Они ругались из-за старого колодца, как ругались всю жизнь — шумно и обидно. Но когда он внезапно заболел, всё изменилось: в тишине комнаты, смачивая ему губы ледяной водой, она вспомнила, как познакомились у такого же колодца много лет назад. Эта простая, студёная вода вдруг стала вкуснее всего на свете
Анастасия Степановна стояла посреди комнаты, держа в руках старый чемодан с оторванной кожей на углу. Воздух в доме был густым от молчания, которое длилось уже третий день.
— Всё, я уезжаю к Марине. Одиннадцать лет терпения — и хватит. Устала, — её голос прозвучал сухо, как осенний лист под ногой.
Сергей Петрович, не отрываясь от альбома с чертежами, что был разложен на столе, лишь провёл ладонью по поседевшим вискам. Газета, которую он обычно держал вечером, лежала нетронутой на подоконнике.
— Поезжай, если сердце велит. Дорога знакомая, — он не поднял глаз, и это безразличие обожгло Анастасию острее любых упрёков.
Она швырнула в чемодан вязаную шаль, ту самую, что он привёз ей из города много лет назад.
— И ведь говорила же, говорила! Колодец наш совсем засорился. Весной просила — рукой махнул. Летом напоминала — отшутился. А теперь и ведро-то не опустить без скрежета, будто земля намертво воду держит. Жалуется он, старый, а мы не слышим.
Сергей наконец оторвался от своих бумаг. В его взгляде мелькнула усталая искра.
— А я разве не пытался? Руки уже не те, чтобы одному с железом управиться. Да и средства… Ты же сама знаешь, копейка к копейке, все в твоём сундучке под замком. На чёрный день, говоришь. А разве день сегодняшний — не чёрный?
— Не попрекай! — Голос Анастасии дрогнул. — Ты думаешь, легко мне? У Марины дети подрастают, помощи просят, у Вероники своя круговерть, едва на ногах стоит. А мы тут, как два глухаря на пне, друг на друга ворчим. Может, и правда пора разъехаться, пока совсем не разучились говорить по-человечьи.
Она захлопнула крышку чемодана с таким звуком, будто захлопнула целую главу жизни. В спальне было тихо и пусто, даже часы на комоде, казалось, стучали приглушённее. Анастасия присела на край кровати, глядя на свои руки — исчерченные прожилками, привыкшие к труду. Из окна был виден край колодца с покосившимся навесом. Сколько раз за эти годы она подходила к нему — утром, чтобы умыться студёной водой, вечером, чтобы полить георгины у крыльца. Каждый раз, наклоняясь над тёмным жерлом, она ловила отражение неба — то хмурого, то ясного, то усыпанного звёздами.
Через час она вышла, решившая и непреклонная, но увидела Сергея, который сидел, сгорбившись, на диване, уставившись в одну точку. Лицо его было неестественно бледным, а на лбу выступили капельки пота.
— Серёжа? — мгновенно забыв и чемодан, и обиду, Анастасия опустилась перед ним на колени. — Что с тобой?
— Голова кружится, Настя. И в глазах туман, будто над рекой перед рассветом.
Ладонь, приложенная ко лбу, обожгла сухим жаром. Анастасия, не теряя ни секунды, накинула платок и побежала за фельдшерицей, Алевтиной Васильевной, которая жила через три дома.
— Воспаление, Сергей Петрович, ясное дело. Погода стоит коварная, то сыро, то ветер. Постельный режим, тёплое питьё, и вот эти таблетки. Завтра загляну, послушаю.
Когда дверь за ней закрылась, в доме снова воцарилась тишина, но теперь она была напряжённой и чуткой. Анастасия принесла из погреба малиновое варенье, развела его в кружке с кипятком.
— Пей, согрейся изнутри.
— Настя, а принеси-ка воды из колодца. Не кипячёной, а прямо свежей. Очень прошу.
— Да ты с ума сошёл! Хворому — ледяную воду?
— Ну пожалуйста. Просто смочить губы. Я её вкус… как забыл. Будто всю жизнь пил, а теперь вспомнить не могу.
Анастасия накинула шубейку, взяла маленькое оцинкованное ведёрко. Во дворе падал редкий снег, крупные хлопья таяли на тёплой земле. Она подошла к колодцу. Старый ворот скрипел, верёвка оттягивала ладони привычной тяжестью. Вода в ведре, когда она его подняла, была тёмной, почти чёрной, и в ней отразилось низкое небо. В доме, наливая воду в гранёный стакан, она почувствовала её холод даже через стекло.
Сергей лежал с закрытыми глазами. Она смочила край платка и провела им по его губам, потом — по горячему лбу.
— Держись, мой старый. Вот вода, наша, родная. Пусть заберёт всё дурное.
— Расскажи мне что-нибудь, Настенька. Про что-нибудь хорошее.
Анастасия поправила одеяло, села рядом и взяла его руку в свои.
— Помнишь тот колодец, что был на краю села, у дороги на Меловую гору? С дубовым срубом и тяжёлым чугунным ведром? Мы возле него и встретились впервые. Я тогда воду набрать пришла, ведро тяжёлое, а верёвка выскальзывает. А ты шёл мимо, с рыбалки, с удочкой через плечо. Остановился, смотришь, а сам улыбаешься.
— А я боялся предложить помощь, — прошептал Сергей, не открывая глаз. — Думал, спугну.
— Не спугнул. Помог, а потом ещё и до дома донёс ведро. А на пороге так и остался стоять, будто прирос. Мать потом спрашивала: «Это кто такой вежливый?» А я и сама не знала, что ответить. Просто парень с тихими глазами.
— А потом я каждый вечер к тому колодцу ходил, будто вода там стала слаще, — сказал Сергей, и в углу его губ дрогнула тень улыбки. — Ждал, не появишься ли ты снова. Однажды дождался. Ты в синем платье была, с белым воротничком.
— И ты мне ветку черёмухи подарил, всю в цвету. Я её в воду поставила, она неделю простояла, наполняя всю горницу запахом.
Они молчали, и в тишине был слышен только мерный стук часов да лёгкое потрескивание печки. Пространство комнаты, ещё недавно казавшееся тесным и раздражающим, вдруг наполнилось невидимыми нитями — воспоминаний, общих лет, тихой привязанности, пережившей и быт, и усталость, и немоту.
— Колодец тот, увы, давно засыпали, — тихо сказал Сергей. — Когда водопровод провели. Но вода из него мне до сих пор снится. И синее платье твоё тоже.
— Наш колодец мы починим, Серёжа. Вместе. Я деньги достану, мы мастера найдём. И не просто починим — может, и в дом трубу проведём, как у людей. Хватит нам чёрный день копить. Давай светлый проживём.
Он кивнул, и его пальцы слабо сжали её ладонь.
———————————————————
Недели через две, когда Сергей окончательно окреп, во дворе зазвучали новые голоса. Приехала младшая дочь с мужем, а следом и старшая с двумя внучками. Муж Вероники, Максим, осмотрев колодец, тут же полез в багажник за инструментом.
— Да вы что, Сергей Петрович, с такими-то руками да сами? Я сейчас, за полдня всё переберу. А к лету, даю слово, мы вам воду прямо на кухню проведём. Вы только разрешите.
Девочки, семилетняя Ульяна и пятилетняя Софийка, с любопытством крутились у старого ворота.
— Бабуля, а как ты воду достаёшь? А она холодная? А там живёт кто-нибудь?
Анастасия, улыбаясь, показала им. Вместе они опустили ведро, вместе с трудом повернули ручку. Когда полное ведро показалось на свет, в нём, кроме воды, отразилось три лица — два детских, озарённых восторгом, и одно, взрослое, с лучистыми морщинками у глаз.
— Попробуйте, родные. Наша вода, особенная.
Девочки с благоговением пригубили из жестяной кружки. Ульяна серьёзно сказала:
— Очень вкусная. Словно… словно лето в ней.
Вечером, когда дом затих, Сергей и Анастасия вышли на крыльцо. Колодец теперь стоял с новым, ещё пахнущим сосной воротом. Воздух был чист и прозрачен, на небе зажигались первые звёзды.
— Знаешь, Настя, — тихо начал Сергей, — я сегодня понял одну вещь. Колодец — он ведь не про воду. Он про память. Мы из него черпаем не только влагу, но и дни наши, и моменты. Вот и сегодня новое воспоминание добавилось — как внучки воду пробовали.
Анастасия прислонилась к его плечу.
— И как мы с тобой помирились, стоя возле него. И как ты заболел, а я тебя отпаивала. Всё в нём, в этом чёрном зеркале, хранится. И наше первое знакомство у другого колодца — тоже. Будто не вода в нём, а время, которое можно зачерпнуть и ощутить его вкус снова.
Они стояли так, плечом к плечу, глядя на тёмный круг сруба, в глубине которого дрожали отражённые звёзды. Им больше не нужно было говорить о разъезде или обидах. Потому что они нашли нечто большее, чем просто способ мириться. Они нашли источник, который питал их общую историю — глубокий, прохладный и неиссякаемый. И каждый новый день теперь можно было начинать с чистого, как слеза, глотка из колодца их жизни, где прошлое и настоящее, печаль и радость смешивались в единый, живительный поток, текущий прямо в сердце.
