1938 год. Корову дохлую отец подсунул под нос председателю — и продал меня в жёны за бутылку самогона да за свободу от тюрьмы. Она соглашается стать женой человека, который вызывает у неё отвращение. Но главная цена окажется не в потерянной свободе — годы спустя тайна той свадьбы раскроется, перевернув всё, что она знала о близких
Глава первая: Осенние грёзы
Тихое село Просечное утопало в багрянце ранней осени. Воздух, прозрачный и студёный, пахнет дымом от печей и увядающей листвой. Алевтина, сидя на крылечке родительского дома, штопала отцовскую рубаху, когда услышала скрип калитки.
— Леля, — раздался негромкий, усталый голос. — Подойди-ка, дочь.
Она отложила работу, поправила на плечах шаль и спустилась по ступенькам. Отец, Семён Игнатьевич, сидел на скамье под старой яблоней, и в его позе читалась несвойственная ему скованность.
— Садись рядом, поговорить надо. Серьёзное дело.
— Что случилось, батя? Голос у тебя какой-то нездоровый.
— Беда, Лелька… Корова, Зорька наша, издохнула. Не спас, погубил по своему недосмотру. Не то снадобье дал.
Девушка почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не утрату скотины оплакивала она в первую очередь — сердце сжалось от холодного предчувствия. Колхозная корова… Порча имущества. В памяти всплыл образ соседа, Артёма-колесника, которого три года назад отправили в лагеря за сломанный плуг. Жизнь раскололась на «до» и «после» в одно мгновение.
— Что же теперь будет? — прошептала она. — Неужели Фаддей Максимович тебя под суд отдаст? Вы же с детства дружите, через всю гражданскую прошли плечом к плечу!
— Дружба дружбой, а закон законом. У него своя правда, у меня своя. Хотя… выход он предложил. По дружбе. Но не без выгоды для себя, конечно.
— Какой выход?
— Женитьба. Чтобы ты за Глеба, за его старшего, замуж вышла. Тогда — свои люди, и дело можно замять.
В ушах зазвенело. Глеб Фаддеевич… Высокий, статный, с насмешливым прищуром и репутацией ветреного гуляки. Он смотрел на девушек Просечного так, будто оценивал товар на ярмарке. Для Алевтины, мечтавшей о тихой, взаимной привязанности, мысль о браке с ним была равносильна приговору.
— Я не могу, отец. Он мне противен. Ты же знаешь, каков он.
— Знаю, дочка. Всё знаю. — Голос Семёна Игнатьевича дрогнул. — Но иного пути нет. Он клятву дал, что не обидит. Я бы лучше сам… Но не могу я тебя оставить одну, без опоры. Спаси меня, Алевтина. Я до конца дней буду в ногах твоих валяться.
Слёзы текли по её щекам беззвучно, оставляя солёные дорожки на губах. Выбора не было — либо тюрьма для отца, либо пожизненная кабала для неё. Осеннее небо, такое бездонное и чистое минуту назад, помутнело в её глазах.
— Ладно, — выдохнула она. — Согласна. Пусть будет по-вашему.
Глава вторая: Покров без покрова
Свадьбу сыграли на Покров, одновременно со свадьбой её лучшей подруги, Анфисы, и младшего сына председателя — Марка. Два праздника, два разных мира. Алевтина видела сияющие глаза Анфисы, её лёгкую поступь, слышала её звонкий смех — смех от счастья. Сама же она чувствовала себя марионеткой в тяжёлом, неудобном наряде. Каждое «горько» отдавалось во рту вкусом пепла.
После пира Глеб привёл её в новый, пахнущий смолой и свежей штукатуркой дом. Отец не поскупился — каждому сыну отдельное жильё выстроил.
— Вот наш кров, — широко разведя руками, произнёс он, и в его голосе слышалась гордость, смешанная с хмельной горячкой. — Хозяйкой здесь будешь ты. А хозяином — я.
Он провёл её в горницу, где посреди комнаты стояла массивная кровать из тёмного дуба, работа местного умельца, Луки. Тот на свадьбе хвастался, что вложил в работу всю душу, и получал одобрительные кивки от важных гостей.
— Устройся, — бросил Глеб. — Я пока к колодцу схожу, освежиться надо. День выдался жаркий, хоть и осень на дворе.
Она осталась одна, оглядывая стены, которые должны были стать границами её новой жизни. Страх, холодный и липкий, сжимал горло.
Ту ночь Алевтина пронесла через всю свою жизнь, как тяжёлый, неизлечимый шрам на душе. Грубость, боль, ощущение грязного, унизительного падения — вот что подарил ей законный супруг, не увидевший в ней ничего, кроме очередной добычи.
Утром, пока он храпел, она, стиснув зубы, чтобы не расплакаться, принялась осваивать новую роль. Разожгла печь, сварила картофель в мундире, поставила на стол сметану и кринку молока.
— А вот и хозяйка моя прилежная, — появился он, потягиваясь. — Самогонки со вчерашнего не осталось?
— Не видела. Могу к отцу сходить, у него рассол капустный всегда на такой случай стоит.
— Не надо. И без того проймёт. Садись, ешь. Силы тебе понадобятся, — он громко рассмеялся, и его смех заставил её содрогнуться.
Глава третья: Зима в душе
Нелюбовь жены, тихую, но упрямую, как росток сквозь асфальт, Глеб чувствовал кожей. И эта неприязнь ранила его необъяснимым образом, порождая в ответ вспышки чёрной, бессильной злобы. За опоздание с обедом, за неубранную сразу со стола крошку, за молчаливый взгляд в окно — за всё мог вцепиться в её волосы или с силой швырнуть на кровать, твердя, как заклинание:
— Сделаю покорной! Будешь мне женой настоящей!
Но в его глазах, после этих вспышек, часто читалась не просто злоба, а какая-то глубокая, невысказанная мука.
— Не мил я тебе? — спросил он однажды поздно вечером, когда она, отвернувшись к стене, пыталась забыться сном. — Так зачем же замуж шла?
— Ты прекрасно знаешь зачем. И отец твой клялся, что обижать не станешь.
— Я и не обижал бы, кабы ты ко мне по-человечески! Я ведь и подарки носил, и слова говорил — тебе всё как об стену горох! Какая разница — любить тебя или бить? Результат один. Но и не думай, что уйдёшь. Останешься здесь. Детей родишь. Вот их я научу уважению. А мы уже год вместе, а у тебя пусто. Может, ты бесплодна?
Она молчала, глядя на потолок, где плясали тени от керосиновой лампы.
— Не бесплодна, — наконец прошептала она. — Я жду ребёнка.
— Что? — он резко приподнялся на локте. — Сколько?
— Месяц уже, наверное.
— И молчала? Что ж ты за жена такая? — Он с глухим стоном упал на подушку.
С того дня он перестал к ней прикасаться, вернувшись к своим холостяцким привычкам. В мае 1940-го Алевтина родила дочь. Назвали её Милой. Девочка была нежной, как лепесток, с ясными глазами цвета летнего неба. И тут случилось чудо: в этом грубом, колючем мужчине что-то дрогнуло. Он, такой неуклюжий и резкий, замирал у колыбели, боясь дышать, и в его взгляде вспыхивало нечто чистое, почти благоговейное.
Чуть позже, в июне, сына родила Анфиса. Мальчика нарекли Виктором. Фаддей Максимович, председатель колхоза, ходил по селу сияющий, хвастаясь двумя наследниками сразу.
Но тучи уже сгущались на горизонте. Беззаботные дни Просечного были сочтены.
Глава четвёртая: Время испытаний
Год 1941-й перевернул всё с ног на голову. Мужчины ушли, оставив женщин наедине со страхом, работой и детьми.
— Лель, — пришла как-то Анфиса, уже заметно округлившаяся во второй раз. — Лидия Савельевна требует, чтоб я к ним перебралась. Говорит, с двумя детьми одной тяжко будет, а она поможет.
— Дело говорит. Но к своим не хочешь?
— В Новосёлки? Они далеко, и там у матери своих забот полон рот. А здесь… здесь ты. И Пётр, если вернётся. Хочу его дома ждать. Помоги, родная. Не хочу под крылом свекрови жить. Я у неё в полном подчинении буду, а не хозяйкой.
Алевтина обняла подругу.
— Так откажи. Вежливо, но твёрдо.
— Не могу. Неудобно. А тебя-то как пронесло? Наша «мамочка» и к тебе с предложением не приходила?
— Приходила. Я сказала, что если что — маму к себе позову. Или сама к отцу уеду.
— Ты всё ещё злишься на Фаддея Максимовича? — тихо спросила Анфиса.
— А разве можно такое забыть?
— Но у вас же теперь всё… хорошо?
Алевтина только горько усмехнулась в ответ.
— Ты никогда не жаловалась. Неужели так всё плохо?
— Не плохо, Таня. Пусто. Будто в ледяной пустыне живу. Знаешь, он ушёл три месяца назад, а я… не скучаю. Это ужасно звучит, но я будто вздохнула полной грудью.
— А я по Марку скучаю, — призналась Анфиса, и глаза её наполнились слезами. — Хотя знаю, что его любовь давно остыла. Ещё до войны застукала его с деревенской девкой. Молчала. Стыдно. Думала, второй ребёнок всё исправит. Глупая была.
В ту минуту что-то перевернулось в душе Алевтины. Она взяла подругу за руки.
— Слушай. Забирай Сашку и переезжай ко мне. Жить будем вместе. Вдвоём и веселее, и сподручнее.
Так они и поступили, несмотря на ворчание и скрип зубовный Лидии Савельевны. Две молодые женщины сплотились в маленькую, тёплую крепость, где царили взаимовыручка, детский смех и тихая надежда.
Глава пятая: Горе, пришедшее с бумагой
За месяц до родов Анфиса мечтала о девочке.
— Назову Людмилой, — говорила она, гладя большой живот. — Люсей. Звучит, как песня.
— Красивое имя, — соглашалась Алевтина.
Однажды в окно постучали. Почтальон, старик Потап, стоял на пороге с лицом, изборождённым морщинами печали.
— Девоньки, вы тут? Леля, выйди-ка на минутку.
Он отвёл её за калитку.
— Береги подругу. Пришла бумага… на Марка. Чёрная. Родителям отнести или сам?
— Я сама. Ты Анфисе… аккуратней.
Но аккуратность не помогла. Анфиса стояла в проёме двери, бледная как полотно, и в её широко раскрытых глазах уже читалось знание.
— На Марка? Правда? Скажи, что это не так!
Алевтина, не отвечая, просто крепко, до хруста, обняла её, принимая в себя всю дрожь её тела.
— Тише, солнышко, тише. Я с тобой. Война… она слепа.
Успокоив подругу, уложив детей, Алевтина пошла к свекрам. Те сидели в полумраке горницы, прижавшись друг к другу, и казались сразу постаревшими на десять лет.
— Примите моё соболезнование, — тихо сказала она. — Анфиса… пока спит.
— Спасибо, дочка, — прошептал Фаддей Максимович. — А от Глеба вестей нет?
— Нет. Вы в райцентре ничего не слышали?
— Говорят, времени на письма нет. Обяжут — напишет. Если сможет.
Ночью Алевтина долго ворочалась, слушая, как Анфиса плачет в подушку. Под утро её разбудил резкий, пронзительный крик. Начались роды. Слишком рано.
Фельдшер, Сергей Петрович, делал что мог, но через тринадцать часов измученных схваток только покачал головой, выводя Алевтину в сени.
— Девочка слаба. И мать… не жилец. Силы кончились. Молиться остаётся.
Она вернулась в комнату. Анфиса лежала, почти невесомая, на промокшей простыне.
— Леля… я знаю.
— Не говори так!
— Видела я его взгляд… Варя, я прошу… деток моих… не оставь. Прости, что прошу… я недостойна.
— Что ты! Ты мне сестра!
— Плохая я сестра, — каждое слово давалось ей с трудом. — Хуже некуда… Хочу покаяться, пока могу… Дочка… она… от Глеба.
Тишина в комнате стала густой, как смола.
— Как? Ты же Марка любила…
— Он отдалился… А Глеб… приходил. Говорил ласковые слова… я была слаба, одинока… Всего три раза… Потом гнала его. И молчала. Боялась всех потерять. Грех мой… ночь… возьми его с собой.
Алевтина, стиснув её холодные пальцы, кивала, не в силах вымолвить ни слова.
— И ещё… про корову ту… Семён Игнатьевич не виноват… Она уже мёртвая была, когда он пришёл… Сговор… меж отцами… Чтоб вас поженить… Я подслушала… Марк и Глеб… они смеялись…
Через несколько часов Анфисы не стало. Маленькую Людмилу, едва живую, удалось выходить.
Глава шестая: Бремя правды и камень обиды
После похорон Алевтина словно окаменела. Всё её естество было отдано трём детям: своей Миле, Саше и крошечной Люсеньке. Когда на пороге появилась Лидия Савельевна, требуя внуков, Алевтина встретила её ледяным спокойствием.
— Не отдам. Они дома отца ждут.
— Какая чушь! Отдавай, тебе с тремя не управиться!
— А вы всё знали? Про корову? Про сговор?
Лицо свекрови исказилось.
— С чего ты взяла…
— Анфиса перед смертью покаялась. А она слышала от ваших сыновей. Вы знали. И если хотите, чтобы вся округа узнала, как Фаддей Максимович и Семён Игнатьевич дочь продали, — оставьте детей в покое.
Свекровь отступила, не сказав ни слова. Вслед за ней пришёл отец. Он молча смотрел, как дочь пеленает младенца.
— Ненавидишь теперь?
— Ненависть — тяжкий груз. У меня его нет. Есть пустота, где раньше было доверие.
— Я хотел как лучше. Связь крепкая, родственная… в наше время это важно.
— Как лучше? — её голос оставался тихим, но каждое слово било, как хлыст. — Обмануть? Принудить? Обречь на отчаяние? Уходи, отец. Мне тяжело на тебя смотреть.
Глава седьмая: Возвращение иного человека
Война закончилась. Прошло почти четыре года без Глеба. За это время пришло лишь одно письмо, из госпиталя, короткое, но написанное иным почерком, иными словами. Потом — тишина.
И вот он стоит на пороге. Высокий, исхудавший, с сединой на висках и новыми, глубокими морщинами у глаз. Но главное — взгляд. В нём не осталось и тени прежней наглости. Увидев Алевтину, он не бросился к ней, а замер, словно ожидая приговора. Потом опустил вещмешок и осторожно, как хрустальную вазу, обнял Милу, уже пятилетнюю хохотушку. Мальчик и девочка помладше смотрели на него с робким любопытством.
— Дядя? — спросил Саша.
— Дядя. Или… можно просто Глеб.
Вечером, после ужина, когда дети уснули, а сестра Алевтины, Клавдия, увела их к себе, в доме воцарилась тишина. Глеб подошёл к жене, стоявшей у печи, но не посмел прикоснуться.
— Боишься меня, — констатировал он без упрёка. — И имеешь право. Алевтина… я не прошу прощения. Его нужно заслужить. Я прошу шанса. Одного шанса. Всё будет иначе. Я… я многое переосмыслил там. Видел, как другие ломают жизни… и узнавал в них себя. Если ты захочешь уйти — не удержу. Даю слово.
Она смотрела на него, и впервые за долгие годы сквозь толщу льда в душе пробилось что-то вроде осторожной жалости.
— Ты и в письмах… другим казался.
— Война меняет. Иногда даже в лучшую сторону.
Он взял её руку и просто подержал в своей, большой, шершавой ладони. Потом повёл не к кровати, а к столу, усадил и начал говорить. Говорил тихо, сбивчиво, о страхе, о боли, о товарищах, о той медсестре, которая плакала от одного прикосновения командира, а после его гибели смеялась до слёз. Он говорил о своём прозрении, о том, как со стороны увидел себя — жестокого, слепого хозяина чужой судьбы.
— Я всё знаю, Глеб, — прервала она его наконец. — Про Люсю. Про корову. Анфиса всё рассказала.
Он побледнел, будто его ударили, и опустил голову на сложенные на столе руки.
— Тогда… зачем ты меня в дом пустила?
— Потому что Люся — твоя дочь. И она должна знать отца. И потому, — её голос дрогнул, — потому что я вижу, что ты и вправду стал другим. Но запомни: я больше не покорная твоя собственность. У меня есть голос. Есть воля. С этим придётся считаться.
— Буду считать, — выдохнул он. — Клянусь.
Эпилог: Цветение
Прошло полгода. Просечное медленно залечивало раны. Глеб, сняв гимнастёрку, взялся за хозяйство, а ещё — за детские души. Он мастерил Саше деревянного коня, качал на коленях Люсю, учил Милу читать по слогам. И каждый день смотрел на Алевтину с немым вопросом и безграничным терпением.
А однажды, ранней весной, когда земля пахла талым снегом и почками, она, отправив детей к бабушке, сама пришла к нему в горницу, где он чинил прялку.
— Встань, — сказала она мягко.
Он поднял на неё удивлённый взгляд.
— Встань и обними меня, как обнимаешь, когда думаешь, что я сплю.
Он поднялся, осторожно, будто боясь спугнуть, обнял её. И в этот раз она не отвернулась, а прижалась щекой к его груди, слушая ровный, сильный стук сердца.
— Я хочу сына, — прошептала она. — Нашего с тобой сына. Чтобы в доме смеха ещё больше было.
Он не ответил словами. Он просто крепче обнял её, а за окном, на ветке старой яблони, налитой соком, вдруг раскрылась первая, нежная почка. Ещё не лист, не цветок — только обещание. Обещание жизни, которая, несмотря на всю боль, горечь и обман, упрямо продолжается, чтобы однажды расцвести в полную силу — тихой, глубокой, выстраданной любовью, что сильнее любой зимы.
И в этом цветении, в этом медленном, чудесном возрождении двух душ, нашедших друг друга в сумерках прошлого, была настоящая, немеркнущая красота.
