Она прижала к груди чужого ребёнка, чтобы спасти сестру. Четырнадцать лет она была мамой. Четырнадцать лет скрывала правду. Но однажды девочка узнала всё — не от неё, а от той, кто когда-то отказалась
В то утро над Верхними Ключами стояла такая тишина, что было слышно, как в палисаднике осыпается с вишен перезрелый цвет. Белые лепестки ложились на влажную после дождя землю, и казалось, будто кто-то невидимый и печальный расшивает подол весны мелким траурным жемчугом.
Аглая Ильинична отложила шитье и подняла глаза.
Ее старшая сестра Варвара стояла в дверях светлицы, не решаясь переступить порог. Лицо у Варвары было белее тех самых лепестков за окном, и пальцы, вцепившиеся в дверной косяк, дрожали мелкой противной дрожью.
— Ты бы села сперва, — тихо сказала Аглая. — В ногах правды нет.
— А где она есть, правда эта? — Варвара шагнула через порог, но не к столу, а к божнице, замерла, глядя на темный лик, осененный вышитым рушником. — Господи, пронеси… Агаша, беда-то какая. Я ведь не жилица теперь. Совсем не жилица.
— Да что стряслось-то?
— Ты погоди меня пытать. Ты сперва выслушай, а потом уж пытай.
Варвара повернулась от икон. Взгляд у нее сделался дикий, какой бывает у лошади, почуявшей волка.
— Трифон-то… жив он.
Аглая не сразу поняла. А когда поняла — пальцы сами собой нащупали край столешницы.
— Как — жив? Похоронка же была. Со всеми печатями. Я сама читала.
— Мало ли что было. Был в плену, бежал, к партизанам прибился. Теперь домой идет. Уже в губернском городе, с оказией письмо передали. Днями тут будет.
— Господи Иисусе… — Аглая перекрестилась. — Варя, да это ж счастье-то какое! Что ж ты сама не своя? Детям отец вернется, мужик в доме… Война-то, слава Богу, заканчивается. Чего ж ты плачешь?
Варвара заплакала. Беззвучно, как плачут только очень сильные люди, у которых отчаяние уже перехлестнуло через край и ушло в глубину, оставив на поверхности одну лишь обреченную тишину.
— Агаша, — выдохнула она. — Я ведь… я в тяжести.
Тишина стала такой плотной, что, казалось, ее можно было резать ножницами, которыми Аглая только что кроила холст на новые рубахи.
— Что ты мелешь? — Аглая встала. Ростом она была ниже сестры, но сейчас вдруг показалась выше. — Какая тяжесть? От кого?
— От ветеринара, — выговорила Варвара, глядя в пол. — От Ермолая Платоновича. Не вели грехом, Агаша. Сама не знаю, как вышло. Похоронка пришла — я свету не взвидела. Думала, одна теперь, как перст. А он участливый такой был, понимающий. Заехал как-то телят глядеть, утешать стал… Ну и…
— Замолчи, — перебила Аглая. — Не хочу слышать.
Она подошла к окну. Лепестки все сыпались и сыпались. Где-то за огородами кричал петух, надрывался, точно его резали, а он все никак не мог изойти кровью до конца.
— Трифон придет, — глухо продолжала Варвара. — Он ведь с первого дня подозрительный стал, после той истории с сеновалом. Помнишь, батюшка нас тогда чуть не высек? Заставил венчаться. Трифон мне тот грех всю жизнь припоминал. А уж теперь, когда война, когда он крови нагляделся… Он меня убьет, Агаша. Не побоится ни Бога, ни людей. Я же знаю.
— А ты не греши, — жестко сказала Аглая. — Не было бы греха — не было бы и страха.
— Легко говорить, — Варвара подняла заплаканное лицо. — Ты у нас святая. Вдова благочестивая. Два года по муже плачешь. Тебе что — тебе бояться некого. Ты чистая, как стеклышко. А мне… мне детей поднимать. Трое ртов. И этот, четвертый, еще в брюхе.
— Четвертый — от чужого мужика.
— От живого мужика! — выкрикнула Варвара. — Мой муж мертвый был, по бумагам! Я не знала, что он выживет! Я ж не ворожея!
Она осеклась, поняв, что сорвалась. Сникла плечами.
— Прости. Не слушай меня. Пойду я.
— Куда пойдешь?
— Туда. В омут. Или в петлю. Или под поезд.
— Перестань. — Аглая взяла сестру за руку. Пальцы у Варвары были ледяные, несмотря на теплый май. — Сядь. Поговорим спокойно.
— О чем говорить? Нет для меня разговоров.
— Есть. Ты скажи — что делать думаешь?
Варвара долго молчала. Потом подняла глаза — и Аглая впервые увидела в них не страх, а холодный, отчаянный расчет.
— А что, если… — начала Варвара тихо. — Ты ведь у нас бездетная вдова. Одинокая. Никто тебя не осудит, если у тебя ребенок объявится. Время такое — кругом сиротство. Могла бы взять младенца из приюта, а могла бы и…
— Нет. — Аглая отшатнулась. — Даже не думай.
— А ты подожди, не перебивай. Я рожу — и отдам тебе. Ты покажешься в селе с ребеночком, скажешь — нашла подкидыша, пожалела сиротку. Или еще лучше — уедем на время. В город, к тетке Евлампии, на лесозавод. Я там стряпать устроюсь, ты — в швейную мастерскую. Я рожу тайно, ты ребенка запишешь на себя. Вернемся — и никто ничего не узнает. Трифон мой будет думать, что я верно ждала. А ты… ты хоть семью обретешь. Не век же тебе одной куковать.
— Ты с ума сошла, — прошептала Аглая. — Это грех. Двойной грех.
— А убить себя — не грех? — Варвара сжала ее пальцы. — А детей сиротами оставить — не грех? А Трифону на душу смертный грех брать — не грех? Я все грехи наши на себя возьму, Агаша. Только помоги.
Аглая смотрела на лепестки за окном. Белое на мокрой черноте. Чистое на грязном.
— Я подумаю, — сказала она наконец. — Уходи пока. И молись. Если умеешь.
— Разучилась, — горько отозвалась Варвара. — Давно.
Часть вторая. Лесная быль
На лесозаводе, что стоял на крутом берегу студеной реки, жизнь текла по своим законам. Здесь не спрашивали, откуда ты родом и сколько грехов на твоей душе. Здесь спрашивали другое — сколько пудов зерна можешь перебрать, сколько ведер воды перетаскать, сколько рубах заштопать.
Аглая оказалась в швейной мастерской. Пальцы у нее были тонкие, быстрые, привычные к игле с двенадцати лет. Она брала самую сложную работу — штопку шинелей, перелицовку мундиров, латание таких дыр, в которые, казалось, можно было просунуть кулак. Заведующий мастерской, седой старик с деревянной ногой, только крякал одобрительно:
— Золотые руки, барышня. Золотые.
Варвара устроилась в заводской столовой. Работа там была адская — с трех часов утра дотемна, чистить котлы, таскать тяжеленные баки с похлебкой, мыть горы посуды. Живот у нее рос не по дням, а по часам, и Аглая каждый вечер замечала, как сестра, думая, что никто не видит, осторожно растирает поясницу, сдерживая стоны.
— Тяжело тебе, — сказала Аглая однажды в начале августа.
— Терпимо, — отозвалась Варвара. — Куда легче, чем дома. Там бы я со стыда сгорела, а тут — никто не знает. Никто в душу не лезет. Работай да живи.
Варвара сидела на лавке у окна их тесной каморки, которую они снимали у вдовы-сторожихи. За окном шумели вековые сосны, и река внизу грохотала перекатами, точно бешеная. Варвара гладила свой огромный живот и вдруг сказала тихо:
— Я ведь, Агаша, думаю — может, это мне наказание? За то, что я легкомысленная была. За то, что на Кольку… на Трифона с сеновала не дождалась. За то, что потом, когда он ушел, губы красить начала. За то, что Ермолаю Платоновичу позволила…
— Хватит, — оборвала Аглая. — Прошлого не воротишь. Ты лучше думай, как дальше жить.
— А я не знаю. — Варвара подняла глаза. В них стояли слезы, но уже не отчаяния, а какой-то усталой покорности. — Я только знаю, что это дитя не виновато. Ни в чем не виновато. Оно не просилось на свет таким грешным путем. И я… я не хочу его ненавидеть. Не хочу, чтобы оно росло с клеймом. Лучше уж ты его забери. Ты добрая. Ты вырастишь — не так, как я.
— А как ты?
— Я злая, — выдохнула Варвара. — Я себялюбивая. Я ради своей шкуры родную дочь готова чужим людям спихнуть. Вот какая я.
— Ты не чужим спихнуть хочешь, — возразила Аглая. — Ты мне хочешь отдать. А я… я ведь тоже не святая, Варя. Я тоже жить хочу. И любить хочу. И чтобы дитя мое ко мне ручки тянуло.
Варвара вздрогнула и посмотрела на сестру с надеждой и страхом одновременно.
— Значит, ты согласна?
Аглая долго молчала. Сосны шумели. Река грохотала.
— Согласна, — выговорила она, и собственный голос показался ей чужим. — Только ты запомни, Варя. Это будет мой ребенок. Не твой. Ты его родишь — и отдашь. По-настоящему отдашь. Без оглядки. Без права назад. И если я решу уехать куда-то далеко — уеду. И ты не посмеешь меня удерживать.
— А если Трифон умрет? — быстро спросила Варвара. — Если я останусь одна? Я тогда смогу…
— Нет, — твердо сказала Аглая. — Ты сама выбрала этот путь. Не я. Я лишь помогаю тебе по сестринской любви. Но дитя — мое. Навсегда.
Варвара опустила голову.
— Хорошо, — прошептала она. — Пусть будет по-твоему.
Роды случились в конце марта, когда река только-только начала взламывать лед, а по ночам еще лютовали морозы.
Аглая никогда не могла забыть ту ночь. Варвара кричала так, что, казалось, стены каморки ходуном ходили. Повитуха, которую едва нашли в соседней деревне, только качала головой и бормотала: «Тесна девка, ох тесна, не рожала давно, забыла, как это…» Аглая держала сестру за руки, вытирала пот с ее лица, шептала молитвы, которых не вспоминала с детства.
А потом вдруг все стихло.
И в этой тишине раздался тонкий, пронзительный крик — крик новой жизни, пробившейся в мир сквозь боль и кровь.
— Девочка, — сказала повитуха, заворачивая младенца в чистую холстину. — Здоровая. Слышь, как орет. Голосистая будет.
Аглая взяла сверток в руки. Девочка была крошечная, красная, сморщенная, как старушка. Она шевелила губками, ища грудь, и Аглая вдруг почувствовала такую острую, такую невыносимую нежность, что у нее перехватило дыхание.
— Ульяна, — прошептала она. — Будешь Ульяной.
Варвара молчала. Она лежала, отвернувшись к стене, и плечи ее вздрагивали.
— Подержи, — сказала Аглая, протягивая ей дочь. — Подержи напоследок.
Варвара взяла девочку. Прижала к груди. И заплакала — тихо, горько, безнадежно.
— Прости меня, маленькая, — шептала она. — Прости. Мама тебя не бросила бы, если б могла. Мама тебя очень любит. Всегда будет любить. Только ты не помни меня плохо, ладно? Не помни…
— Дай сюда, — Аглая осторожно забрала ребенка. — Хватит. Наплакалась. Теперь надо жить дальше.
— А как жить? — Варвара повернула к ней мокрое лицо. — С пустотой внутри?
— Привыкнешь, — жестко сказала Аглая. — Я привыкла. И ты привыкнешь.
Она не знала тогда, что привыкнуть к такому невозможно. Что пустота не зарастает, а только стягивается тонкой пленкой, которая лопается при первом прикосновении. Что любовь матери к дитяти — не одежда, которую можно снять и отдать другой.
Она не знала. И Варвара не знала.
Они обе думали, что справятся.
Часть третья. Тихая пристань
В Верхние Ключи они вернулись в начале лета.
Трифон встретил Варвару на пороге — осунувшийся, с глубокими морщинами у рта и седой прядью в черных волосах. Он обнял жену молча, прижал к груди так сильно, что она едва не задохнулась, и ничего не спросил.
Не спросил, куда ездила, зачем, почему так долго.
Не спросил, отчего у нее такие глаза — мертвые, пустые, будто все слезы выплаканы и ничего живого внутри не осталось.
Только вечером, когда дети уснули, а за окном заливался соловей, он сказал глухо:
— Я думал, не вернусь. В плену думал — все, конец. Потом бежали. Шли лесами, болотами. Теряли товарищей. Я тебя видел во сне каждую ночь. Ты стояла на крыльце, в белом платке, и смотрела на дорогу. Я все боялся, что не дойду. Что ты не дождешься.
— Дождалась, — одними губами выговорила Варвара.
— Я люблю тебя, — сказал Трифон. — Все эти годы только и думал, что о тебе и детях. Ты веришь?
— Верю, — прошептала Варвара, пряча лицо у него на плече, чтобы он не увидел ее слез. — Я тоже тебя ждала. Очень ждала.
Она не лгала. Она ждала — сначала любящей женой, потом грешной, потом отчаявшейся. Ждала и боялась его возвращения, как смертного приговора. И теперь, когда он вернулся и стоял перед ней, живой, теплый, любящий, она поняла вдруг, что никогда не сможет сказать ему правду.
Никогда.
Потому что правда убьет его. И ее. И детей. И ту маленькую девочку в доме Аглаи, которую она видела только издалека, тайком, по вечерам, когда сестра выносила ее в сад.
Девочка росла. Ульяна. Ее дочь. Чужая дочь.
Варвара смотрела на нее из-за плетня и чувствовала, как внутри разрывается что-то живое, горячее, пульсирующее.
Но молчала.
Алексей Платонович Завьялов вернулся в Верхние Ключи в августе, когда жнивье уже золотилось на полях, а в садах наливались янтарным соком яблоки-скороспелки.
Он шел по главной улице, и бабы крестились ему вслед: до того худым и обожженным казалось его лицо, до того глубоко запали глаза. Только улыбка осталась прежняя — стеснительная, мальчишечья, с ямочкой на левой щеке.
Аглая увидела его из окна и сразу опустила штору. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
Она помнила Алексея с детства. Они вместе бегали на реку, вместе воровали яблоки в барском саду, вместе учились грамоте у старого дьячка. Потом он уехал в город на курсы механизаторов, а она вышла замуж за Василия — тихого, спокойного, некрасивого Василия, который сгорел за два месяца войны.
Алексей пришел к ней через три дня.
— Здравствуй, Глаша, — сказал он, стоя на пороге и комкая в руках выгоревшую пилотку. — Можно?
— Заходи, — она отступила в сени.
Он вошел, огляделся. Увидел детскую люльку в углу, придвинутую к печи, но ничего не спросил. Только спросил о другом:
— Как ты тут? Жива?
— Жива, — ответила она. — Как видишь.
— Я много думал о тебе. На фронте думал. В госпитале. Все вспоминал, как мы с тобой на Светлое озеро ходили, когда нам по четырнадцать было. Ты тогда босая шла, через лужу перепрыгнула и подол замочила. Смеялась.
— Не помню, — солгала Аглая.
— А я помню. Все помню.
Он помолчал, потом добавил тихо:
— Ты за Василия вышла. Я тогда уехал. Думал — переболит. Не переболело.
— Леша… — начала она.
— Я не прошу ничего, — перебил он. — Я просто хотел, чтобы ты знала. И еще — если нужна помощь какая, ты скажи. Я теперь на тракторе работать буду. Справный мужик. Дом поправить, дров наколоть — я все могу.
— Спасибо, — выговорила Аглая. — Я…
Она не договорила. Из люльки донесся требовательный плач. Аглая метнулась к ребенку, взяла на руки, начала укачивать.
Алексей смотрел на нее и на девочку долгим, внимательным взглядом.
— Хорошая у тебя дочка, — сказал он просто. — На тебя похожа. Глаза такие же.
И ушел.
Аглая стояла у окна, прижимая к груди Ульяну, и смотрела, как он шагает по пыльной улице — высокий, сутулый, с руками, которые умели и трактор починить, и ребенка приласкать, и сердце удержать от падения в пропасть.
Он приходил каждый день.
То принесет ведро свежей малины, то починит сломанную щеколду, то просто посидит на завалинке, глядя, как Аглая возится в огороде. Говорил мало, больше слушал. Иногда брал на руки Ульяну и подолгу носил ее по двору, что-то шепча на ухо.
— Ты бы женился, Леша, — сказала как-то соседка Агафья, увидев эту картину. — Своих нарожал бы.
— Моя фамилия, — ответил Алексей, не оборачиваясь, — на эту девочку уже записана. В моем сердце записана.
Агафья только руками всплеснула.
А Аглая смотрела на них — высокого обожженного мужика и маленькую голубоглазую девочку — и чувствовала, как что-то теплое и тревожное разливается в груди.
— Ты зачем это делаешь? — спросила она однажды вечером, когда Алексей вернулся сенокоса и присел на крыльцо отдохнуть.
— Что делаю?
— Возишься с нами. Чужими.
Он долго молчал. Смотрел на закат — багровый, полыхающий, точно пожар.
— Ты не чужая, — сказал он наконец. — И она не чужая. А чья она на самом деле — мне все равно.
Аглая вздрогнула.
— О чем ты?
— О том, что вижу. И молчу. Потому что это твое дело. Только знай: я с вами, Глаша. Куда бы ты ни поехала, что бы ни случилось. Я с вами.
В тот вечер она долго не могла уснуть. Ворочалась, слушала ровное дыхание Ульяны, смотрела в темное окно, где мерцали крупные августовские звезды.
А утром сказала:
— Леша, нам надо поговорить.
Он пришел сразу, будто ждал этого зова.
— Я уеду отсюда, — сказала Аглая. — Далеко. На Север. Там, говорят, лесоповал, стройка, людям нужны работники. Дочку увезу. И… и тебя зову с собой, если ты не передумал.
— Не передумал, — ответил он, и ямочка на щеке стала глубже. — А когда едем?
— Ты погоди радоваться. Я должна тебе кое-что рассказать. Про Ульяну. Про то, чья она на самом деле дочь.
— Не надо, — сказал Алексей. — Я знаю. Еще в тот день, когда в село вернулся, узнал. Сложил одно с другим. Варвара уезжала — и у тебя ребенок объявился. А у Варвары, хоть и вернулся муж, ребенка этого нет. Тут и гадать нечего.
— И ты… ты все равно?
— Я же сказал: мне все равно. Для меня Ульяна — твоя дочь. И моя. Если ты согласна.
Аглая закрыла лицо руками.
— Господи… за что мне такое счастье? Я ведь грех прикрываю. Ложь. Обман. А ты…
— А я тебя люблю, — сказал Алексей. — Двадцать лет люблю. Ты прости, что не сказал раньше. Все стеснялся, боялся. А теперь, после всего, бояться нечего. Война была, Глаша. Смерть была. А мы — живы. Мы имеем право на счастье. Сами имеем право его взять.
Она подняла на него глаза — мокрые, сияющие.
— Взять, — повторила она. — Самим взять.
Часть четвертая. Чужие берега
Венчались они в маленькой церкви на станции, по дороге на Север.
Стоял холодный октябрь, ветер срывал с берез последние листья и бросал их под ноги, точно золотые монеты. Ульяна, закутанная в пуховый платок, спала на руках у Алексея, и никто из случайных свидетелей этого тихого венчания не знал, что девочка эта — не их плоть и кровь, а только дар, принятый с любовью и смирением.
Батюшка, седой, подслеповатый старичок, трижды обошел их вокруг аналоя и сказал на отпусте:
— Живите долго. Детей растите. А Господь вас не оставит, ибо милость ваша друг ко другу велика есть.
Потом был поезд. Долгие дни в тесном купе, запах угля и махорки, мелькание голых, облетевших рощ за окном. Алексей спал на верхней полке, подложив под голову вещмешок, а Аглая сидела внизу, баюкая Ульяну, и смотрела, как проплывают мимо полустанки, будто четки в руках у невидимого монаха.
Она думала о Варваре.
Старшая сестра не пришла их провожать. Передала только через соседку узелок с сушеными яблоками и вышитым полотенцем — тем самым, что висело когда-то у божницы. В узелке лежала записка, наспех нацарапанная карандашом:
«Прости меня, Агаша. И дочку мою береги. Я знаю, ты ее лучше вырастишь, чем я. Мне теперь только одно осталось — молиться за вас. Может, Господь и простит меня когда-нибудь».
Аглая сожгла записку в печке, глядя, как сворачиваются и чернеют буквы.
Прощать или не прощать — не ей было судить. Она сделала, что могла. Остальное — в руках Божьих.
Север встретил их ветрами и снегами.
Город Архангельск оказался не похож ни на что, виденное прежде. Здесь пахло морем и рыбой, здесь грохотали портовые краны, здесь по улицам ходили иностранные моряки в диковинных одеждах, а по ночам над заливом вставали сполохи северного сияния — зеленые, розовые, фиолетовые, точно сам Господь разлил по небу расплавленные самоцветы.
Алексей устроился механиком на судоремонтный завод. Аглая — швеей в ателье при военном порту. Жили сначала в общежитии, потом получили комнату в деревянном доме на окраине, потом, года через три, когда родился Михаил, — маленькую, но отдельную квартиру.
Ульяна росла.
Она была тихой, задумчивой девочкой с большими серыми глазами и тонкими, цепкими пальцами, которые с младенчества тянулись ко всему яркому — к лоскуткам ткани, к цветным ниткам, к маминым бусам из речного жемчуга. Аглая шила ей платья из старых занавесок, перекраивала свое, передаваливала — и девочка всегда была одета лучше всех в классе.
— Мама, — спрашивала Ульяна, рассматривая новое платье, — почему у меня глаза светлые, а у тебя темные?
— Потому что ты в бабушку, — не моргнув глазом отвечала Аглая. — В мою маму. Она тоже была светлоглазая.
— А у папы Леши глаза карие. И у Мишки карие. Почему я не такая?
— Потому что каждый человек — особенный, — вступал Алексей. — Ты — наша особенная. Самая главная.
Ульяна улыбалась и переставала спрашивать.
Она любила отчима — любила той спокойной, ровной любовью, какой дети любят тех, кто никогда не повышал на них голоса, не жалел для них ни времени, ни ласки. Алексей катал ее на трамвае, водил в порт смотреть корабли, учил мастерить кормушки для птиц, читал на ночь книги. Когда родился Михаил, а через три года Андрей, Ульяна стала для матери незаменимой помощницей — нянчила братьев, мыла посуду, учила их буквам и цифрам.
— Золотая у вас дочка, — говорили соседки. — Помощница.
Аглая молча кивала. И думала о том, что золото это — не ее кровью добытое, а чужой болью, чужим отчаяньем, чужой, навсегда запечатанной тайной.
Иногда, очень редко, она доставала из сундука выцветшую фотографию. На ней были сняты две девушки в белых платьях, с косами, уложенными короной. Снимок сделали за месяц до войны, на храмовый праздник в Верхних Ключах.
Одна девушка смеялась, запрокинув голову. Другая смотрела строго, чуть исподлобья.
Варвара и Аглая.
Сестры.
Аглая долго смотрела на смеющееся лицо старшей, потом убирала карточку обратно, в сундук, под ворох кружевных подзоров и расшитых полотенец.
Варвара писала.
Письма приходили нечасто — раз в два-три месяца, иногда реже. Крупный, торопливый почерк, кляксы, жирные от хозяйственного мыла пальцы, оставлявшие следы на бумаге. Варвара писала о детях — старший, Петр, уже женился, средний, Николай, работает в МТС, младший, Василек, заканчивает школу. О муже — Трифон сильно болел, контузия давала о себе знать, последний год почти не вставал.
Она никогда не спрашивала об Ульяне прямо. Только в конце, припиской, всегда одной и той же:
«Как там наше северное солнышко? Светит ли еще?»
Аглая читала эти строки и чувствовала, как внутри поднимается глухая, тяжелая волна. Жалость? Гнев? Страх?
Она не знала.
Она просто брала бумагу, перо и отвечала ровно, бесстрастно:
«Ульяна здорова. Учится на отлично. Помогает по дому. Мы все живы-здоровы, чего и тебе желаем».
Ни строчки больше.
Ни слова о том, что девочка называет ее мамой, а Алексея — папой. Что у нее появилась привычка накручивать локон на палец, когда она задумывается, и что эта привычка — точь-в-точь как у Варвары в юности.
Ни слова.
Часть пятая. Разрыв
Все рухнуло в одночасье.
В то утро, когда Аглая, как обычно, собиралась на работу, в дверь постучали.
На пороге стояла Варвара.
Она постарела неузнаваемо. Седина густо пробивала темные волосы, лицо изрезали глубокие морщины, плечи сгорбились, будто под тяжестью невидимого груза. Только глаза остались прежними — быстрыми, цепкими, с бесенятами, которые теперь, впрочем, погасли и притихли.
— Здравствуй, Агаша, — сказала Варвара. — Не ждала?
— Трифон? — спросила Аглая, не отвечая на приветствие.
— Вчера схоронили, — глухо отозвалась Варвара. — Отмучился.
Она переступила порог, вошла в комнату. Огляделась — скромная мебель, этажерка с книгами, швейная машинка «Зингер» у окна, на подоконнике герань.
— Хорошо у тебя, — сказала Варвара. — Тепло. И пахнет яблоками.
— Я сушеные яблоки в шкафу держу, — машинально ответила Аглая. — Ты присаживайся. Чай будешь?
— Не до чаю мне, Агаша. Я за делом приехала.
Аглая замерла.
— За каким делом?
Варвара подняла на нее глаза. В них не было просьбы. Не было мольбы. В них была холодная, жестокая решимость.
— За дочерью я приехала. За Ульяной.
Тишина стала такой плотной, что, казалось, лопнули барабанные перепонки.
— Ты… — Аглая не узнала собственного голоса. — Ты что несешь?
— Правду несу. Она моя дочь. Я ее родила, я ее кровью своей выкормила. Шестнадцать лет я молчала. Шестнадцать лет смотрела, как чужая женщина моим ребенком материнство тешится. Шестнадцать лет я гнила заживо от этой муки. Хватит.
— Ты… ты сама… — Аглая задыхалась. — Ты сама мне ее отдала! Ты на коленях просила! Ты говорила — забери, спаси меня, не дай мужу убить!
— Я была глупая, — отрезала Варвара. — Я боялась. А теперь мне бояться некого. Трифон умер. Дети выросли. Я одна. И я хочу, чтобы моя дочь была со мной.
— Она не знает, — прошептала Аглая. — Она всю жизнь считает меня матерью. А тебя — тетей. Ты хочешь разрушить все, что я строила шестнадцать лет? Ты хочешь разбить ей сердце?
— Ее сердце само разобьется, когда узнает, что родная мать от нее отказалась, — жестко сказала Варвара. — Но я ей объясню. Я скажу, что меня заставили. Что ты уговорила меня отдать ребенка, потому что сама не могла родить.
— Ложь! — выкрикнула Аглая. — Ты лжешь!
— А ты не лгала? — Варвара усмехнулась. — Ты шестнадцать лет лгала ей каждый день. Каждую минуту. В каждом взгляде. Я хоть сейчас правду скажу. А ты — ты лгала.
В дверях стоял Алексей.
Он пришел с ночной смены, усталый, с масляными пятнами на спецовке, и застал конец этого разговора. Лицо его сделалось серым.
— Убирайся, — сказал он негромко. — Вон из моего дома.
— Не твой он, — огрызнулась Варвара. — И дочка не твоя.
— Моя, — сказал Алексей. — По сердцу моя. По жизни моя. По всем документам — моя. И ты ничего не докажешь.
— Докажу, — усмехнулась Варвара. — Я ей самой все докажу. И она сама захочет уехать со мной. Потому что правда всегда сильнее лжи.
Она ушла, не прощаясь, хлопнув дверью.
Аглая стояла посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, и не могла двинуться с места.
— Где Ульяна? — спросил Алексей. — Она в школе?
— В школе, — эхом отозвалась Аглая. — Леша… она ее встретит. Варвара ее встретит. Ульяна сейчас из школы пойдет…
— Бегу, — сказал Алексей, срывая с вешалки куртку. — Я успею.
Но не успел.
Ульяна вернулась сама — через час, через два? Аглая потеряла счет времени. Девочка вошла в комнату, и Аглая, взглянув на нее, поняла: все.
— Это правда? — спросила Ульяна. Голос у нее был чужой, тонкий, ломкий, как ледок на весенней луже. — Тетя Варя… она сказала… это правда, что она моя мама?
Аглая молчала.
— Ты меня обманывала, — продолжала Ульяна. — Шестнадцать лет. Все эти годы я думала… я верила… А ты просто взяла меня у нее, потому что у тебя своих детей не было. Она сказала, ты уговорила ее отдать меня. Потому что в деревне голод был, а у тебя деньги водились. И еще потому, что ты завидовала, что у нее дети есть, а у тебя нет. Это правда?
— Нет, — выдохнула Аглая. — Ульяна, доченька, нет. Все было не так. Она сама… она умоляла меня…
— Не ври! — крикнула Ульяна. — Хватит врать! Ты всю жизнь мне врала! Я даже не знаю, кто я на самом деле!
Она сорвала с шеи крестильный крестик — простой, медный, на черном шнурке — и швырнула на пол.
— Я не хочу тебя знать. Никогда. Слышишь?
И выбежала.
Аглая опустилась на колени. Подняла крестик. Прижала к губам.
— Господи, — прошептала она. — Господи, помилуй…
Вошла. Не постучавшись. Просто вошла и села напротив.
Варвара сидела у окна в доме дальней родственницы, где остановилась на время. Увидев сестру, она не удивилась. Только спросила:
— Пришла ругаться?
— Нет, — сказала Аглая. — Я пришла просить.
Варвара подняла бровь.
— Просить? Ты? Меня?
— Ее не мучай, — выговорила Аглая. — Девочку. Она и так натерпелась сегодня. Не надо ей больше лжи. Ты хотела правды — скажи правду. Всю. Как было. Не выгораживая себя. Не обвиняя меня. Просто расскажи ей — как ты испугалась, как умоляла меня забрать ребенка, как обещала, что не будешь претендовать. Пусть она знает. Но не лги ей больше. Это единственное, о чем я прошу.
Варвара долго молчала. Потом сказала:
— Я ее люблю.
— Я знаю, — ответила Аглая. — Я тоже.
Ульяна вернулась на рассвете.
Аглая не спала всю ночь — сидела у окна, сжимая в пальцах медный крестик, и смотрела, как за окном бледнеют звезды. Алексей ушел искать девочку, но вернулся ни с чем — Варвара заперлась в доме родственницы и не открывала дверь.
А потом в прихожей скрипнула половица.
Ульяна стояла на пороге — бледная, с заплаканными глазами, с темными кругами под ними.
— Я все знаю, — сказала она. — Она мне рассказала. Всю правду.
— И… — Аглая не могла выговорить главного.
— И я не хочу с ней жить, — сказала Ульяна. — Никогда.
Она шагнула вперед, остановилась посреди комнаты.
— Она меня бросила. Ради мужа, ради спокойной жизни, ради того, чтобы соседи пальцем не показывали. А ты… ты взяла меня. Чужую. И любила все эти годы, как родную. И папа Леша любил. И Мишка, и Андрюшка — братья они мне. А там… там у нее другая семья. Другие дети. Я для нее — память о грехе. А для вас — дочь.
— Дочка, — выдохнула Аглая.
— Мама, — сказала Ульяна. — Прости меня. За те слова… за все.
Они обнялись — и плакали обе, и не могли остановиться, и не хотели останавливаться.
Алексей стоял в дверях, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.
— Никуда мы ее не отдадим, — сказал он. — Ни за что.
В тот день они не пошли на работу. Сидели втроем на кухне, пили чай с сушеными яблоками, и Ульяна все держала Аглаю за руку, будто боялась, что та растворится, исчезнет, испарится, как утренний туман над Северной Двиной.
Варвара уехала через два дня.
Перед отъездом она передала через соседку короткую записку, адресованную Ульяне:
«Прости меня, доченька. Я тебя люблю. И всегда любила. Только не умела любить правильно. Не научилась. Будь счастлива».
Ульяна прочитала записку, помолчала, потом аккуратно сложила ее вчетверо и спрятала в шкатулку, где хранила свои детские рисунки и первый выпавший молочный зуб.
— Я на нее не сержусь, — сказала она тихо. — Только жить с ней не могу. И простить пока тоже не могу.
— Придет время — простишь, — ответила Аглая. — Может быть.
— Не знаю, — покачала головой Ульяна. — Не знаю.
Эпилог. Яблоневый свет
Прошло еще десять лет.
Ульяна закончила педагогический институт, вышла замуж за инженера-кораблестроителя, родила двойню — мальчика и девочку. Жили они в новом микрорайоне, в большой светлой квартире с балконом, выходящим в сторону залива.
Аглая и Алексей переехали к ним — помогать с внуками.
Варвара так и не приезжала больше. Писала редко, раз в год, к Пасхе. Короткие, скупые письма без лишних слов. Сообщала о здоровье, о погоде, об огороде. Ни разу не спросила об Ульяне прямо — только все тем же вопросом:
«Как там наше северное солнышко? Светит ли еще?»
Ульяна диктовала ответы. Ровные, вежливые, без упреков, но и без тепла.
Аглая переписывала их своим аккуратным почерком и отправляла в Верхние Ключи.
И вот как-то весной, в конце апреля, пришло письмо — не от Варвары, от ее старшего сына, Петра.
«Тетя Аглая, мама наша сильно болеет этой зимой. Врачи говорят — не поднимется. Дни считанные. Очень просит передать: привезите Ульяну. Хоть на часок. Хоть взглянуть одним глазком. Не ради себя просит — ради дочери. Хочет, чтобы та простила ее перед смертью. Не ради матери, ради себя самой. Чтобы камень с души снять».
Аглая долго сидела над этим письмом.
Потом позвала Ульяну.
— Поедем, — сказала Ульяна, прочитав. — Если успеем.
Они успели.
Варвара лежала в маленькой горнице, где когда-то стояла божница с вышитым рушником. Лицо у нее было белое, восковое, только глаза жили — те же быстрые, бесовские глаза, которые не угасли даже на пороге смерти.
— Приехала, — выдохнула она, увидев дочь. — Солнышко мое… приехала.
Ульяна села рядом, взяла ее руку — сухую, горячую, прозрачную.
— Зачем ты так, мама? — спросила она тихо. — Зачем всю жизнь мучила себя и нас?
— Глупая была, — прошептала Варвара. — Трусиха. Думала, если признаюсь — все рухнет. А оно все равно рухнуло. Только позже. И больнее.
Она помолчала, собираясь с силами.
— Ты прости меня, доченька. Не ради меня — ради себя прости. Чтобы ты свободной была. Чтобы этот груз не тащила за собой всю жизнь.
Ульяна наклонилась, коснулась губами ее лба.
— Прощаю, — сказала она. — И ты меня прости. За то, что злилась. За то, что не понимала. За то, что не искала встречи.
— Ты не виновата, — Варвара улыбнулась. — Ты — дитя чистое. А я… я грешная. Но Господь милостив. Может, и меня простит.
Она закрыла глаза.
— Тетя Агаша здесь? — спросила она чуть слышно.
— Здесь я, — Аглая шагнула вперед. — Здесь, Варя.
— Прости и ты меня, сестра. За все прости. За то, что дочку твою хотела отнять. За то, что лгала на тебя. За всю боль, что тебе причинила.
— Прощаю, — сказала Аглая. — Давно уже простила.
— И ты меня прости, — Варвара повернула голову к Алексею, стоявшему в дверях. — За то, что чуть семью вашу не разрушила. Прости, братец.
— Бог простит, — ответил Алексей. — Я не судья.
Варвара вздохнула — легко, свободно, будто сбросила многопудовую ношу.
— Хорошо-то как, — прошептала она. — Легко… Совсем легко…
И затихла.
Хоронили Варвару на старом сельском кладбище, под высокими тополями. Весна в тот год выдалась ранняя, дружная, и над могилами уже набухали почки, готовые вот-вот лопнуть клейкой зеленью новой жизни.
Ульяна стояла у изголовья, держа за руки своих двойняшек. Дети не понимали, что происходит, но чувствовали торжественность минуты и молчали, притихнув.
— Пойдем, дочка, — сказала Аглая. — Пора.
— Подожди, — Ульяна обвела взглядом холмики соседних могил, кресты, оградки, прошлогоднюю пожухлую траву, пробиваемую острыми стрелками первой зелени. — Мама, а ведь я здесь никогда не была. В твоем… в нашем родном селе.
— Была, — возразила Аглая. — Маленькой совсем. Ты не помнишь.
— Не помню, — согласилась Ульяна. — Покажи мне все. Где ты жила? Где вы с папой венчались? Где я родилась?
— Ты родилась не здесь, — тихо сказала Аглая. — Ты родилась на лесозаводе, за двести верст отсюда. Там, где река шумит и сосны до неба. Но мы можем сходить туда, где стоял наш дом. Где мы с тобой жили, когда ты была совсем кроха.
Они пошли по главной улице — Аглая, Алексей, Ульяна с детьми. Село изменилось. Исчезли старые покосившиеся избы, на их месте выросли новые, кирпичные. Только церковь стояла все так же, на взгорке, только теперь она была не действующая — в ней устроили склад зерна.
— Вон наш дом, — сказала Аглая, останавливаясь у палисадника, заросшего сиренью. — Вернее, то место, где он стоял. Новые хозяева перестроили все.
Ульяна смотрела на незнакомый дом, на цветущую сирень, на лавочку у крыльца.
— Я ничего не помню, — сказала она с сожалением.
— И не надо помнить, — ответила Аглая. — Важно не то, что было. Важно то, что есть.
— А что есть? — спросила Ульяна.
Аглая взяла ее руку, приложила к своей груди, туда, где ровно и сильно билось сердце.
— Вот, — сказала она. — Мы есть. Ты, я, папа Леша, дети твои, братья. Семья. Все остальное — тени. И Варя теперь тоже стала тенью. Легкой тенью, которая больше не мучит ни себя, ни других.
Ульяна кивнула. Помолчала, глядя на сирень.
— Мама, — сказала она вдруг. — А ты жалеешь? Что взяла меня тогда? Что связала с нами свою жизнь?
Аглая долго не отвечала. Смотрела на облака, плывущие над селом, на золотой крест церкви, торчащий из-под шиферной крыши склада, на внуков, возившихся в пыли у дороги.
— Жалею, — сказала она наконец. — Только об одном.
— О чем?
— Что не взяла тебя раньше. Что не ты первая заплакала в моих руках. Что девять месяцев ты росла в чужом животе, а я ждала тебя и не знала, что ты уже есть, что ты идешь ко мне.
Ульяна обняла ее крепко-крепко, как в детстве, когда просыпалась от страшного сна и искала защиты.
— Ты моя мама, — прошептала она. — Самая настоящая. Других мам у меня нет и не было.
Вечером они уехали.
Поезд уносил их на Север, в город белых ночей и северного сияния, в квартиру с балконом, выходящим на залив. Ульяна сидела у окна, смотрела на проплывающие мимо полустанки, на темнеющий лес, на редкие огоньки деревень.
Аглая дремала, положив голову на плечо Алексею.
— Знаешь, — сказала вдруг Ульяна, ни к кому не обращаясь. — Яблони в этом году, наверное, хорошо цвести будут. Вон как почки набухли.
— Хорошо, — отозвался Алексей. — В Архангельске тоже яблони сажать будем. У дома. Чтоб цвели.
— И чтоб яблоки были, — добавила Ульяна. — Сушеные. Как мама любит.
Поезд стучал колесами, унося их все дальше от Верхних Ключей, от могилы под тополями, от старой жизни, которая кончилась и уже не вернется.
Впереди была новая весна.
Новые яблони.
Новый свет.
Конец
