла женщина лет пятидесяти с небольшим. Константин Дмитриевич смотрел на нее и не узнавал: где же та тонкая, как тростинка, девушка с косами, уложенными вокруг головы? Перед ним стояла полная, осанистая дама в темном платье с брошкой из простого сердолика, с сединой в волосах и морщинами у глаз. Только взгляд остался прежним — прямым, спокойным, чуть насмешливым.
— Здравствуй, Костя, — сказала Елена Павловна.
Она не удивилась. Она словно ждала этого визита все двадцать семь лет, и теперь, когда он наконец состоялся, можно было с облегчением вздохнуть.
— Ты знала? — спросил он, проходя в тесную прихожую и не решаясь снять пальто. — Знала, что рано или поздно это случится?
— Я надеялась, — просто ответила она. — Но не была уверена. Машенька так похожа на тебя, особенно когда сердится. А когда она рассказала про перстень и про господина в кондитерской… я поняла: время пришло.
— Почему ты не сказала мне? Почему не написала? — голос его сорвался, и он сам испугался этой хрипоты, этого непривычного для профессора, всегда владеющего собой, надрыва.
— А что бы ты сделал? — Елена Павловна говорила тихо, но каждое слово падало в тишину прихожей, как камень в глубокий колодец. — Бросил бы жену? Оставил университет? Пошел бы против воли матери, которая едва пережила твой роман со мной? — она покачала головой. — Нет, Костя. Ты бы мучился. Разрывался между долгом и чувством. А я не хотела, чтобы ты мучился. И Машеньку не хотела растить в этой муке.
— Но девочка… — он запнулся. — Наша девочка.
— Наша, — кивнула Елена Павловна. — Твоя кровь, моя плоть. Я назвала ее Марией — в честь твоей бабушки. Ты когда-то рассказывал, как она тебя жалела и баловала вареньем из черной смородины.
Константин Дмитриевич опустился на табурет, стоявший у вешалки, и закрыл лицо руками. Елена Павловна не двигалась, давая ему время, — за эти годы она научилась терпению, какому не научиться ни в одном университете.
— Она хорошая, — тихо сказала Елена Павловна. — Трудолюбивая, честная. Университет окончила, хотела в аспирантуру, да стипендии не хватило, пошла работать. Но не жалуется. Никогда.
— Я хочу… — начал Верейский, поднимая голову.
— Я знаю, что ты хочешь. — Она перебила его мягко, но непреклонно. — Только вот захочет ли она?
Марья вернулась домой в половине одиннадцатого. Увидев в прихожей профессорское пальто с бобровым воротником и трость с серебряным набалдашником, она остановилась на пороге, и лицо ее стало белее той камчатной скатерти, на которую несколькими часами ранее пролились чернила.
— Вы… — выдохнула она, глядя на мать. — Мама, кто этот человек?
Елена Павловна подошла к дочери, взяла ее за руку — ту самую, в которой все еще была зажата сменная обувь, — и подвела к гостиной. Константин Дмитриевич встал при их появлении и стоял теперь, вытянувшись по струнке, как студент на экзамене.
— Машенька, — сказала Елена Павловна, и голос ее дрогнул впервые за этот долгий вечер, — познакомься. Это твой отец.
Марья смотрела на профессора долго, очень долго. Потом перевела взгляд на мать, потом опять на него. И вдруг, без всякого перехода, спросила:
— Вы знали? Тогда, в кондитерской, вы сразу поняли?
— Догадался, — ответил Константин Дмитриевич. — Но не был уверен, пока не поговорил с Еленой Павловной.
— И что теперь? — голос Марьи звенел, как натянутая струна. — Вы пришли удостовериться, что ваша кровь не затерялась в простонародье? Проверить, достойна ли я носить фамилию Верейских?
— Маша! — одернула Елена Павловна.
— Нет-нет, пусть говорит, — остановил ее Константин Дмитриевич. Он смотрел на дочь и видел себя: тот же упрямый подбородок, та же маска холодности, за которой бушует океан чувств. — Ты имеешь право на гнев. Я его заслужил.
— Заслужили? — Марья горько усмехнулась. — Да вы даже не знали о моем существовании! Вы просто жили своей жизнью — читали лекции, ездили за границу, публиковали труды. А мы с мамой считали копейки, чтобы купить мне зимние сапоги. Я помню, как она продала свое обручальное кольцо — не это, с лебедем, другое, простенькое, — чтобы оплатить мои курсы английского. Помню, как она брала ночные смены в больнице, потому что платили больше. А вы… — Марья осеклась, потому что голос ей отказал.
Константин Дмитриевич медленно снял с пальца перстень, тот самый, с родовым гербом, и положил его на журнальный столик. Серебро глухо стукнуло о полированное дерево.
— Этот перстень, — сказал он, — носил мой дед, потом отец, потом я. Я заказал точную копию для твоей матери и просил ее хранить в знак того, что моя душа навеки принадлежит ей. — Он помолчал. — Это был трусливый поступок. Подарить символ любви и уйти к другой. Я это понимаю. Но другого у меня тогда не было.
— А теперь? — спросила Марья.
— Теперь я хочу попытаться. Не наверстать упущенное — это невозможно. Не купить твое прощение — его не купишь. Я хочу просто быть рядом. Если позволишь.
Марья смотрела на него, и в ее серых, точно таких же, как у него, глазах медленно таяла ледяная корка.
— Я подумаю, — сказала она наконец. — А теперь уходите. Мне нужно побыть одной.
Константин Дмитриевич поклонился — церемонно, по-старомодному, как кланялись дамам на балах его молодости, — и вышел.
Прошел месяц. Потом другой. Марья не искала встреч, но и не избегала их. Иногда, проходя мимо университета, она ловила себя на том, что смотрит на окна профессорского кабинета. Однажды она увидела Константина Дмитриевича в Публичной библиотеке: он стоял у витрины с новыми поступлениями и листал какой-то фолиант. Она хотела пройти мимо, но он поднял голову и улыбнулся — робко, виновато, совсем не по-профессорски.
— Здравствуй, — сказал он.
— Здравствуйте, — ответила она и, помедлив, села напротив.
Они проговорили тогда два часа. О книгах, об истории, о его работе и ее мечтах — она хотела заниматься древнерусским искусством, но боялась, что уже поздно начинать. Он слушал, кивал, делал пометки карандашом на полях газеты.
— А знаешь, — сказал он вдруг, — у меня в архиве есть несколько любопытных материалов по новгородской иконописи. Если хочешь, могу показать.
— Хочу, — ответила Марья.
Они стали встречаться раз в неделю. Сначала в библиотеке, потом в университетском кафе, потом — по воскресеньям, в профессорской квартире на Васильевском. Константин Дмитриевич показывал Марье рукописи, рассказывал о клеймах иконостасов, о технике левкаса и секретах древних мастеров. Она слушала жадно, записывала, задавала вопросы. Иногда он замолкал на полуслове и смотрел на нее, не веря своему счастью.
— Что такое? — спрашивала Марья.
— Ничего, — отвечал он. — Просто не верится, что ты здесь.
Елена Павловна наблюдала за этими встречами со стороны, не вмешиваясь. Она по-прежнему работала в больнице, по-прежнему носила темные платья с сердоликовой брошкой, по-прежнему хранила в ларце перстень с лебедем. Только теперь, засыпая, она иногда улыбалась.
Перелом наступил в конце марта. Марья простудилась на вернисаже — стояла в промокших ботинках у Академии художеств, ждала, когда откроют двери, — и слегла с жесточайшей ангиной. Температура поднялась под сорок, горло распухло так, что нельзя было проглотить даже ложку бульона. Елена Павловна дежурила у постели, меняя компрессы и отпаивая дочь травяным настоем, но жар не спадал.
Константин Дмитриевич примчался, едва узнав. Он сидел в узком коридорчике коммунальной квартиры, на скрипучем венском стуле, и сжимал в руках трость так, что костяшки побелели.
— В больницу надо, — твердо сказала Елена Павловна. — У нее крупозная ангина, сама не справится.
— Я договорился, — ответил Константин Дмитриевич. — В клинику Виллие. Там лучшие специалисты. Сейчас приедет карета.
Елена Павловна посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты за ней поедешь?
— Да. — Он поднял голову и встретил ее взгляд. — Если ты позволишь.
— Позволю, — тихо сказала она.
Марья провела в клинике две недели. Константин Дмитриевич приезжал каждый день, привозил книги, фрукты, свежие газеты. Иногда они подолгу молчали — она лежала, глядя в потолок, а он сидел у окна и смотрел на улицу, где набухали почки и чирикали нахохлившиеся воробьи.
— Папа, — сказала она однажды.
Он вздрогнул, словно его ударили, и обернулся.
— Что?
— Я сказала — папа. — Она улыбнулась, и губы ее, еще бледные и потрескавшиеся от жара, сложились в ту самую лукавую усмешку, которую он так любил в Елене. — Вы не ослышались.
Константин Дмитриевич подошел к кровати, взял ее руку и прижался к ней лбом. Плечи его вздрагивали, но он молчал. Он не плакал со дня смерти матери — тридцать семь лет назад.
— Ты простила? — спросил он, не поднимая головы.
— Еще нет, — честно ответила Марья. — Но хочу простить. Это труднее всего — хотеть.
— Я подожду, — сказал Константин Дмитриевич. — Я умею ждать.
Осенью того же года Марья поступила в аспирантуру. Ее диссертация была посвящена новгородской школе иконописи, и Константин Дмитриевич, сам того не желая, стал ее научным руководителем. В университете шептались: протеже, дочка, блат. Но когда Марья выступила на первых же чтениях с докладом о символике цвета в древнерусском искусстве, шепот стих. Она знала предмет.
В мае следующего года, когда Петербург утопал в цветущей сирени и белые ночи нашептывали горожанам безумные мысли, Константин Дмитриевич сделал Елене Павловне предложение.
Она долго молчала. Потом достала из ларца перстень с лебедем и надела его на палец.
— Я ждала этого двадцать семь лет, — сказала она. — Еще немного подожду — до венчания.
Венчались они в церкви Успения на Сенной, маленькой и уютной, где когда-то крестили Константина Дмитриевича. Марья была подружкой невесты, держала венец над матерью и смотрела, как дрожат ее руки и как блестят глаза отца. На задней скамье сидели приехавшие из Гейдельберга брат и из Москвы сестра — взрослые, чужие почти, но с любопытством разглядывающие новую родню.
— Ну вот мы и семья, — сказал Константин Дмитриевич вечером, когда гости разошлись и они сидели втроем на профессорской кухне, пили чай с баранками. — Настоящая семья.
— А ты не боишься? — спросила Елена Павловна. — Что скажут в обществе? Профессор женится на бывшей библиотекарше…
— Пусть говорят, — махнул рукой Константин Дмитриевич. — Я свое наговорился за эти годы. Теперь буду слушать только вас.
Марья смотрела на родителей — на мать, помолодевшую и разрумянившуюся, на отца, впервые за долгие годы выглядевшего спокойным и счастливым, — и думала о том, что жизнь все-таки удивительная штука. Еще год назад она считала себя сиротой при живой матери, а теперь у нее есть отец, брат, сестра, племянники, о существовании которых она даже не подозревала. И все это — из-за перстня, который она увидела в кондитерской, когда разносила чай с бергамотом.
— Мам, — сказала она вдруг, — а ты не жалеешь?
— О чем? — Елена Павловна подняла глаза.
— Что не сказала ему тогда. Что уехала. Что растила меня одна.
Елена Павловна помолчала, собираясь с мыслями.
— Понимаешь, Машенька, — сказала она наконец, — если бы я тогда осталась, если бы потребовала, чтобы Костя признал отцовство, если бы устроила скандал… мы, возможно, были бы вместе. Но какой ценой? Он бы возненавидел меня за разрушенную карьеру. Я бы возненавидела себя за то, что сломала ему жизнь. А так… — она улыбнулась, — мы нашли друг друга, когда пришло время. Не раньше и не позже. Именно тогда, когда нужно.
— Господь путями неисповедимыми, — тихо добавил Константин Дмитриевич и взял жену за руку.
Марья смотрела на их сплетенные пальцы — один перстень с лебедем, другой — простое обручальное кольцо, купленное утром в ювелирной лавке на Невском, — и чувствовала, как в груди разливается тепло. Она думала о том, что прощение — это не акт забвения, а акт освобождения. Прощая, мы не стираем прошлое, но перестаем быть его заложниками.
— Я тоже хочу такой перстень, — сказала она вдруг. — Когда-нибудь.
Константин Дмитриевич снял с пальца родовое кольцо и протянул ей.
— Возьми сейчас. Ты моя дочь, тебе он принадлежит по праву.
Марья покачала головой.
— Нет, папа. Носи ты. А я подожду. У меня еще есть время.
Она подошла к окну и раздвинула шторы. Белая ночь плескалась в Невой, серебрила крыши и купола, превращала город в черно-белую фотографию. Где-то далеко, за мостами и проспектами, спала кондитерская «Северная пальмира», где она разливала чай по фарфоровым чашкам и где началась эта история. А где-то совсем рядом, на Васильевском острове, в профессорской квартире, дожидались своего часа древние рукописи, которым предстояло стать темой ее диссертации. И все это — ее жизнь. Не та, которую она планировала, и не та, которой ей желали, а та, которая случилась. Со всеми ее трещинами, швами и заплатками.
— Знаешь, о чем я мечтаю? — спросила Марья, не оборачиваясь.
— О чем? — отозвался Константин Дмитриевич.
— О том, чтобы через много лет, когда у меня будут дети, я сидела с ними вот так же, у окна, и рассказывала им, как встретила своего отца. Как подавала ему чай и увидела у него на пальце перстень, точь-в-точь как у бабушки. И как этот перстень изменил все.
— А что ты им скажешь? — тихо спросила Елена Павловна.
Марья помолчала, глядя на разводной мост, медленно расправляющий свои крылья.
— Скажу, что у каждой вещи есть своя судьба. И у каждой судьбы — своя вещь. Иногда они расходятся на долгие годы, а иногда встречаются в самый нужный час. И тогда случаются чудеса.
За окном занимался рассвет. Бледно-розовый, акварельный, он разливал по небу первые краски, и в их неверном свете три силуэта у окна казались единым целым — словно старинный триптих, написанный терпеливым мастером, который знал, что рано или поздно все трещины будут заделаны, все краски обретут свой истинный цвет, а утраченные фрагменты — найдены и возвращены на место.
Константин Дмитриевич подошел к дочери и встал рядом. Елена Павловна подошла и встала с другой стороны. Так они и стояли — молча, не шевелясь, — пока солнце не поднялось над городом и белая ночь не уступила место обычному петербургскому утру.
Где-то внизу загремела пролетка, закричал разносчик булок, зашаркали метлы дворников. Город просыпался, не ведая о том, что в профессорской квартире на Васильевском острове только что случилось маленькое чудо: трое людей, потерявших друг друга двадцать семь лет назад, наконец-то нашли дорогу домой.
И перстень с лебедем, держащим в клюве лавровую ветвь, поблескивал в лучах утреннего солнца, обещая, что эта история не закончится никогда. Потому что настоящая любовь не знает времени, а настоящая семья не знает расстояний. И если им суждено было расстаться, чтобы встретиться вновь, — значит, так было нужно. Значит, именно в этой разлуке и в этой встрече заключался тот самый высший замысел, который мы так редко понимаем, но которому так часто подчиняемся.
Марья вздохнула и улыбнулась.
— Кофе будете? — спросила она.
— Будем, — ответили ей одновременно два голоса — чуть хриплый, профессорский, и мягкий, мамин.
И это было началом. Не финалом долгого пути, а только его первым, осознанным шагом. Потому что впереди были годы — неторопливых разговоров, совместных обедов, споров о науке и искусстве, прогулок по Летнему саду, чтения вслух по вечерам. Впереди были внуки, которых Константин Дмитриевич качал на колене и которым дарил на именины старинные книги с дарственными надписями. Впереди была старость — тихая, мудрая, умиротворенная.
Впереди была жизнь.
Та самая, ради которой стоило ждать двадцать семь лет.
