Бог услышал её молитвы спустя девять лет, но дьявол оставил свою метку. Она родила чудо, а село получило историю, которую шептались на кухнях, пока однажды всё не вышло наружу из-за письма с того края света
В селе, утопающем в вишнёвых садах, где воздух в летнюю пору гудел от пчёл, а зимой искрился безмолвным морозцем, жили Анна и Пётр Вербины. Сочетались они браком ещё в тридцать восьмом, когда жизнь казалась бесконечной и прямой, как проселочная дорога к горизонту. Оба — крепкие, полные сил, с ясными глазами, глядевшими в будущее. Но годы текли, а детский смех не наполнял их беленую избу. Тишина там была особая, томительная, и лишь треск полена в печи нарушал её однообразие.
В сорок первом Петра, как и многих, забрала война. Анна осталась одна под бескрайним небом, и горе её было бездонным и тихим. Она боялась не только вдовьей доли, но и пустоты, что могла остаться навсегда — жизни без продолжения, без отголоска своей и его любви в будущем. Каждый рассвет она встречала с затаённой дрожью, думая о том, что письмо с фронта может стать последним.
Но судьба оказалась милостивой. Пётр вернулся. Не целый — с осколочком в ноге, оставившим ему на первое время лёгкую, будто бы танцующую, хромоту. Но живой, и глаза его, хоть и тронутые пеплом ужасов, которые он видел, всё так же светились, глядя на жену. И случилось чудо, тихое и необъяснимое, как распускающийся папоротник в ночь на Ивана Купалу — в сорок седьмом Анна поняла, что носит под сердцем дитя. Новость была столь неожиданной, что женщина долго не могла поверить происходящим с её телом изменениям, словно это было не с ней, а с кем-то другим, наблюдаемым со стороны.
На свет появилась девочка, названная Миланой. Родители не могли надышаться на свою крошку, тихую, с глазами цвета спелой черники. Они окружали её заботой и лаской, но девочка, вопреки ожиданиям, росла не избалованной капризницей, а словно бы впитывала тихую, мудрую любовь родителей, возвращая её спокойной услужливостью и вниманием.
— До чего же славная у тебя девчушка, Аннушка, — приговаривала соседка, Матрёна Никитична, прислонившись к плетню, — загляденье одно. Гляжу я, как вы её лелеете, думала — характер испортится. Ан нет, вон какая золотая выросла…
— И не говори, Никитична, — соглашалась Анна, вытирая руки о фартук, — она ведь и в доме всё приберёт, и во дворе управится. Только на ножки встала — уже веник в руках тянула. Теперь и грядки полет, и воду из колодца носит, отцу недавно штакетник чинить помогала — гвозди подавала.
— Это оттого, Аннуш, что сына в доме не случилось, — вздыхала соседка, — был бы мальчонка — Петру настоящей подмогой. А коли не судьба, приходится дочке твоей дела мужские на себя брать.
— Да она, кажись, и сама рада, — кивала Анна, и в глазах её светилась безмерная нежность, — порой и не верится, что такая умница на нашу долю выпала. Видно, за все те тревоги и ночи бессонные, когда думала я, что навек останусь одна в этой тишине.
Матрёна Никитична ещё постояла, о чём-то поддакивая, о чём-то рассуждая, а потом вдруг, понизив голос до конспиративного шёпота, перевела разговор на иное.
— А Георгий-то, слышала, опять по этапу отправился.
— Какой Георгий?
— Да старший-то сын Варвары Амосовой, тот самый, что Степану не родной. Неужели не помнишь, мальцом по улице носился?
— Смутно припоминается. И первого мужа её помню, Степана, того, что от колхозного быка погиб.
— Вот, вот! Степан-второй потом Варвару с ребёнком пригрел. И ничего бы, да характер у Жорика озорной оказался. Помнишь, с Семёном Гордеевым как стенка на стенку сошлись? Ах, да, Семёна-то ты не застала…
Анна уже переминалась с ноги на ногу. Сельские новости её интересовали, но не те, что тянулись корнями из давно минувших дней. Да, всплывало в памяти смутное: история Варвары, её первый недолгий брак, появление на её пороге Георгия, уже тогда отчаянного и колючего, как репей. Потом он уехал в город, искал удачу подальше от родных стен, и отчим, говорят, тогда впервые спокойно вздохнул. Не лежала душа к пасынку, считал его пятном на репутации семьи. Уехал — и будто камень с плеч. Сама Варвара, хоть и тосковала по сыну, втайне тоже чувствовала облегчение: не хотелось, чтобы дурной пример маячил перед младшим, общим со Степаном ребёнком.
Однако вскоре вести пришли плохие — Георгия осудили за воровство. Мать, конечно, горевала, но слёзы лила украдкой, на людях же держалась стойко, будто ничего не случилось. Отсидев, он однажды появился в селе, но в первый же вечер между ним и отчимом грянула такая гроза, что наутро Георгий снова исчез в направлении города.
Вспомнив это, Анна лишь плечами повела. Своих забот было вдоволь, не до чужих оград. Сославшись на неотложные дела — щи на плите, скотину накормить, к свекрови забежать, — она попрощалась с разговорчивой соседкой.
Дела и впрямь не ждали: дом требовал уюта, двор — порядка, а свекровь, Любовь Мироновна, здоровьем совсем сдала. Хоть и не старая ещё была, но одолевали её хвори — то суставы крутит, то сердце пошаливает. Решила Анна навестить её, да и Милану с собой взять — светлый лик внучки, глядишь, и облегчит бабкины немощи. Души не чаяла старушка в девочке.
Любовь Мироновна встретила их, сидя на завалинке. Взгляд её, обычно потухший, озарился теплом при виде Миланы. Она погладила внучку по волосам, цвета спелой пшеницы, и улыбнулась беззубым, но лучезарным ртом.
— Красавица ты наша, ясочка, — прошелестел её старческий голос.
— И ты, бабуленька, самая красивая, — звонко и без тени лукавства ответила девочка, прижимаясь к морщинистой щеке.
Сердца у обеих женщин дрогнули от такой искренности. Посидев немного, Милана побежала во двор играть с козликом Борькой, оставив мать и бабушку наедине.
— Ох, и хороша же девонька выходит, — покачала головой Любовь Мироновна, — себе на беду.
— Что за речи такие, свекровушка? — насторожилась Анна. — Не кукла она немая, умница да руки золотые имеет. Ласковая, послушная…
— О том и речь, — вздохнула старуха глубоко, будто со дна души, — больно уж личико светлое да душа прозрачная. Дурной глаз может позариться, а она, голубка, и отпор дать не сумеет, сердцем слишком мягка.
Не понравились Анне эти слова, отдавшие чёрным предчувствием, но спорить не стала — мало ли что в голову старому человеку придёт.
Время, неспешное и властное, текло своим чередом. Милана расцвела, превратившись в девушку редкой, природной красоты. Не было в ней ни кокетства, ни притворства, лишь тихое, внутреннее сияние. И молодые люди водились вокруг неё стайкой, как мотыльки вокруг неяркого, но манящего огонька.
— Доченька, да от женихов у тебя отбою нет, — заметила как-то мать с улыбкой, — того гляди, и замуж позовут. Признайся, есть ли тот, кто сердце тронул?
Вспыхнула Милана, как маков цвет, и опустила глаза, но по этому безмолвному признанию мать всё поняла.
— Ну-ка, открывай секрет, кто он? — прищурилась Анна.
— Артём Амосов, — прошептала девушка, и имя это прозвучало как признание.
— Как, Артёмка-то? — ахнула мать, хотя тут же мысленно одёрнула себя: парень как парень, работящий, из хорошей семьи.
— А что в нём не так? — встрепенулась Милана.
Вздохнула Анна и, превозмогая внезапно накатившую грусть, улыбнулась. Понимала она, что пришла пора отпускать птенца из гнезда, но душа никак не хотела с этим мириться.
— Ничего, хороший он… должно быть, — вымолвила она, проводя рукой по мягким волосам дочери. Та подняла на мать свои огромные, доверчивые глаза и прижалась к ней.
— Хороший, мамочка, самый добрый, — тихо сказала Милана, — никогда грубого слова не скажет, руки не поднимет.
— Да чтоб он только посмел! — вспыхнула Анна, — отец твой мигом бы ему всё поубавил!
— Мам, ну что ты, — смущённо улыбнулась девушка, — другие девчата жалуются, что парни, провожая, сразу вольности позволяют. А Артём не такой, совсем иной.
— Поживём — увидим, — сдалась мать, обнимая дочь и чувствуя, как где-то глубоко внутри шевельнулась лёгкая, необъяснимая тревога.
Пётр, узнав о женихе, сначала вспылил. Собирался уже идти к Амосовым, серьёзный разговор проводить. Но после беседы с Анной и Миланой вроде бы угомонился.
— И впрямь, восемнадцать скоро нашей кровинушке, — покачал головой, осознавая неотвратимость времени.
Анна ничего не ответила, лишь грустно улыбнулась и обняла мужа. Пусть выходит за любимого. Артём — парень славный, семья Амосовых в селе уважаема.
— Только бы не пошёл по стопам брата своего того, беспутного.
— Не пойдёт, он другой породы.
Пётр кивнул, но на душе остался тяжёлый, холодный осадок. Вроде радоваться надо, а сердце будто предчувствовало беду. Махнул он рукой, согласился с женой, а потом, чтобы заглушить непонятную тоску, выпил стопку домашней настойки и ушёл спать.
С тех пор как родители дали молчаливое согласие, Артём стал бывать у Вербиных чаще. То ленточку шёлковую принесёт, то конфет редких. С Петром за руку здороваться стал, с почтением. И что удивительно — вольностей себе с Миланой не позволял, хотя с другими девчатами был куда смелее. Её же чтил, как святыню, робел перед её чистотой и тишиной.
Родителям Артёма Милана пришлась по душе сразу. Варвара Степановна с первого взгляда приняла девушку, сказала, что всегда о такой дочери мечтала. Свёкор, Степан Игнатьевич, тоже отнёсся к ней тепло, по-отечески. Сыграли свадьбу скромную, но душевную, и стала молодая жена жить в доме мужа.
— Гляжу на тебя, дитятко, и дивлюсь, — говорила Варвара Степановна, наблюдая, как Милана ловко раскатывает тесто, — одна дочь у Петра с Анной, вынянчена, выхолена. А трудишься, будто с пелёнок за сохой ходила. И дом-то в какой чистоте содержишь!
— Вы меня только балуете, — тепло смеялась Милана, — да и дела-то какие — пироги стряпать, когда обед уже готов. Или грядки полоть, когда скотина накормлена. Вместе ведь всё делаем, дружно.
— Может, и права ты, дочка, — улыбалась свекровь, — легче труд, когда он в радость. Счастье ты наше.
— Это я счастлива, что к вам попала, — сияя, отвечала Милана, — а уж с Артёмом… и слов не найти.
Мир и согласие царили в доме Амосовых. Артём души не чаял в жене. Лишь одно омрачало их жизнь — не наступала беременность. Месяц за месяцем надежда сменялась тихим отчаянием.
— Не кручинься, доченька, — утешала Варвара Степановна, видя, как тускнеют глаза снохи, — всему свой час.
— Уж год мы вместе, а подарить ему наследника не могу, — сокрушалась Милана.
— Не мне судить, но у твоей матушки ведь тоже годы ушли, прежде чем ты родилась. Значит, и вам с Артёмом судьба велела подождать.
Девушка кивала, соглашаясь, но слёзы всё равно наворачивались на глаза. Так хотелось прижать к груди маленькое, родное существо.
Однажды, навестив родителей, Милана была непривычно молчалива. Пока Пётр был во дворе, Анна не приставала с расспросами. Но едва он вышел, мать не выдержала.
— Ничего, мама, просто устала, — отнекивалась дочь, пряча взгляд.
— Знаю я тебя, — покачала головой Анна, — даже когда с ног валишься, всё равно улыбаешься. А сегодня — будто тень.
Долго не решалась Милана открыться. Анна гадала — свекровь обижает? Муж изменил? Но дочь отрицала: свекровь — золото, муж — сама нежность.
— Мам, тут старший сын Варвары Степановны объявился, — наконец выдохнула Милана, и щёки её залил румянец.
— Георгий? Ну конечно, покоя с ним не будет. Но не печалься, надолго он не задержится.
— Откуда знаешь?
— Вся округа знает! Он же уже не раз по тюрьмам сидел. Приехал, погостит у матери и снова исчезнет в поисках лёгкой доли.
Так и вышло. Появление Георгия осветило лицо Варвары Степановны радостью, но Артём и отчим встретили его холодно. В доме нависло напряжённое молчание. Свекровь оправдывала старшего сына, мужчины же видели в нём лишь источник неприятностей.
Но не это тревожило Милану больше всего. Её пугали взгляды, которые бросал на неё брат мужа — тяжёлые, пристальные. Она уговаривала себя, что ей мерещится. Не может же он быть настолько бесстыден? Но первая же случайная встреча наедине развеяла все сомнения.
— Чего это ты от меня бегаешь, красавица? — прищурился он, преграждая путь в сенях. В доме никого не было.
— Мне в огород надо, — проговорила Милана, стараясь звучать твёрдо.
— Подождёт огород. Присядь, побеседуй с родственником.
— Нет, я пойду.
Он шагнул ближе. В ужасе она поняла, что отступать некуда.
— Матушка моя тебя, как родную, приняла, — усмехнулся он, — а ты её сынка первого не замечаешь.
— Я уважаю вашу семью, — сказала она, леденея изнутри.
— Так прояви уважение.
В этот момент послышались голоса — возвращались Артём с отцом. Георгий отскочил, сделав вид, что поправляет поленницу. Милана, едва дыша, выскользнула во двор.
Ситуация повторялась. Как хотелось ей всё рассказать мужу! Но однажды Варвара Степановна, вся в слезах, призналась:
— Тяжело, доченька, когда родные, как волки, друг на друга смотрят. Мечтала я, чтобы Жоренька вернулся, и жили бы мы все ладно.
— А он сам не хочет жить ладно? — осторожно спросила Милана.
— Да он-то хочет! Да вот Артём со Степаном не принимают его. Чуть что — он у них виноват. Не выношу я этой вражды!
После этого Милана замолчала. Рассказать правду — значит, обрушить и без того шаткий мир в семье, разбить сердце свекрови. «Уедет, — убеждала себя она, — скоро уедет».
Но дни шли, а Георгий не уезжал. И его навязчивое внимание лишь усиливалось.
Роковое утро выдалось тихим и ясным. Мужчины ушли помогать соседям, Варвара Степановна отправилась в соседнее село. Милана, думая, что дома никого нет, зашла в избу и тут же почувствовала запах перегара. Георгий был здесь.
Она бросилась бежать, но он оказался проворнее. В панике она юркнула в баню, надеясь запереться. Это была роковая ошибка. Он ворвался следом и щёлкнул засовом.
— Я сегодня в город уезжаю, — прошептал он ей в самое ухо, — проводи братца как следует.
Она не смогла вырваться…
Когда она вышла, на ступеньках уже стояли Артём с отцом. Картина говорила сама за себя. В следующее мгновение братья сцепились в немой, яростной схватке, а свёкор молча, с каменным лицом, увёл Милану в дом.
— Не по своей воле она, матушка, — пытался убедить Артём Варвару Степановну, — это он, будь он трижды проклят!
— Как можешь ты такое на родного брата думать? — рыдала мать. Дни после случившегося она проводила в слезах. Георгий снова исчез, оставив после себя бурю.
— Ты же знаешь Милану, — тихо говорил сын, — не способна она на такое.
— А Жоренька способен? — вскрикнула она. — Любила я её, как дочь! А она чёрной неблагодарностью ответила да ещё и вас, братьев, поссорила!
Сомнения, посеянные матерью, упали в благодатную почву. Артём не мог смотреть на жену. Она, бледная как полотно, умоляла о вере, но он отворачивался.
— Ты будто чужой стал, — шептала она, — так тяжело мне, будто груз на сердце. Будь рядом.
— Не могу. Дел много.
— Просто посиди со мной.
— Не проси. Самому тошно. Лучше бы мне не просыпаться.
— Поверь же, я не виновата!
— Не знаю… Матушка говорит, сама, наверное, повод дала.
— Не давала я повода!
— Всё равно… Не могу я к тебе прикасаться. Прости.
Он перестал заходить в их горницу, спал в сенях. А Варвара Степановна, прежде такая ласковая, теперь смотрела на сноху с холодным презрением. Попытки оправдаться наталкивались на глухую стену.
— Ты раздор в семью внесла, — шипела свекровь, — а теперь ещё и оправдываться пытаешься?
— Правду говорю!
— Смотри, Милана, терплю я тебя в доме пока. Но ещё слово против моего Жореньки — вышвырну вон. И родные твои тебя не примут, опозоренную.
Родители, узнав, не поддержали дочь. В их глазах читалось разочарование и стыд.
— Не ждала я от тебя такого, — сухо сказала Анна, — как теперь людям в глаза смотреть?
— Я береглась… но не убереглась.
— Значит, плохо береглась! Наверняка же он и раньше к тебе приставал? Почему молчала?
— Боялась ссоры в семье!
— Надо было мужу говорить!
Понимая, что помощи ждать неоткуда, Милана жила как в аду, надеясь, что время всё излечит. Лишь иногда ей казалось, что свёкор, Степан Игнатьевич, смотрит на неё с немым сочувствием. Но заговорить с ним она не решалась.
Казалось, хуже уже не будет. Но судьба готовила новый удар. Здоровье Миланы пошатнулось — мутило по утрам, мир плыл перед глазами. Испугался Артём, увидев её страдания, и позвал фельдшера.
— Здорова жена твоя, — объявил тот после осмотра, — да ещё и в положении. Месяца два, не меньше.
— Не может быть! — воскликнул Артём. — Тем более два месяца!
Он стал доказывать, что не касался жены давно, но, встретившись взглядом с фельдшером, вдруг понял всё и побледнел.
Для Миланы весть о беременности прозвучала как смертный приговор. Муж, начавший было потихоньку оттаивать, снова отвернулся, и теперь уже навсегда. Однажды она подслушала разговор отца с сыном.
— Прогоняй её, Артём, пока не поздно, — наставлял Степан Игнатьевич глухим голосом.
— Как же я могу, отец?
— Должен! Иначе всю жизнь будешь мучиться, на чужое чадо глядя. Будешь в нём того подлеца видеть.
— А люди-то что скажут?
— Люди и так уже говорят. Развод — дело теперь не хитрое. И позор с себя снимешь, и с нас всех.
На следующее утро, не говоря ни слова, Милана собрала свой нехитрый скарг в узелок и покинула дом Амосовых. В родительском доме её встретили холодным молчанием. Пётр смотрел на дочь, будто не узнавая. Не обнял, не приласкал. Но и за порог не выставил — за это она была молчаливо благодарна. Анна же общалась с ней лишь по необходимости, коротко и сухо.
Когда живот стал округляться, Милана перестала показываться на улице — так велела мать, стыдясь «позора». Тоска одиночества сжимала сердце так, что думала она о самом страшном. И лишь одна душа во всём свете приняла её без упрёков — бабушка Любовь.
Старая, почти глухая женщина стала её тихой гаванью. Она гладила внучку по голове, называла «неуберёгой», но в голосе её звучала лишь бесконечная жалость.
— Как жить-то буду, бабуленька, с ребёночком? — шептала Милана в её сухую ладонь, — одна, всеми покинутая.
Когда запрет выходить из дома стал невыносим, Милана призналась бабушке в своём горе.
— Переезжай ко мне, ясочка, — просто сказала Любовь Мироновна, — здесь никто тебя не осудит.
Милана не раздумывала. В бабушкиной горнице, пропахшей травами и старой древесиной, стало легче дышать. Она ухаживала за старушкой, читала ей вслух, и в этой тихой, размеренной жизни появилась тень покоя. Но однажды…
— Сядь-ка, дочка, да карандаш возьми, — попросила Любовь Мироновна.
— Зачем, бабуль?
— Письмо будем писать. Сестре моей, Татьяне.
Оказалось, младшая сестра бабушки много лет назад уехала с мужем-инженером на Дальний Восток, в город Лесозаводск. Жили они там, вырастили детей, обросли внуками. Сестры переписывались, но увидеться за всю жизнь так и не довелось.
— Хотелось мне на племянников поглядеть, да не сложилось, — вздохнула старуха.
И тогда в сердце Миланы, отягощённом горем, зародилась безумная, освобождающая мысль. Она взяла бабушкину руку в свои.
— Бабуленька… а если я поеду к ней? К твоей сестре? Думаешь, примет?
Любовь Мироновна долго смотрела на внучку, и в её мутных глазах что-то прояснилось, словно она увидела не отчаявшуюся девушку, а сильный, новый росток, пробивающийся сквозь мёрзлую землю. Она медленно кивнула.
Эпилог
Позже, когда её спрашивали, как она решилась на такой шаг — беременной, одной, в неизвестность, — Милана не могла толком ответить. Те дни слились в единый поток решимости и тихого чуда.
Под диктовку бабушки они написали письмо. Татьяна, удивлённая, но сердцем чувствуя правду, ответила сразу: «Приезжай, родная. Здесь тебе будет дом». Общими силами — бабушкины скопления, помощь дальних родственников — собрали ей в дорогу. И Милана уехала, увозя в себе новую жизнь и разбитое сердце, которое предстояло потихоньку склеивать.
Лесозаводск встретил её запахом хвои и свежести. Тётя Татьяна и её дочь Анна (та самая племянница, о которой говорила бабушка) окружили её такой простой, искренней заботой, какой она не знала давно. Здесь не было осуждения, были только руки, протянутые для помощи, и души, открытые для принятия.
Родилась девочка, Лидочка. Она стала всеобщей любимицей большой и шумной дальневосточной родни. Милана окончила курсы, устроилась поваром на то самое предприятие, где когда-то работала тётя Таня. Жизнь, кружась в водовороте новых забот, знакомств и простых радостей, постепенно залечивала раны. Она не жалела о своём бегстве. Оно было не бегством, а путешествием к себе настоящей.
Она изредка писала родителям. В ответ приходили скупые, полные невысказанной боли и обиды строки от матери. Вести о внучке, кажется, не трогали их сердец. От Артёма пришла лишь официальная бумага о разводе. Потом — письмо от Варвары Степановны, где она, рыдая в строчках, умоляла писать о девочке, «внучке своей, кровиночке Жоренькиной». Милана прочла его, и в душе не шевельнулось ни жалости, ни гнева. Листок, недолго думая, отправился в печь.
Эту историю рассказывала уже Лидия, выросшая в любви и ставшая опорой для матери. Милана больше не связала свою жизнь ни с кем, но её бытие было наполнено до краёв: работой, которую она полюбила, дочерью, а потом и внуками, друзьями, тихим счастьем заслуженного покоя. Она разбила сад вокруг своего дома в Лесозаводске — вишни, яблони, сирень. Сад цвёл буйно, будто вбирая в себя всю нерастраченную нежность её сердца. А по вечерам, глядя на закат над таёжными сопками, она иногда думала о том, что жизнь, подобно реке, находит свои пути, огибая любые преграды. И самое главное — не сломаться в бурном течении, а позволить ему вынести тебя к новым, тихим и солнечным, берегам, где можно пустить корни и снова расцвести.
