Осень 1935-го. Пока вкалывала на стройке коммунизма и вытирала сопли его мамаше, муженёк нагуливал ребёнка молоденькой буфетчицей. Война сведёт их под одной крышей, и узнают, что такое настоящая женская месть и что случается, когда две львицы делят одну берлогу
Осень 1935 года раскрасила окрестности поселка в огненные и золотые тона. Воздух, прозрачный и холодный, звенел тишиной, нарушаемой лишь далеким гулом строящегося гиганта – металлургического комбината, чьи трубы уже упирались в низкое свинцовое небо. По дороге, усыпанной хрустящей листвой, спешила молодая женщина, плотно кутаясь в шерстяной платок. Ей было двадцать три года, и звали её Елена Арсеньева. Мысль у неё была одна, простая и ясная, как этот осенний день: забрать дочку из яслей, вернуться в их маленькую комнатку в теплом бараке и прилечь, вытянув усталые ноги, хотя бы на двадцать минут.
Стройка века, такая важная для страны и для народа, забирала все силы, все время, оставляя лишь крохи на личную жизнь. Но все вокруг, включая её саму и её мужа, Андрея, твердо верили, что это – их будущее. Будущее их детей. Теснота, неустроенность, скромный быт в бревенчатом бараке с его дощатыми перегородками – всё это казалось временным, преодолимым. Елене даже удалось навести в их уголке уют: вышитая салфетка на табурете, засушенная веточка вереска в жестяной кружке. Идя сейчас по дороге, она ловила себя на улыбке: недавно пронесся слух, что скоро начнут возводить настоящий дом для работников комбината. Может, им с Андреем повезет, и они получат ордер на отдельную квартиру. И тогда их жизнь, такая хрупкая и неустойчивая, словно лодчонка в бурном море, наконец-то войдет в тихую семейную гавань.
Забрав из яслей маленькую Липочку, Елена направилась домой. Путь её лежал мимо почтового отделения – маленькой деревянной избы с облупившейся синей вывеской. Время от времени она заглядывала сюда, надеясь на весточку от старой матери Андрея, проживавшей в далеком селе Раменье.
— Будьте добры, нет ли писем на Арсеньевых? На Андрея или Елену?
— Сейчас погляжу, — отозвалась пожилая женщина за конторкой, неторопливо перебирая стопку конвертов. — Есть, милая, есть. Из Раменья.
Конверт, шершавый и невесомый, ждал своего часа, пока Елена, вернувшись в барак, уложила дочь, наконец прилегла на диван и, с наслаждением потянувшись, вскрыла его. Буквы, выведенные неуверенной, дрожащей рукой, несли тяжелую весть. Мать Андрея, Вера Семеновна, сильно захворала. Суставы, писала она, ноют так, что жить невмоготу, из дома выйти не может, сил нет никаких. Женщина она была уже в годах, родила своего позднего сыночка, «поскребыша», как ласково называла, уже в зрелом возрасте. Вся её жизнь прошла в тяжком труде: колхоз, огромный огород, уход за немощными родителями. Она пережила страшную потерю – гибель юной дочери, утонувшей в реке, а пять лет назад схоронила мужа. Теперь здоровье, подорванное годами лишений, окончательно сдавало. Три года назад, когда Андрей и Елена поженились и уехали из села, она еще держалась бодрячком, но теперь из письма с предельной ясностью следовало: одной ей не справиться.
Вскоре вернулся Андрей. Его сильные, привыкшие к физической работе руки дрогнули, когда он пробежал глазами по строчкам. Глубокий, сдавленный вздох вырвался из его груди – точь-в-точь как у Елены час назад. Она прижалась к его плечу, чувствуя под щекой грубую ткань телогрейки, и наконец спросила тихо, почти шепотом:
— Андрюша, что же нам делать?
— Поехать надо. Совсем одна она осталась. Может, это обострение, покой нужен, неделя-другая – и полегчает. Поедем, Леночка.
— А работа? Кто нас отпустит?
— Не на каторге мы, родная. Ты можешь и вовсе пока расстаться с работой, а я отпуск возьму, два года без перерыва пашу, должны понять.
— Как расстаться? А потом?
— Потом, как всё уладится, вернешься. Так будет проще. Кто знает, как там с матушкой обернется… Может, её и одного-то оставить будет нельзя.
Елена молча кивнула. Спорить было не о чем. Сердце сжималось от жалости к той одинокой старушке там, в далеком Раменье, и от тревожного предчувствия.
Так, уладив все формальности, через неделю маленькое семейство Арсеньевых тряслось в вагоне поезда, увозившего их из шумного строящегося города в тихую, глухую деревенскую гладь.
Вера Семеновна встретила их, держась за косяк двери, едва переступая опухшими, непослушными ногами. Высокая, когда-то статная и властная, она казалась теперь высохшим, надломленным деревом. Но при виде сына, невестки и внучки по лицу её, изборожденному морщинами, потекли беззвучные, светлые слезы.
— Приехали… Голубчики мои, приехали! А я уж и не чаяла дождаться… Совсем, кажется, одолела хворь.
— Ничего, мама, теперь мы тут, — Андрей бережно обнял её, ощущая под руками острые кости плеч. — Всю работу на себя возьмем, а ты только отдыхай. Глядишь, и ножки твои отдохнут, боль уйдет.
Но дни складывались в недели, короткий отпуск Андрея таял, а улучшения не наступало. Стало ясно как день: оставлять Веру Семеновну одну – невозможно. Она не могла не то что дров нарубить или воды принести, но и с постели подняться без посторонней помощи.
Семейный совет вышел недолгим, обсуждать, по сути, было нечего.
— Мне возвращаться надо. Не могу я работу потерять, нельзя упускать нашу очередь на квартиру, — с горьким сожалением в голосе произнес Андрей, глядя в пол.
Елена перевела взгляд с мужа на свекровь. Та сидела, сгорбившись, и в её потухших глазах читалась мучительная вина за свою беспомощность, за то, что стала обузой.
— Я останусь, конечно. Только ты, Андрюша, про переводы не забывай, письма пиши и при первой же возможности приезжай.
— Ох, горюшко мое, — тихо, словно про себя, покачала головой Вера Семеновна. — До чего ж дожила, что ярмом на шею детям своим повесилась.
— Мама, что вы такое говорите! — с мягким укором воскликнула Елена. — Какое ярмо? Справимся мы. Всё будет хорошо.
Андрей уехал через два дня. И для Елены началась совсем иная жизнь, незнакомая и суровая. Городская девушка, выросшая в детском доме, познакомившаяся с Андреем уже на заводе, она с трудом ориентировалась в непривычном деревенском укладе. Подъем затемно, тяжелое ведро с ледяной водой из колодца, дойка нервной, брыкающейся коровы и вечно голодных коз, хлопоты с курами, печь, которую нужно было растопить, чтобы накормить свекровь и дочь. Потом – уроки у соседки, одинокой женщины по имени Аграфена, которая научила её правильному взмаху топора. Елена, заплатив соседу, дождалась, когда тот сгрузит во дворе воз сырых чурбаков, и день за днем, стиснув зубы, колола их, зная, что те запасы, что успел нарубить Андрей, до зимы не дотянут.
Вечерами, убаюкав Липочку, она садилась на скамью рядом с кроватью Веры Семеновны. Та, при свете коптилки, учила её прясть на старинной, поскрипывающей прялке, рассказывала неспешные истории о былом, о детстве Андрея, о давних обычаях. И каждый раз, когда пыталась повернуться или переставить ноги, тихо стонала, и это тихое «ох» резало Елену по сердцу острее любого ножа.
Письма от Андрея приходили исправно, как и денежные переводы. Он подробно расспрашивал о здоровье матери, о каждом новом слове Лиды, а Елена отвечала длинными, многостраничными посланиями, описывая их нехитрый быт, смешные словечки дочери, перемены в погоде и, увы, неизменное состояние свекрови: колени не отпускают, появился сухой, изматывающий кашель, по утрам кружится голова.
Тоска по мужу, по их прежней, хоть и бедной, но общей жизни, была невыносимой, физической болью под ложечкой. Но мысль бросить немощную старушку даже не приходила ей в голову. Она успела полюбить эту суровую, молчаливую женщину, жаловавшую её как родную дочь. А Вера Семеновна, всей душой ценя эту жертву, никогда не роптала, старалась помочь мудрым советом, тихой ласковостью, а когда силы позволяли, укачивала внучку, напевая старинные, протяжные песни.
В начале февраля, когда морозы сковали землю железной хваткой, Вера Семеновна слегла окончательно. Пустяковая простуда, на которую здоровый человек не обратил бы внимания, обрушилась на её истощенный организм сокрушительной силой.
Елена не смыкала глаз сутками напролет. Она ставила компрессы, поила отварами из сушеной малины и липового цвета, растирала спину скипидарной мазью, бегала за травами к знахарке на край села, приводила уставшего фельдшера. Но всё было тщетно. Старушка тихо угасала, словно свеча на сквозняке. Понимая это, Елена послала Андрею срочную телеграмму.
Она отошла на рассвете, в то мгновение, когда первые бледные лучи только начали робко золотить краешек неба. Андрей примчался накануне вечером, успев застать мать ещё в сознании, прошептать ей слова прощания.
Похоронили Веру Семеновну на засыпанном снегом сельском кладбище, под плач метели. А через несколько дней Елена, опустошенная, но уже мысленно собиравшая нехитрый скарб, сказала Андрею:
— Ставни нужно забить, да ключи кому-то из соседей оставить. Думаю, Аграфене.
— Лена… — вдруг произнес он, не глядя на неё, внимательно изучая трещинку на столе. — Может, вам с Лидой тут еще пожить? Недолго…
— Это зачем же? — удивленно подняла она глаза.
— Ну, как тебе сказать… Комната в бараке – она тесная, а тут дом, простор. Да и мамины вещи не все разобрали, нужно по родне раздать, по нуждающимся. А ты весной, к лету, как потеплеет, тогда и приедешь…
В голове у Елены что-то стыло. Она смотрела на мужа и видела в его глазах непонятный, затаенный страх. И эту мелкую, предательскую ложь — она узнавала её по тому, как бегали его глаза и заливались краской уши. В душу заползла тяжелая, чудовищная догадка, от которой кровь отхлынула от лица.
— Андрей, в чем дело? Ты что, не скучаешь по нам?
— Скучаю, конечно, но я думаю, что вам пока здесь будет лучше.
— Скажи прямо, честно, — голос её дрогнул. — У тебя там… появилась другая?
Он вздрогнул, словно от пощечины, и потупил взгляд. Этот молчаливый жест был страшнее любого признания.
— Отвечай мне! — вырвалось у неё, уже громче.
— Тише, Лена, тише, — он замахала руками. — Лиду разбудишь.
— Я буду кричать ещё громче, если ты сейчас же не скажешь правду!
Он тяжело опустился на стул, уронив голову на руки.
— Прости… Прости меня. Да. Там… есть женщина. Мне было одиноко, тоскливо… А Нина… она сама ко мне лезла. Всего пару раз было… А потом она заявила, что ждет ребенка. И вцепилась, как клещ. Грозилась сама к тебе приехать, всё рассказать… Вот я и испугался. Не хотел, чтобы ты сейчас возвращалась.
Мир вокруг Елены рухнул беззвучно, разлетевшись на тысячи острых осколков. Воздух перестал поступать в легкие.
— Ребенка? — прошептала она, не веря своим ушам. — Ты… нагулял ребенка?
— Лена, прости, я одумался, я…
— Значит, пока я здесь, у твоей матери постели не отходила, пока по сугробам за лекарствами бегала, пока ночей не спала, ты… развлекался с этой… Нинкой? Это та самая, из буфета? Молоденькая, с этими дурацкими бантиками?
Он кивнул, не в силах вымолвить слово.
— Вот как, — беззвучно выдохнула Елена. Она давно замечала тот вызывающий, липкий взгляд, которым девятнадцатилетняя буфетчица провожала её мужа. — Добилась своего. Надо было тогда же, как пялиться начала, космы ей на вилах выставить.
— Лена, я порву с ней! Буду помогать, но жить с тобой останусь! — он вдруг сполз со стула на колени, пытаясь обхватить её ноги.
Но в Елене вскипела такая ярость, такая боль и обида, что она, сорвав с головы платок, принялась бить его по плечам, по спине, не разбирая, куда попадает.
— Уйди! Уйди отсюда!
— Лена, прошу тебя!
— Да на кой ты мне теперь сдался, предатель? Проваливай к своей Нинке! А мы с Лидкой как-нибудь и без тебя проживем!
Они кричали, уже не слыша плача проснувшейся в горнице девочки. Андрей судорожно сбрасывал свои вещи в мешок. На пороге он обернулся, бледный, с трясущимися руками:
— Дом этот… за тобой и за Лидой. Обещаю. Как только позволишь… навещу. И помогать буду. И прощения просить…
— Не будет тебе прощения. Ступай, — прошипела она, и когда калитка захлопнулась за ним, Елена без сил рухнула на холодные половицы крыльца и разрыдалась в голос, в сотый раз хороня свою разбитую лодчонку счастья. Казалось, теперь её навсегда поглотит холодная, темная вода одиночества.
Развод тянулся мучительно долго, через горькие унижения, вызовы в райцентр, бесконечные вопросы чиновников, для которых их драма была лишь строчкой в отчетности. Сперва отказывали, ссылаясь на рождение у Андрея сына, да и само время не поощряло расторжение браков. Но рано или поздно даже каменная стена бюрократии дает трещину. В конце 1937 года Елена получила тонкий листок с печатью, официально объявлявший её свободной. К тому времени Нина уже родила мальчика, названного Степаном.
В тот же вечер Елена развела во дворе маленький костерок и бросила в него все их общие с Андреем фотографии. Все, кроме одной – крошечной, пожелтевшей карточки, где они стоят у сельского клуба в день своей свадьбы, молодые, счастливые, глядящие друг на друга с безоглядной нежностью. Эту фотографию она замотала в платок и спрятала на самое дно сундука – рука не поднялась предать огню последнее свидетельство той, настоящей любви, что была когда-то.
— А я бы не отпустила, — качала головой соседка Прасковья, зашедшая навестить. — Ни за что не отдала бы своего мужа в лапы этой вертуньи.
— А что мне оставалось-то, тетя Паша? Жить с ним и знать, что в трехстах верстах растет его ребенок от другой?
— Бороться надо было за свое счастье.
— Бороться? — горько усмехнулась Елена. — Нет уж. Не нужно мне такое, с подвохом, счастье. И муж-изменник рядом не нужен. Сама дочь воспитаю.
— Деньги-то хоть шлет?
— Шлет. Вот, Лиде ботинки купила, да ситцу на платьице.
— И то слава Богу, — вздохнула Прасковья. — Кабы совсем пропащий был, ни гроша бы не увидела.
Так промчались еще четыре года, отмеренные тиканьем стенных часов и ростом Лиды. Андрей приезжал редко, всего несколько раз за все время, на дни рождения дочери. Ограничивался письмами да денежными переводами, которые Елена принимала с холодной вежливостью.
А потом наступил страшный июнь сорок первого. Андрей ушел на фронт в первые же недели. О том, что он добровольцем отправился в ополчение, Елена узнала из его последнего письма, пришедшего в сентябре. Он писал о своем раскаянии, о вечном стыде, просил беречь Лиду и себя, клялся, что если останется жив и они победят, то вернется к ним, чтобы хоть издали видеть, как растет дочь.
И всё. Больше ни строчки. Ни весточки. Сердце Елены ныло тяжким, нехорошим предчувствием. И, как ни старалась она вытравить из души его образ, глухая, ноющая боль за того, пропавшего, Андрея, оставалась с ней.
А в феврале сорок второго к её дому подкатили розвальни. Из них вышла закутанная в серый платок женщина и мальчик лет пяти, утонувший в не по росту огромном, чужом тулупе.
Сердце Елены замерло, а затем забилось с такой силой, что захватило дух. Она узнала её. Та самая Нина. Разлучница.
— Ты зачем здесь? — вместо приветствия бросила Елена, выходя на крыльцо и кутаясь в старую шаль покойной Веры Семеновны.
— В дом пустишь? Не на морозе же разговаривать. Мы с дороги, замерзли, — Нина бросила взгляд на мальчика, у которого от стужи горели румяном щеки.
— Проходи, — сквозь зубы произнесла Елена.
Раздевшись в сенях, Нина сразу же подсадила сонного мальчишку на теплую лежанку.
— Это Степан. Сын Андрея. Родной брат твоей Лидии.
— Догадалась. Зачем приехали?
— Жить здесь, — спокойно, глядя ей прямо в глаза, ответила Нина.
Елена почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Ты с ума сошла? Убирайтесь вон!
— Никуда мы не уйдем. Нам негде больше жить. Квартиру мы с Андреем так и не получили, а комнату в бараке забрали под эвакуированных. Я ведь не с комбината, после рождения Степы ушла на пекарню. Комната была закреплена за Андреем, она государственная. В военкомате сказали – у погибшего бойца есть дом в Раменье, значит, я, как законная вдова, имею право туда прописаться. Так что, Елена, это теперь мой дом. Тебе пора собирать вещи.
Железный обруч сдавил виски Елены, в глазах поплыли темные круги.
— Твой? — прошептала она. — Этот дом мне и дочери Андрей оставил. Здесь я доглядывала за его матерью до последнего вздоха. Здесь выросла Лида! Здесь всё хозяйство – моими руками налажено.
— Ты – бывшая. А я – вдова, — поправилась Нина. — Так что, пойдем в сельсовет выяснять, или как у вас тут принято?
Спор в сельсовете был жарким и бесплоским. Председатель, суровый Лукьян Петрович, выслушав обе стороны, устало поднял руку:
— Цыц, женщины! Война кругом, народ гибнет, а вы из-за избы ссоритесь! По закону – дом за погибшим числится, значит, его вдова имеет право. Но и тебя, Елена, я понимаю. Ты тут корни пустила. Решение такое: живите вместе. По разным комнатам. Хозяйство, что Елена подняла, – её. А ты, Нина, в колхоз вступишь, поварихой поработаешь, свое со временем заведёшь. И смотрите у меня – ни шушуканья, ни доносов! Время сейчас лихое, разберусь быстро и строго. А теперь – марш домой, дайте людям работать!
Первые месяцы совместной жизни были кромешным адом. Две хозяйки на одной кухне – это две вечные искры рядом с порохом. Они ссорились из-за места у печи, из-за керосиновой лампы, из-за каждой щепки и картофелины. Елена, закаленная годами самостоятельной жизни, с холодным презрением наблюдала за беспомощностью Нины в деревенских делах, но не помогала ей, не делилась ни молоком от своей коровы Зорьки, ни яйцами. Не делилась с ней. Но когда за общий стол садились дети – Лида и маленький Стёпа, – она не могла кормить одну дочь при голодных глазах мальчишки. Ставила и ему тарелку. Нина же, видя это, лишь молча усмехалась в сторонке.
Весной, когда земля оттаяла, Елена вручила Нине лопату.
— Что это?
— Орудие труда. Пойдем, огород будем поднимать. Думала, вечно твой сын на моем хлебе сидеть будет? Стакан молока ему не жалко, но и нахлебницу я кормить не намерена.
— Думаешь, не справлюсь?
— Посмотрим.
Нина копала неумело, криво. Елена, стиснув зубы и тысячу раз призвав себя к терпению, показывала, как держать лопату, как разбивать комья. Работали молча, под мерный скрист грабель.
Вечером того дня в окно постучала Прасковья. На ней был черный платок.
— Моего зятя, Лешеньку, убили. Возьми, помяните, — протянула она Елене граненый стакан с мутной жидкостью. — Видела, как вы с ней в поле горбатились. Выпейте с устатку, помяните доброго человека. И, может, мир найдете. Детей-то пожалейте. Чего вам делить-то теперь? Андрея нет в живых. А вам двоим их, сирот, поднимать.
Елена нахмурилась, но, принимая стакан, кивнула. Доля горькой правды в этих словах была.
Вернувшись в дом, она поставила на стол лепешку, краюху хлеба, творог и тот самый стакан.
— Нина, иди сюда.
— Чего надо? Если Стёпка что натворил…
— Выйди. Помянуть нужно. Соседа хорошего.
Нина вышла, опасливая. Они сидели за столом, пили по глотку горькой жидкости, вспоминая не столько соседа, сколько свои собственные, такие разные, но одинаково перекореженные судьбы. И Нина, опьяневшая от усталости и тоски, вдруг разрыдалась, уткнувшись в стол, и стала бормотать слова покаяния, просить прощения. Елена не ответила, лишь тяжело вздохнула: «Всё в прошлом. Теперь как-то жить надо».
С того вечера между ними установилось хрупкое, молчаливое перемирие. Ссоры стихли. Нина стала перенимать опыт, училась доить корову, ухаживать за скотиной. А Елена понемногу стала ставить на общий стол и молоко, и яйца, и овощи с огорода, который они обрабатывали уже вместе. Теперь он был их общим.
В селе покачивали головами, посмеивались: две бывшие соперницы, словно сестры, живут под одной крышей. Но Елена и Нина уже не обращали внимания на пересуды. Их спаяла общая беда, общий труд и – что было самым удивительным – общая забота о детях. Лида и Стёпа стали не просто братом и сестрой по отцу, а самыми близкими друг другу людьми.
Война закончилась. В Раменье вернулись немногие мужчины. Ни Елена, ни Нина не искали больше личного счастья – все их силы, вся нерастраченная нежность ушли на детей и на этот дом, который понемногу стал общим домом, их крепостью.
Так и прожили они под одной крышей долгие годы, до самой весны 1961-го. Лида к тому времени окончила школу, выучилась на швею, вышла замуж за местного механизатора и осталась жить в Раменье. Степан, отучившись в городе на токаря, уехал по распределению на тот самый металлургический комбинат, в строительстве которого когда-то участвовал его отец. Он женился, получил квартиру и забрал к себе мать. Нина уезжала со слезами, за столько лет две женщины сроднились, стали опорой друг другу. Но каждая понимала – их пути, насильно сведенные бурей обстоятельств, теперь снова расходились. У каждой была своя дорога.
Нина уехала в город к сыну и внукам. А Елена осталась в доме в Раменье. В доме, который видел столько горя и слез, столько гнева и отчаяния, но который сумел, переплавив всё это в горниле времени, стать тихой пристанью, теплым очагом. Теперь здесь, в светлой горнице, раздавался смех её внуков, детей Лиды. И когда долгими зимними вечерами Елена, уже седая, с лицом, изрезанным морщинами-лучами у глаз, сидела у печи, она иногда открывала старый сундук. На самом его дне, завернутая в тот самый выцветший платок, лежала маленькая фотография. Она смотрела на те юные, счастливые лица и уже не чувствовала ни горечи, ни обиды. Была лишь тихая, светлая грусть – как о далекой, другой жизни. А потом она шла к окну, смотрела на заснеженный двор, где резвились внуки, и думала, что жизнь, подобно реке, течет своим чередом. Она может быть неистовой и разрушительной, но в конце концов всегда находит спокойные, широкие плёсы. Её семейная лодка, когда-то разбитая, не утонула. Она, пройдя через все шторма, превратилась в крепкий, надежный дом на высоком берегу, в котором теперь звенели новые, счастливые голоса. И это был самый главный и самый красивый итог долгого пути.
