Она вышла замуж за брата того, с кем кувыркалась в сеновале, а потом пришла похоронка, но он взял и вернулся с войны, чтобы заделать еще троих детей и доказать всем, что он не какой-то там, а настоящий мужик, перед которым даже склочная свекровь на колени встала
Осенью 1938 года Лидия Васильчикова, запыхавшись от быстрой ходьбы, остановилась у старого плетня на краю своего двора. Ладонь, прижатая к груди, чувствовала частый стук сердца — не от усталости, а от переполнявшей её радости. Сегодня, на закате, Виктор Попов, с которым они вместе выросли в этой станице, наконец сказал ей те слова, которых она ждала всю последнюю весну и лето. Он не стал мудрить, просто взял её руки в свои, посмотрел в глаза и попросил стать его женой. Завтра, пообещал он, его семья придёт для серьёзного разговора к её родителям. Всё это время, пока он говорил, Лида не могла оторвать взгляда от скромного букетика васильков и ромашек, который он принёс, и который теперь, забытый, сжимала в руке.
Она обернулась, услышав скрип половицы. На пороге, подперев бок рукой, стояла мать, Агриппина Семёновна.
— И куда это ты с самого рассвета, словно вихрь, промчалась? — в голосе матери звучала привычная, нестрогая укоризна.
— К Вите ходила, — ответила Лидия, и счастливая улыбка сама расплылась по её лицу.
— Догадалась. И что же он сказал, твой Витя, что ты сияешь, как маков цвет?
— Спросил, согласна ли я стать его супругой.
Мать на мгновение замерла, а потом широко улыбнулась, и её глаза стали влажными.
— Ну вот, доченька. Дождалась. Славный он парень, работящий, из хорошей семьи. Отец твой будет доволен.
Вечером того же дня Лидия встретилась с Виктором у их излюбленного места — старого раскидистого дуба на берегу тихой речушки. Она, смеясь, пересказывала, как мать, пытаясь сохранить серьёзность, расспрашивала о каждом слове, сказанном Виктором.
— А моя матушка, — улыбнулся Виктор, — уже достала из сундука бабушкину фату. Говорит, пора её на воздухе проветрить.
Он помолчал, глядя на воду, окрашенную закатом в медные тона.
— Не мастер я говорить красивые речи, Лида. Вырос я среди полей да лесов, слова мои просты. Но я знаю точно — ты та, с кем я хочу идти по жизни бок о бок. Хочу, чтобы в нашем доме звучали детские голоса, чтобы мы вместе встречали каждую весну и провожали каждую зиму.
— Значит, это второе предложение за сегодня? — лукаво спросила она.
— Первое было главным. Это — продолжение.
— А я на оба ответ один даю — согласна.
Он бережно поднял её с земли и закружил, а вокруг них, словно золотой дождь, осыпались первые осенние листья.
На следующий день в доме Васильчиковых царило приятное оживление. Пришли Виктор с матерью, Марфой Тихоновной, и его дядя с супругой. Обсуждали подробности, сговаривались о датах. Свадьбу решили сыграть в конце октября, когда закончатся основные полевые работы. Агриппина с гордостью показывала приданое дочери — ткани, бельё, украшения, собранные за много лет.
— Всё это, конечно, небогато, но для начала хозяйства сгодится, — говорила она.
— Какое уж там небогато, — возражала Марфа Тихоновна, поглаживая шёлк цвета спелой сливы. — Вот из этой материи платье подвенечное просто загляденье получится. Если позволите, я сошью.
— Да Лида сама мастерица, она уж справится.
— То-то и есть, славная у вас дочка растёт. И пироги, я слышала, у неё какие славные получаются.
Когда гости ушли, в доме воцарилась тихая, мирная удовлетворённость. Отец, Терентий Иванович, раскуривал трубку, размышляя вслух.
— Семьей Виктора все здесь знают, люди работящие, непьющие. Свекровь, Марфа, — душа кроткая. Повезло тебе, дочка.
— Только вот как вы там устроитесь? — озабоченно спросила мать. — В их доме, кроме Марфы, ведь сестра её, Ульяна, проживает с сыном после того пожара.
— Витя говорил, что Никифор, двоюродный его брат, весной собирается на заработки в леспромхоз, чтобы себе дом ставить, — ответила Лидия. — Так что ненадолго мы соседями будем.
Имя Никифора заставило её на мгновение смолкнуть. С ним, двоюродным братом Виктора, у неё когда-то были короткие, наивные чувства, которые развеялись, как утренний туман, когда она узнала о его ветрености. С тех пор они почти не общались, а её сердце полностью принадлежало Виктору.
В день свадьбы в доме Поповых было шумно и весело. Невеста в платье из того самого сливового шёлка, сшитого заботливыми руками Марфы Тихоновны, выглядела прекрасно. Все улыбались, поздравляли молодых. Лишь одна Ульяна, сестра свекрови, сидела в углу с каменным лицом. Её сын, Никифор, уехал из станицы ещё накануне, не пожелав быть свидетелем чужого счастья. Ульяна же винила во всём Лидию, считая, что именно она стала причиной отъезда и страданий сына.
Жизнь в одном доме с нею оказалась испытанием. Лидия, стараясь быть почтительной и helpful, наталкивалась на холодность и колкие замечания.
— Какая я тебе тётя? — отрезала как-то Ульяна. — Обращайся по имени-отчеству.
Марфа Тихоновна лишь вздыхала, стараясь сгладить острые углы.
Зимой пришло известие: Никифор добровольцем ушёл на ту войну, что гремела далеко на севере. Ульяна, получив письмо, обрушила всю свою боль и гнев на молодую невестку.
— Из-за тебя! — кричала она, тряся листком бумаги. — Из-за твоего чёрствого сердца он ищет смерти! Чтоб ты…
— Ульяна, опомнись! — впервые резко остановила её сестра. — Где тут вина Лиды? Разве она заставляла его искать утешения на стороне, когда они были вместе? Разве она посылала его под пули?
— Он мужчина! Ему простительно! А она… она сердце ему разбила!
Ссора была горькой. Ульяна ушла к старшему сыну, но через неделю вернулась, понурая и молчаливая. Казалось, мир восстановился, но он был хрупким, как тонкий лёд на реке.
В феврале пришла страшная весть: Никифор погиб. Горе Ульяны было бездонным и слепым. Она снова обвинила Лидию, Виктора, даже собственную сестру. На этот раз она собрала свои нехитрые пожитки и ушла окончательно.
— Не принимай близко к сердцу, — утешала Марфа Тихоновна Лидию, которая плакала от несправедливости и чувства вины. — Её душа выжжена болью. Она ищет, на кого бы её излить, лишь бы не оставаться с ней наедине.
Виктор обнял жену.
— Успокойся, милая. Тебе теперь волноваться нельзя. Это вредно для нашего малыша.
— Малыша? — глаза Марфы Тихоновны распахнулись от изумления, а потом засветились новой, чистой радостью.
— Да, мама. У нас будет ребёнок.
С этого момента жизнь в доме закружилась вокруг ожидания нового человека. Марфа Тихоновна окружила невестку тройной заботой. Ульяна и её горечь были временно забыты. Самым важным стало тихое счастье, зреющее под сердцем Лидии.
В августе 1939 года на свет появилась маленькая Анна. Дом наполнился новыми, нежными звуками. Лидия, слушая советы опытной свекрови, чувствовала, как крепнет её собственная семья. Именно такое будущее когда-то рисовал ей Виктор — уютный дом, любовь, радость материнства. Она мечтала подарить ему ещё много таких моментов счастья.
Но этим мечтам, как и мечтам миллионов, не суждено было сбыться сполна. Война, страшная и беспощадная, ворвалась в жизнь страны в июне сорок первого. Виктора призвали в сентябре, когда Анечке едва исполнился год.
— Не плачь, — просил он, крепко держа её за руки на пороге их дома. — Я обязательно вернусь. Я ведь обещал, что у нас будет большая семья. А раз сына у меня ещё нет, значит, судьба не имеет права забрать меня. Я буду беречь себя ради тебя, ради нашей доченьки и ради тех ребятишек, которые у нас ещё будут.
Его слова стали её опорой. А когда через месяц она поняла, что снова ждёт ребёнка, то написала ему длинное, полное надежды письмо.
Марфа Тихоновна, после отъезда сына, словно сломалась. Заболели ноги, и она почти не вставала с постели. Все хлопоты легли на плечи Лидии. Днём она работала в колхозе, вечерами шила, перешивала, вязала, чтобы как-то скрасить быт и поддержать порядок в доме. Видя, как свекровь тает на глазах, Лидия отправилась пешком за несколько вёрст к знахарке. Та дала ей крепко пахнущую мазь и сушёные травы для отвара.
— Вам дышать невыносимо, — говорила Лидия, настойчиво растирая мазью опухшие ноги свекрови, — а мне невыносимо видеть, как вы сдаётесь. Виктор вернётся, а я что ему скажу? Что за матерью не усмотрела? Пейте, это для сердца.
И Марфа Тихоновна, морщась, пила горькие отвары и терпела едкие растирания, потому что в голосе невестки слышалась та же сила и любовь, что и в голосе её сына.
Через месяц она снова вышла на работу, хвалясь всем своей «дочкой», которая поставила её на ноги. А Лидия тем временем высадила у крыльца семена мальвы и ноготков, привезённые когда-то из города, и дом их стал самым нарядным на улице.
В апреле сорок второго, когда до родов оставалось чуть больше месяца, пришло письмо не от Виктора, а от его товарища. Виктор был ранен, лежал в госпитале, просил не волноваться. Три дня Лидия молилась, вспоминая тихие молитвы, которым учила её в детстве мать. А на четвёртый начались роды. На свет явился крепкий мальчик, которого назвали Виктором, в честь отца.
— Сын… — шептала Лидия, прижимая к груди малыша. — У него теперь есть сын. Пусть он будет не последним.
Весть ушла в госпиталь, и скоро пришёл ответ от самого Виктора — счастливый, полный сил и желания жить.
Шли тяжёлые военные годы. Ульяна, живя у старшего сына, замкнулась в себе. Когда и на него пришла похоронка, её мир окончательно рухнул. Невестка была к ней холодна, внук подрастал своим чередом. Ульяна чувствовала себя ненужной, лишней. А к сестре, у которой, несмотря на войну, была и переписка с сыном, и внуки, и невестка-помощница, она испытывала горькую, разъедающую зависть. Не знала она, что и в том доме горе не обошло стороной. Осенью сорок третьего на Виктора пришла похоронка.
В доме Поповых время остановилось. Марфа Тихоновна, поседевшая за одну ночь, находила утешение только в возне с внуками. Лидия же ушла в работу с головой, позволяя себе плакать лишь по ночам, в подушку, чтобы никто не видел. Она должна была быть сильной — ради детей, ради свекрови, ради самого Виктора, который просил её верить.
Однажды, вернувшись с поля, Лидия услышала, что Ульяна, разругавшись с невесткой, ушла из дома и три дня не возвращалась. Говорили, что она поселилась в старой землянке в лесу. Одни осуждали её сноху, другие пожимали плечами — кому в войну нужна лишняя обуза?
Лидия, не раздумывая, пошла в лес. Она нашла землянку под разлапистой елью. Внутри, на жёстком топчане, сидела Ульяна, и в её глазах горел уже не гнев, а пустота и стыд.
— Зачем пришла? Чтобы посмотреть, до чего я докатилась?
— Я пришла, чтобы забрать вас домой.
— В качестве кого? Приживалки? Няньки? Нет у меня дома, Лидия. Места мне там нет.
— Место есть всегда там, где тебя ждут, — твёрдо сказала Лидия, садясь рядом. — Это дом ваших родителей тоже. Я не уйду, пока вы не согласитесь идти со мной.
— Зачем тебе это? Жалко меня стало?
— Жалеть тут нечего. Жалость — для слабых. Вы не слабая. Вы — обиженная и одинокая. А это можно исправить. Я хочу справедливости. Даже если вы ко мне были несправедливы.
Ульяна долго молчала, а потом по её жёсткому, исхудавшему лицу потекла слеза.
— Сидя здесь, я многое поняла. Всё, что было — моя вина. И Григорий мой, ветреный… и то, что Петьку я избаловала, глаза закрывала на его слабости… и злость моя на тебя, на сестру… Заслужила я эту землянку. Здесь и останусь.
— Тогда и я останусь. Придётся и мне тут ночевать.
— Упрямая ты, — беззлобно прошептала Ульяна. — До чего же упрямая.
Она согласилась. В доме сестёр произошло долгое, трудное, но искреннее примирение. Ульяна попросила прощения. Марфа, плача, обняла её, признаваясь, что и сама виновата в отчуждении. Жизнь постепенно стала налаживаться. Ульяна, к всеобщему удивлению, нашла общий язык с маленькой Аней, а Марфа с упоением нянчилась с Витенькой. Они вместе вязали носки для фронта, вместе ждали вестей, которые теперь приходили всё реже.
В один из июньских дней 1945 года сёстры сидели на лавочке у дома, греясь на солнце. Дети мирно спали после обеда.
— Наша Лида опять в Васильевку отправилась, — сказала Марфа, помешивая вязание. — Опять какую-нибудь целебную травку ищет. Опять будет нас поить своими зельями.
— Уже начала, — хмыкнула Ульяна. — Вчера отвар какой-то дала, горький, противный. Говорит, для суставов.
— А мне мазь ту самую, вонючую, на ноги наложила. Говорит, для профилактики.
— Не даст она нам, Зинка, спокойно состариться, — усмехнулась Ульяна, но в голосе её звучала нежность. — Будет поднимать да ставить на ноги.
— Зато до ста лет доживём, — ответила Марфа.
— Может, её замуж пора выдать? Мужики с войны возвращаются, жизнь налаживается…
— Да ты что, Ирка! — испугалась Марфа. — Да я без неё… Да мы без неё… Заберёт она детей и уедет! Будет другую свекровь отварами поить!
— Кого это вы собрались замуж выдавать? — раздался у калитки мужской голос, такой родной и невозможный.
Женщины замерли, не веря своим ушам и глазам. На пороге, опираясь на палку, но улыбаясь во весь рот, стоял Виктор.
Последующие минуты были полны слёз, смеха, объятий и бессвязных вопросов. Оказалось, ошибка — погиб его полный тёзка, а он сам после тяжёлого ранения долго лечился, а потом боялся сообщать о себе, чтобы не обнадеживать зря, если снова что-то случится.
— А где же Лида? — спросил он наконец, оглядываясь.
— За лекарствами ушла, сейчас должна вернуться, — ответила Ульяна, вытирая глаза.
И тут со стороны огорода послышались шаги. Лидия, с котомкой за плечами, остановилась как вкопанная, увидев во дворе фигуру в солдатской гимнастёрке. Котомка беззвучно соскользнула на землю.
— Лиденька… — сказал он просто.
Она не кричала, не бежала. Она медленно, словно боясь спугнуть видение, сделала несколько шагов, дотронулась до его щеки, обветренной и исхудавшей, и только потом, сдавленно вскрикнув, уткнулась лицом в его грудь.
— Я же говорил, что вернусь, — шептал он, гладя её волосы. — Обещал, что у нас будет много детей. Слово надо держать.
—
Река жизни, вышедшая из берегов в годы лихолетья, постепенно вернулась в своё русло, неся свои воды дальше, к новым берегам. Через год у Виктора и Лидии родился ещё один сын — Николаем назвали. Ульяна, так и не дождавшаяся весточки от своего Никифора, всю свою нерастраченную материнскую любовь отдала этому смышлёному мальчишке. Потом на свет появился Андрей, а следом за ним — тихая и улыбчивая Машенька.
Старый дом наполнился гулом детских голосов, смехом, топотом босых ног по половицам. У детей было три бабушки, три неиссякаемых источника заботы и ласки. Марфа и Ульяна, некогда разделённые обидой, стали неразлучны, как в далёком детстве. Они спорили, чей внук первым пошёл, чья внучка сказала первое слово, и вместе пили горькие травяные отвары, которые неизменно готовила для них Лидия — теперь уже седая, но по-прежнему неутомимая хозяйка большого рода.
А по вечерам, когда затихала детвора, они все выходили на крыльцо — Виктор с Лидией, их повзрослевшие дети, седые, умиротворённые Марфа и Ульяна. Смотрели, как над их рекой, над их полями, над их станицей поднимается огромная, спокойная летняя луна. И тишина эта была не пустой, а полной — полной прожитых лет, преодолённых бурь, прощённых обид и тихой, глубокой благодарности за каждый новый мирный день. Они знали, что жизнь, как та река, будет течь дальше, огибая преграды, омывая новые берега, неся в себе отблеск этого вечернего света и память о всех, кто остался на её извилистых, порой суровых берегах. И в этой памяти, и в этом свете они были вместе — навсегда.
