Он купил мою девичью честь за ржавый мотоцикл и назвал это любовью. Заперся со мной в подсобке на полчаса — а село решило, что я уже не девка. Подстроив мне позор, чтобы я сказала «да» под гул сплетен
В комнате царила полная, звенящая тишина. Лишь однообразное, настойчивое жужжание мухи, бьющейся о оконное стекло, нарушало безмолвие, да мерное, металлическое тиканье старого будильника за стеклянной дверцей серванта отмеряло секунды. Елене почему-то казалось, что маятник времени застыл, а тонкая секундная стрелка едва ползет по циферблату, словно сама не решается двигаться вперед, продлевая эти тягостные, наполненные немым вопросом минуты.
Отец уже в который раз спросил одно и то же, и она так же, глухо и безжизненно, ответила ему:
— Ничего не случилось. Абсолютно ничего.
Мать сидела напротив, у стола, её руки лежали неподвижно на коленях, а тело едва заметно раскачивалось из стороны в сторону, будто она укачивала невидимое дитя, на самом же деле пытаясь успокоить собственную тревогу.
— Но если ничего не было, зачем тогда такие разговоры? — снова спросила Вероника Петровна, пытаясь докопаться до сути. — Зачем Виталию понадобилось сочинять такую небылицу?
— Не знаю, — прозвучал всё тот же монотонный, выученный ответ. — Не было ничего.
Светлые волосы девушки были небрежно убраны под ситцевую косынку — так она и пришла с огорода, не зайдя даже в сени. Взгляд её был опущен в пол, пальцы бесцельно перебирали края уже damp от слёз носового платка.
— А зачем ты вообще туда пошла? — раздался резкий, наэлектризованный голос отца. — Что ты там не видала? Не слыхала, что ли, какие слухи ходят про этого Виталия? Порядочный парень давно бы семью завёл…
— Но это же был клуб, папа. Мы всегда туда ходим, — тихо оправдывалась Елена.
— Что, прямо в самом клубе?
— Пап, ну как ты можешь? — голос девушки снова дрогнул, предательские слёзы подступили к глазам. — Я же сказала, зашла за пластинкой, а он… а он дверь прикрыл.
— Доченька, ты скажи мне честно, — осторожно, почти шёпотом, начала мать. — Может, он всё-таки силой… Ну, мужчина же…
— Нет, — прервала её Елена, качая головой. — Нет, мама. Ничего такого. Не было.
— Как же так выходит? — развёл руками отец, в глазах его плескалось непонимание и горечь. — Сидели вы там вдвоём, за закрытой дверью, и ничего, как ты говоришь, не произошло. А наутро уже полсела судачит, будто он тебя совсем обесчестил. Может, заявление написать?
— Не было ничего, — снова, как заклинание, прошептала Елена, чувствуя, как комок подступает к горлу.
— Да что ты как попугай одно и то же твердишь! — не выдержал отец, и в его голосе прорвалось раздражение. — Откуда тогда эти сплетни, скажи на милость?
— Хватит, — мягко, но твёрдо вмешалась Вероника Петровна. — Пусть ничего и не было. Я своей дочери верю, а не этому ветрогону. Беда одна — как теперь от грязи отмыться. Слово-то не воробей.
— Может, мне уехать? — едва слышно спросила Елена, поднимая на мать заплаканные глаза.
— Куда? — почти в унисон воскликнули родители.
— Уедешь — все только утвердятся в своих догадках, — вздохнула мать. — Нет, уж лучше остаться. Дом здесь, работа. Всё своё.
Елена вышла на крыльцо, вдохнув полной грудью влажный вечерний воздух. Ей страстно хотелось к своей черёмухе — старой, развесистой, что росла в самом конце огорода, у старого плетня. Она помнила её тонким, хрупким прутиком, который отец посадил в год её рождения. Они росли вместе, и теперь дерево было мощным и щедрым, усыпанным гроздьями мелких, ещё зелёных ягод, суливших к осени богатый, тёмный урожай.
Здесь, в тени её кружевных листьев, много лет назад поставили грубую, но прочную скамью из тёсаных досок. Сколько вечеров провела здесь Елена, любуясь весной белой кипенью цветов, а осенью — собирая в подол фартука спелые, вяжущие плоды. Здесь она пела тихие песни, мечтала о чём-то большом и светлом, что, казалось, непременно ждало её впереди.
Сейчас петь не хотелось. Да и думать толком не получалось. Мысли путались, разбиваясь об одну и ту же нелепую, обидную стену: «За что? Почему именно я?»
Ей шёл уже двадцатый год, а сердце её всё ещё спало глубоким, непробудным сном. Она лишь представляла себе любовь — робкую, взаимную, преображающую мир. Вот Андрей Стрельцов ещё в школьные годы засматривался на неё, хотя был на несколько классов старше. Уходил в армию, просил не забывать, писать. Но душа Елены молчала в ответ на его чувства. Он был невысок, но крепко сбит, с широкими рабочими плечами и пронзительным, цепким взглядом тёмных глаз, который подруги называли «орлиным».
Вернувшись со службы, он снова искал её взгляда на деревенских гулянках, караулил у порога библиотеки, куда Елена устроилась после окончания школы. Но она проходила мимо, вежливо кивая. Нет, она не питала к нему неприязни — просто её внутренний мир оставался глух к его настойчивому вниманию. Возможно, его чувство было искренним, но в ней оно не находило отклика.
Так и жила — в тихом ожидании. Подруга Арина вовсю готовилась к свадьбе с Савелием, их история началась ещё за школьной партой. А у Елены не было даже поцелуя, того самого, первого, о котором так много читалось в романах.
Она вспомнила тот вечер. Они с Ариной пришли в клуб, где уже гремела музыка. Вскоре появился Савелий, и влюблённая парочка скрылась в летних сумерках. В зале оставалась молодёжь, пластинки сменяли одна другую. У Елены была любимая мелодия, и она, помня, что нужная пластинка лежит в маленькой кладовке за сценой, юркнула туда. Щёлкнул замок. Она обернулась.
Она даже не заметила, как он подошёл. Виталий Красов. Известный в округе повеса, чьи голубые, чуть прищуренные глаза сводили с ума некоторых наивных девчат, но умных настораживали. Ему было под тридцать, а он всё жил беспечно и широко, не отказывая себе в удовольствиях. Поговаривали о его связи с одной взрослой, давно разведённой женщиной, но к серьёзным шагам это не приводило.
— Зачем закрыл? — спросила Елена, встречая его маслянистый, самоуверенный взгляд.
— Поболтать охота. Наедине.
— Вышли бы и поговорили, — она сделала шаг к двери, но он легко перегородил ей путь, упершись ладонью в косяк.
— Пусти.
— Не пущу. Присядь, поговорим.
— Не хочу я с тобой разговаривать. Что тебе от меня надо?
Елена не понимала, чем она могла привлечь его внимание. Он всегда предпочитал раскованных, бойких, а про скромниц говорил с презрительной усмешкой: «С ними возни много, а толку — ноль».
Стены кладовки, сложенные из толстых брёвен, слабо проводили грохот музыки из зала. Они были в ловушке вдвоём.
— Я хочу выйти, — повторила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— А я не хочу, — он обхватил её за талию и легко притянул к себе.
— Отстань!
— Потанцуем немного… Чего выпрыгиваешь? Золотая, что ли?
Жаркая волна стыда и гнева накатила на неё. Она представила, что подумают люди, увидев, как они выйдут отсюда вдвоём.
— Я закричу!
— Кричи. Всё равно не услышат. Музыка громкая. Давай лучше мирно. Потанцуем — и я отпущу.
— Слушай, чего ты добиваешься? У тебя же… полно других.
— А интересно, вышла бы ты за меня? — вдруг спросил он, и в его глазах мелькнула насмешка.
— За тебя? Никогда.
— Ну тогда давай просто посидим. Посмотрим друг на друга. Авось, понравимся.
Она умоляла, она плакала, она пыталась вырваться, но он лишь посмеивался, будто наблюдал за забавной сценкой. Так прошло, может, полчаса, может, больше — время в тесной, душной кладовке потеряло всякий смысл.
Когда музыка наконец стихла, он повернул ключ. Елена, не поднимая глаз, выскользнула наружу, забыв и думать о пластинке. У выхода, прислонившись к стене, стояли двое его приятелей, Вадим и Семён. Их весёлые, чуть затуманенные взгляды проводили её, а затем переметнулись на довольную физиономию Виталия.
— Ну что? Было дело? — подмигнул Вадим.
— Всё было, — брякнул Виталий, щёлкнул пальцами и привычным жестом поправил непослушную прядь волос.
— Ага, тихоня, говорили, — фыркнул Семён.
Елена, торопливо поправляя помятую кофточку, сбежала со сцены и чуть не столкнулась на узкой лестнице с заведующей клубом, Надеждой Игнатьевной. Пожилая женщина взглянула на неё, затем на неторопливо спускавшегося Красовa, и в её глазах мелькнуло нечто тяжёлое, осуждающее.
Но рассказывать кому-то о своих догадках она бы не стала. Рассказал сам Виталий. Уже к полудню следующего дня село гудело, как растревоженный улей. Шептались, что кладовка в клубе стала местом для тайных свиданий, что Елена Соколова, скромная библиотекарша, добровольно заперлась там с известным ловеласом, а коли так — то дела ясные, как божий день.
С тех пор каждый выход на улицу становился пыткой. Но больнее всего был немой укор во взглядах родителей, которым соседи в открытую намекали на «гулящую» дочь. Потому и твердила она, как мантру: «Ничего не было».
Даже Арина сначала смотрела на неё с сомнением.
— Ты что, и ты мне не веришь? — спросила Елена, ловя этот настороженный взгляд.
— Верю, конечно, верю, — поспешила ответить подруга. — Но Виталия я знаю… Непонятно, зачем ему это… Может, правда в тебя втюрился?
— Хороша любовь — в чулане держать, — с горькой иронией ответила Елена.
Красова она возненавидела всеми силами души. И не столько за ту дурацкую сцену в кладовке, сколько за то, что он, словно сорока, разнёс по всему селу грязную сплетню. Хвастался перед дружками, намекал, многозначительно подмигивал.
А ведь правда была проста и чиста. Он пытался её обнять, навязать какой-то жалкий танец, но она не поддалась. Да он, похоже, и не очень-то стремился — просто забавы ради, от скуки. Не голоден он был на женское внимание, у него и так всё было.
Именно об этом, сидя под сенью старой черёмухи, и думала теперь Елена. Она шептала что-то листьям, срывала травинку и ломала её, но обида, жгучая и несправедливая, не отпускала. «За что? — билось в висках. — Что я ему сделала?»
Она старалась лишний раз не показываться на людях, но от села не спрячешься. Работа, магазин, хозяйственные дела — всё вынуждало выходить из дому. И каждый раз, встречая знакомые лица, она чувствовала на себе колючие, любопытные взгляды, слышала за спиной приглушённый шёпот. Она шла быстро, опустив голову, сухо здороваясь, всем своим видом пытаясь отгородиться от этого мира.
Приезжала старшая сестра Ольга, наслушавшаяся пересудов. Она горячо убеждала дать отпор клеветнику.
— Я бы сам с ним поговорил, — хмуро говорил отец, Степан Игнатьевич. — Да только смылся этот прощелыга, и след простыл. Слухи оставил, а сам — в кусты.
— Ленка, давай сходим к врачу, справку возьмём! — предлагала Ольга. — И всем этим языкам сразу заткнём!
— Каждому зеву справкой не закроешь, — вздыхала Вероника Петровна. — Только себя ещё больше опозоришь.
— А что делать-то? — разводила руками сестра. — Кого ни встречу — только и интересуются: «Ну как, правда про твою Елену?» Все ж знают, кто такой Красов. А управы на него нет, мать его всё покрывает, хвалит, какой сын золотой, просто друзья плохие.
— Сам он дурной, — отрезал отец. — С молоком матери всосал.
— Вот вместо того чтобы замуж с хорошим человеком выйти, теперь сиди в четырёх стенах да отмывайся, — сокрушалась мать. — Напрасно ты, дочка, на Андрея Стрельцова внимания не обращала. Парень-то что надо… Видала его?
— Видала… На мотоцикле проехал мимо магазина. Даже не взглянул…
— Вот видишь, — безнадёжно прошептала мать.
— Попадётся он мне — на аркане приведу, пусть перед всем миром кается, — пообещал отец.
Но Виталий Красов словно сквозь землю провалился. Говорили, устроился на работу в соседнем районе.
Елена продолжала жить в своей скорлупе. Но обида, тяжелым камнем лежавшая на сердце, давила всё сильнее. И даже Андрей Стрельцов, который раньше постоянно искал с ней встреч, теперь будто не замечал её. Не то чтобы ей был дорог он сам — просто ещё одна капля в чашу всеобщего презрения.
Однажды вечером, закрыв библиотеку, она задержалась на крылечке, глядя, как закат окрашивает небо в нежные, сиреневые тона. Воздух был тёплый, пахло скошенной травой и землёй.
— А я не поверил, — раздался вдруг тихий, но твёрдый голос прямо за спиной. — Ни на секунду не усомнился.
Елена вздрогнула. Она узнала этот голос. Андрей вышел из-за угла дома, должно быть, поджидал её.
— Чему не поверил? — спросила она, не решаясь обернуться.
— Слухам. Ты всегда была… чистой. Такой и осталась. Елена, выходи за меня. А этого Красова я сам найду и разговор с ним устрою. Только пусть вернётся.
Впервые за эти мучительные недели она услышала о себе слова, полные такой слепой, безоговорочной веры. В её груди что-то ёкнуло, оттаяло.
— Спасибо, что не поверил, — выдохнула она.
— Не благодари. Лучше подумай о моём предложении. Я ведь тебя… всегда. И сейчас. И буду. Ты даже не представляешь, как.
Елена покраснела, смущённая прямотой его слов. Она, конечно, догадывалась, но никогда не позволяла этим догадкам приблизиться, не впускала их в сердце.
Не сказав ни «да», ни «нет», она кивнула и пошла прочь, почти побежала по знакомой тропинке, чувствуя, как щёки горят.
— Что с тобой? — встретила её мать на пороге. — За тобой гнались?
— Нет, никто не гнался.
— Ну что ещё стряслось? Кажется, хуже уже некуда…
— Андрея встретила… Замуж зовёт, — проговорила Елена, отводя глаза.
Вероника Петровна замерла с чашкой в руке. Степан Игнатьевич опустил газету.
— Повтори, — попросил он глухо.
— Андрей Стрельцов. Предложение сделал. Говорит, хоть завтра.
— Ну вот, — выдохнул отец, и в его голосе впервые зазвучали облегчение и надежда. — Значит, есть ещё люди с головой на плечах. Парень он работящий, непьющий. Родители у него — соль земли.
— Леночка, может, это и есть та самая соломинка? — осторожно спросила мать. — За которую и ухватиться стоит?
— Не знаю, — честно ответила дочь. — Я ведь… я его не люблю. Я вообще никого ещё не любила. Не успела…
— Полюбишь! — с внезапной силой сказал отец. — Человек надёжный тебе путь предлагает. А любовь… — он махнул рукой, — приходит она с годами, с жизнью общей. А попадётся такой, как этот твой Красов со своей «любовью», потом будешь кусать локти. Нет, тут всё ясно.
Свадьба была скромной, по-деревенски. Елена стояла в простом белом платье, сшитом матерью, и лицо её было бледным, как полотно, а в глазах не горело того счастья, что обычно светится в глазах невесты. Мать шептала ей: «Голову выше, дочка», но та всё равно опускала взгляд. Андрей же сиял. После росписи в сельсовете он на руках, под одобрительные возгласы гостей, пронёс её через всё село до собственного двора и переступил порог их нового дома, не отпуская с рук.
Дом был небольшой, деревянный, доставшийся ему от покойной бабки. Родители помогли привести его в порядок, сказав: «Пусть будет вашим гнёздышком. Остальное — сами».
В первую брачную ночь Андрей, счастливый, не отпускал её руки.
— Пусть теперь хоть слово кто пикнет, — шептал он ей в темноте. — Я всем рот зажму. Ты у меня будешь жить, как царица. Никто тебя больше не обидит.
Дни потекли спокойной, размеренной чередой. Елена вела хозяйство, готовила, провожала мужа на ферму. Постепенно дом наполнялся уютом, появлялись новые шторы, самотканые дорожки, красивая посуда в горке.
— Вот, гляди, скоро и мотоцикл новый куплю, — обещал Андрей.
— А старый-то куда делся?
— Продал, — быстро ответил он. — На свадьбу нужны были деньги, на обустройство.
Беременность наступила ожидаемо. Елена с трепетом готовилась к материнству, разглядывая в магазине крошечные распашонки и пинетки. Андрей же с удвоенной энергией взялся за дела, оберегая жену от любой тяжелой работы.
Девочка родилась крепкой, с ясными глазами.
— Назовём Светланой, — предложил Андрей, нежно касаясь щёчки младенца. — Будет светлая, как ты.
Родители с обеих сторон радовались внучке, глядя на сложившуюся, казалось бы, прочную семью.
Виталия Красова изредка видели в селе. Поговаривали, он окончательно сошёлся с той самой разведённой женщиной. Но, видимо, беспокойная натура брала своё — вскоре он с компанией таких же гуляк попался на краже и получил три года колонии.
К тому времени, как это случилось, маленькой Свете уже исполнилось два года, и прошлые истории её родителей её, конечно, не касались. Да и Андрей, казалось, забыл о том неприятном инциденте, целиком погрузившись в заботы о семье и хозяйстве.
Пролетело ещё три года. Светлана, весёлая и резвая, целыми днями звенела смехом, бегая по двору. Хотя лицом она была вся в отца — те же тёмные, живые глаза, тот же упрямый завиток на губах. Но это никого не огорчало — её любили безмерно.
Снова наступила весна, отцвела черёмуха, одевшись в июньскую зелень. Наступал вечер. Елена, отправив дочку в дом с обещанием скоро прийти и почитать сказку, заканчивала мыть посуду в летней кухне.
Она уже собиралась гасить свет, когда у калитки послышался сдержанный, но напряжённый разговор. В сгущающихся сумерках она узнала сутулую, но всё ещё узнаваемую фигуру Виталия Красова. Тюрьма наложила на него свой отпечаток — движения стали угловатыми, голос простуженным и сиплым.
«Что ему нужно от Андрея?» — мелькнуло у неё в голове, и она, сделав несколько неслышных шагов, прислушалась, спрятавшись в тени сарая.
— Катись отсюда. Ничего я тебе не должен, — прозвучал низкий, сдавленный голос мужа. Она никогда не слышала, чтобы он говорил с такой холодной злобой.
— Андрюх, ну будь человеком! Только на запчасти. Мотоцикл встал… знаешь, старьё…
— А я при чём? Твой мотоцикл — ты его и чини.
— Не помнишь добра, — прошипел Красов. — А ведь могу твоей жёнке рассказать, как мы с тобой насчёт неё договаривались… Как ты мне свой мотоцикл отдал, чтоб я её славой честной не пожалел…
— Заткнись и убирайся. Не то хуже будет.
— Собака лаяла… — с каким-то пьяным нахрапом затянул Виталий. — Гони денег, а то всю подноготную выложу. Расскажу, как ты, чтобы её получить, меня подговорил. А она, дурёха, и верит, что ты её рыцарь.
Елена замерла, вцепившись пальцами в шершавую древесину сарая. Воздух вдруг стал густым и тяжёлым, как свинец. Она не помнила, как дошла до дома, как укрыла уже спавшую дочь. Потом так же тихо вернулась в летнюю кухню.
— Лена, я думал, ты уже в доме, — вздрогнул, увидев её, Андрей. В его глазах мелькнул неподдельный испуг.
— Садись, Андрей. Нам нужно поговорить, — её голос звучал странно спокойно, отстранённо. — Скажи мне правду. Это ты его подговорил? Ты… купил эту клевету?
— Лена, что ты! Глупости какие…
— Андрей, хватит, — она перебила его, и в её тишине была страшная сила. — Я всё слышала. Ты отдал ему свой мотоцикл. А мне сказал, что продал на свадьбу.
— Ты не так поняла…
Она резко повернулась к нему, и впервые за все шесть лет совместной жизни увидела его по-настоящему — маленького, испуганного, жалкого в своей лжи. Она была ему благодарна все эти годы. Благодарна за крышу над головой, за избавление от сплетен, за дочь. Но где-то в глубине, под слоем этой благодарности, дремала пустота. А теперь эта пустота заполнялась чем-то другим — холодным, ясным пониманием.
— Как ты мог? — прошептала она. — Я же поверила тебе тогда. Поверила, что ты единственный, кто увидел правду.
— Лена, одумайся! У нас ведь всё хорошо! Нам все завидуют! Родители счастливы!
— Ты… ты отдал мою честь за старый мотоцикл? — её голос дрогнул от невыразимого презрения.
В его глазах мелькнуло отчаяние. Он понял, что отпираться бесполезно.
— Лена, это было так давно! Я тебя любил… Я с ума сходил! А ты меня не замечала. Я готов был на всё!
— На всё? — горько усмехнулась она. — Оказывается, на «всё» — это на мотоцикл? Мелко, Андрей. Очень мелко. Уж если покупать женщину, так не за такие гроши… Хоть бы новую машину пообещал, не так обидно было бы.
— Лена, у нас семья! Дом! Дочка! — Он схватил её за плечи, тряся. — Ты что, всё это променяешь на какую-то старую историю?
— Отпусти, — сказала она тихо, и её неподвижность, её ледяное спокойствие были страшнее любой истерики. Он разжал пальцы.
— Я ухожу. Завтра утром.
— Не пущу! Ни за что!
— Ты меня не удержишь. Я подам на развод.
— Я не дам! Я всё разрушу!
Она лишь посмотрела на него долгим, усталым взглядом и медленно покачала головой.
— Уже ничего не разрушишь. Всё уже разрушено. Давно.
На следующий день, как по сигналу, собрались все родители. Андрей успел пожаловаться своим, те бросились к Соколовым. Все вчетвером вошли в горницу, где за столом сидели Елена и Андрей.
— Дети, что же вы задумали? — начала Ксения Фёдоровна, мать Андрея. — Мы так радовались за вас! Такая пара, дитя растёт… И вдруг — разлад.
— Мы-то ничего и не знали, — оправдывался Фёдор Никитич, отец Андрея. — Сказал сын — женится, мы и благословили. А что там между вами раньше было — неведомо.
— Я вас не виню, — тихо, но чётко сказала Елена. — Но случилось то, что не исправить. Я хочу развода.
Она обвела взглядом всех и остановила его на своих родителях. — Простите меня. Но я не могу жить в этой лжи. И не хочу, чтобы моя дочь росла в ней.
— Сват, да скажи же ты им слово! — обратился Фёдор Никитич к Степану Игнатьевичу, который сидел у печки, мрачно нахмурившись. — Давайте лучше миром, за стол. Может, одумаются.
Степан Игнатьевич молча махнул рукой, давая понять, что не против.
— Не знаю я, как и быть, — растерянно говорила Вероника Петровна. — Вижу — семья крепкая, ладная… А как вспомню, что пережила дочка… Сердце обрывается.
— Да это ж было-было! — воскликнула Ксения Фёдоровна. — Сватья, давай их мирить!
— Степан, поддержи, — попросил Фёдор Никитич. Ему было жалко и сына, и рушащегося на глазах семейного счастья.
Степан Игнатьевич молчал. В горнице воцарилась напряжённая тишина. Только большая, пёстрая бабочка, залетевшая с улицы, билась о стекло, отчаянно трепеща пыльными крыльями, пытаясь вырваться на волю.
Старик медленно поднялся, подошёл к окну, откинул крюк и широко распахнул створку. Он постоял секунду, глядя, как насекомое, почуяв поток свежего воздуха, замерло, а затем порхнуло в синеву летнего утра.
Потом он обернулся к собравшимся. Его лицо было спокойным и решительным.
— В этот раз я вступаться не стану. И советовать ничего не буду. Пусть сами решают свою судьбу. — Он посмотрел прямо в глаза дочери, и в его взгляде она увидела не осуждение, а глубокую, отеческую печаль и… понимание. — И твой выбор, Елена, каким бы он ни был, я приму.
Разочарование и досада скривили лица Стрельцовых. Вскоре они, холодно попрощавшись, удалились.
— Лена, подумай ещё, — умоляюще говорил Андрей, когда они остались одни. — Не решай сейчас. Переночуй с мыслями. Я верю, что завтра всё будет по-другому.
— Хорошо, — кивнула она. — Завтра я дам тебе ответ.
Эта отсрочка, эта маленькая надежда позволила Андрею вздохнуть чуть свободнее. Конечно, он не сомкнул глаз всю ночь. Не спала и Елена, глядя в темноту и слушая ровное дыхание дочери рядом.
К утру Андрей, измученный, всё же провалился в короткий, тревожный сон. Его разбудил луч солнца, упавший прямо на лицо, и тихие шаги в сенях. Он вскочил.
Елена стояла на пороге, держа за руку Светлану. В другой её руке была небольшая, аккуратно упакованная сумка.
— Мы уходим. Остальное потом заберу.
— Это… всё? — прохрипел он, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
— Всё, Андрей. Прощай.
Она развернулась и вышла, не оборачиваясь. Щёлкнула калитка.
Он остался стоять посреди комнаты, внезапно поняв, что сегодня выходной и идти некуда. Абсолютная, всепоглощающая пустота накатила на него, сдавила грудь. Он опустился на кровать и зарыдал — глухо, безнадёжно, по-детски.
Солнце, ещё нежаркое, но уже уверенное в своей силе, заливало мир мягким золотым светом. Оно ласкало щёки, целовало веки, словно пытаясь утешить. Елена шла по пыльной дороге, ведущей к родительскому дому, чувствуя под ногами твёрдую землю и мягкую пыль. Рука дочери доверчиво лежала в её ладони.
— Ничего, солнышко моё, всё у нас будет хорошо, — тихо говорила она девочке, больше убеждая себя. — Мы вместе.
Она шла навстречу новому дню, высоко подняв голову. Впервые за долгие годы она чувствовала не гнёт чужого выбора, а опору под ногами — собственную, добытую ценой боли и ясности. Никакие сплетни, никакие косые взгляды не могли больше её ранить. Она верила, что где-то впереди её ждёт настоящая любовь — тихая, честная, не требующая сделок и жертв. Та, что приходит не из страха одиночества и не из расчета, а из глубокого родства душ.
А пока был этот путь. И тихое утро. И целое лето, пахнущее черёмухой и свободой. И вся жизнь — длинная, неизведанная, её собственная — только начиналась.
