Спрятался и подсматривал в бане, пока мылась жена друга. Позор, парилка и мокрые волосы до пояса — вот из-за чего Илья, дрожа под полком, внезапно решил жениться на Василисе, перевернув с ног на голову всю свою жизнь и заставив всю деревню ржать до слёз
Благоухание черемухового вечера
Летний воздух, густой и сладкий от пыльцы цветущих лип, словно мед, струился над тихой улицей. В тени старого вяза, возле резных ворот, стоял Илья Сомов, а к нему, широко улыбаясь, приближался его давний друг, Артем Белов.
— Говорят, будто ты намерен остепениться. Жениться собрался. И не гляди на меня с таким удивлением, сам поразился, услышав. Василиса Ветрова, кажется, никогда не была предметом твоих грез…
— Артем, да с чего ты такие диковинные мысли берешь? — Илья с недоверием покачал головой, и солнечный луч, пробившийся сквозь листву, золотил его темные волосы. — Где ты такую небылицу откопал? Жениться? И на ком? На Василисе? В мыслях даже не было.
— Не ведаю, Илья, были у тебя такие мысли или нет, но твоя матушка вчера с базара вернулась, вся в сиянии. «Гляди-ка, — говорит, — приятель твой до двадцати пяти лет ветром кружил, а видно, нашла на него управа. Василиса-то Ветрова сколько по нем томилась, теперь, видимо, своего добилась…»
— Ни сна ни духа… Что ты несешь, Артем?
Артем, шумно передвинув табурет на просторной, пахнущей сухим сеном и душицей веранде, рассмеялся: — Вот тебе раз, снова бабьи пересуды.
— А может, твоя Алена слух пустила? — спросил неженатый Илья, который никогда особого внимания Василисе не уделял. Напротив, узнав когда-то о ее тихой симпатии, он ощутил лишь мимолетную, юношескую спесь. — Подружки ведь они с твоей супругой неразлейвода, — добавил он, глядя в сторону огорода, где алели грядки спелой земляники.
— Да ну, зачем ей… да и некогда ей, с Матвеем нашим нянчится, мал еще, не спусти с него глаз. — Артем отмахнулся, словно от назойливой пчелы. — Ладно, брось ты. Садись-ка лучше, пока моей дома нет. Плеснем по малой толике, да потом в баньку, я ее как раз истопил, ждет нас.
— А Алена где?
— К сестре сбежала, мальчонку к моей матери отвезли, она у них в гостях, а отец на смене.
Друзья уселись за грубый деревянный стол, доставая незатейливое угощение. Несмотря на знойный летний день, на веранде царила приятная прохлада, воздух был напоен ароматом свежескошенной мяты, разложенной по углам заботливой рукой Артеминой матери.
Артем распахнул дверцу старого буфета, заглянул внутрь и с досадой хлопнул себя по колену. — Ах, чтоб тебя! Припрятала! Успела, Аленка, тут все свои порядки навести!
— Не нашлось? — переспросил Илья.
— Погоди, знаю я один потайной уголок. Мать недавно новую настойку поставила, уж готова должна быть, — Артем взял глиняный кувшин и направился к бане, но внезапно загромыхавший за воротами усталый грузовик отвлек его.
— О-ой, бригадир наш пожаловал, вечно не вовремя. Чего бы ему? Не моя смена сегодня! — Артем сунул кувшин в руки приятелю. — Сбегай пока в баню, там в предбаннике, под лавкой, в уголке прикрыто тряпицей, нацеди… а я пока разузнаю, что Ивановичу надо, неужто на работу выдернуть вздумал…
Илья отлично знал баню во дворе у Артема. Вернее, это была баня его родителей, срубленная крепко и на совесть еще тогда, когда они сами были мальчишками. И по сей день низкий сруб с резным коньком на крыше радовал глаз своей добротностью, и Илья часто приходил сюда, чтобы насладиться жарким паром и неторопливой беседой.
Уже в предбаннике повеяло сухим, настоянным на березовых вениках теплом. Он шагнул внутрь, ощущая, как ласковое тепло обволакивает его, предвкушая долгий вечер: душевный разговор, пар, легкую истому после. Наклонился, чтобы заглянуть под широкий полок, где обычно стояли банки с домашними заготовками. Но под потертым овчинным тулупом лежали лишь пушистые веники да пахнуло сухой полынью.
Илья, разочарованно выпрямившись, уже собрался уходить, как вдруг услышал сдержанный девичий смех и скрипнула дверь из предбанника. По голосу он безошибочно узнал Алену, супругу Артема. И хотя он ничего не брал, одна мысль, что его застанут здесь в одиночестве, вызвала мгновенный приступ нелепого смущения.
Он сам не понял, как двинулся, и в следующее мгновение уже был под тем же полоком, накрывшись тяжелым тулупом, а старая скамья, стоявшая рядом, послужила ему дополнительным укрытием.
Он надеялся, что она быстро уйдет. Однако Алена, напротив, вошла в парилку, а следом за ней — Василиса Ветрова, высокая, статная девушка с тихим нравом, чью неприметную симпатию к Илье он давно и старательно не замечал.
Смеясь и перебрасываясь беззлобными шутками, девушки поставили на скамью жестяные тазы, и звонкий звук на мгновение оглушил притаившегося Илью. Он замер, укрывшись с головой; какое-то старое тряпье, хранившееся под полком, дополнительно скрывало его. От одной мысли, что его обнаружат здесь, в чужой бане, он мгновенно покрылся испариной. Что они подумают? Решат, что подглядывает… И за кем? За женой друга и за Василисой, которая, как он сам себе твердил, была ему совершенно неинтересна.
Алена с Василисой, посмеиваясь, запаривали веники, их босые ступни мягко шлепали по нагретым доскам пола. Илья сквозь узкую щель между скамьей и тулупом мог видеть лишь мелькающие женские ноги до колен. И почему-то его взгляд сразу прилип к ступням Василисы. Не к лицу, не к стану, а именно к пяткам — узким, почти девичьим, с аккуратными, розовыми от жара пятками. «На что смотрю? — с удивлением подумал он. — На пятки!» Да и колени у нее были красивые, округлые, с нежными ямочками.
Он на миг забыл об опасности быть пойманным, завороженно наблюдая за плавными движениями Василисиных ног, слушая ее смех — негромкий, словно перезвон далеких колокольчиков.
— Ой, как хорошо, что позвала, а то у нас веников-то и не заготовлено еще в этом году… ой, жарко же!
Илья затаил дыхание, боясь, что его предаст шорох или случайный вздох. Что сказать, если обнаружат? Ссылаться на Артема — значит подвести друга. Молчать — значит признаться в самом постыдном. Стыд и позор на всю округу. Он и в озорной юности своей никогда не опускался до подобного.
Так и пролежал он, превратившись в подобие овчины, парясь не от банного жара, а от собственной неловкости, и мысленно умоляя, чтобы девушки поскорее закончили.
Наконец Алена приоткрыла дверь в предбанник, и в парилку ворвалась струя живительной прохлады. Илье уже не хватало воздуха, он чуть откинул край тулупа, и в этот миг мелькнула в проеме спиная Василисы, ее мокрые, распущенные волосы, тяжелой волной спадавшие почти до самой поясницы. Илья инстинктивно зажмурился, и по телу его пробежала странная, смущающая дрожь.
Вскоре голоса в предбаннике стихли, и Илья понял, что можно выбираться.
Во дворе у Артема стояла маленькая, утепленная на зиму времянка, куда и удалились подруги, чтобы обсохнуть и переодеться. А Илья, крадучись, как побитая собака, юркнул обратно на веранду. Артем вернулся минут через пять, негодуя на все белый свет.
— Чтоб ему пусто было, этому Митрохину! Опять запил, Иванович просит завтра на его смену выйти… полчаса отнекивался, да разве отвяжешься… весь вечер испортил…
Артем взглянул на друга. — Ну что, нашел? Там, в предбаннике же, должно быть…
— Ты сказал — в бане! Я всю парилку обыскал — пусто!
— Эх, язви… Неужели так ляпнул? Погоди, щас раздобуду, пока Алена не видит.
Еще через несколько минут Артем вернулся, неся заветный глиняный сосуд, прикрытый клетчатым кухонным полотенцем. — Слышь, моя-то уже дома! С Василисой в времянке гомонят… так что давай, пока не заметили.
Первая стопка помогла Илье немного прийти в себя. Он принялся грызть хрустящий соленый огурец, понемногу оттаивая после пережитого в бане напряжения, и заерзал на табурете. Мысль поделиться с другом тем, что произошло, горела в нем, как тот банный жар. Ему до боли хотелось выговориться, и от этого он даже поперхнулся прохладным чаем.
— Ну как же я запамятовал, что мать в предбаннике оставила, — корил себя Артем, — ты, небось, там все углы обыскал…
— Не то слово, — выдохнул Илья, — я как барсук в норе под полком отсиживался, пока твоя Алена и Василиса мылись…
Теперь поперхнулся Артем. — Ты что… подглядывал, что ли…
— Сохрани бог подглядывать! Трясся, как осиновый лист, лишь бы не заметили, а то насмерть бы застыдили…
Артема, размягченного выпивкой и жарким днем, известие, что Илья все это время был в бане, задело за живое. — Значит, на мою жену засматривался? Все высмотрел, да?..
Не долго думая, Артем вскочил и схватил приятеля за ворот рубахи, грубо тряхнув.
— Отпусти, обалдуй! Разве нет у меня дел, кроме как за твоей Аленой глазеть? Я там чуть не задохнулся! Сам же меня туда послал!
— Не морочь мне голову!
Оба вцепились друг в друга в немой, глупой борьбе. Именно в этот момент их и застала Алена, вернувшаяся после проводов подруги.
— Ой, да что вы? Немедленно прекратите! — вскрикнула она. Но видя, что хватка у мужчин мертвая, выскочила на улицу и помчалась к родителям Ильи, жившим через два дома.
— Отпусти, дурак, она сейчас отца моего приведет, худо нам будет, — прошипел Илья, — отпусти, говорю! На что мне твоя Алена? Я ее и не видел почти, одну Василису разглядел. Да и вообще… я, кажись, на Василисе женюсь!
Слова эти подействовали на Артема, как ушат ледяной воды. Он разжал руки и опустился на табурет, смотря на друга в полном недоумении. — Повтори, что ты сказал?
— А сказал я: вот возьму да и женюсь на Василисе.
— С чего такой порыв? Она тебе ведь никогда…
— А теперь… — Илья смущенно потупил взгляд, — теперь иначе. Говорю же, в бане я только ее и видел по-настоящему…
В это время Алена вернулась в сопровождении отца Ильи, Семена Петровича, мужчины видного и степенного.
— Вот, дядя Семен, чуть не подрались.
Но к тому времени друзья уже мирно восседали за столом, с видом полнейшего невинного спокойствия попивая остывший чай.
— Ну-ка, что за безобразие? То неразлейвода, а то вдруг за глотки друг другу… Перегрелись в баньке, что ли? — строго спросил Семен Петрович.
— О чем вы, дядя Семен? — невозмутимо ответил Артем, делая удивленные глаза. — Мы тут сидим, матч футбольный обсуждаем, обрадовались, что наша сборная победила.
Семен Петрович посмотрел на сына, потом на Артема, усмехнулся и покачал головой. — Зря тревогу подняла, Аленушка, — сказал он. — Отдыхают парни, культурно, интересы у них спортивные.
Василиса долго не могла понять, что случилось с Ильей Сомовым. Она уже давно, про себя, похоронила свои тихие надежды, решив, что все ее робкие попытки обратить на себя внимание были тщетны. На посиделках он смотрел сквозь нее, домой провожать никогда не предлагал… И вот однажды, когда она возвращалась от Алены в легких сумерках, он будто возник из-под земли у калитки и предложил проводить.
Василиса смутилась, опустив глаза. — Да я тут, рядом, через две улицы, ты же знаешь.
— Ну, это как посмотреть, — тихо, но настойчиво сказал Илья, и в голосе его прозвучала непривычная мягкость. — Можно напрямик, пыльной дорогой, а можно через луга, мимо старицы, где ивы склонились.
Василиса подняла на него удивленный, томный взгляд. Солнце уже касалось кромки леса, заливая все вокруг теплым, алым светом. — И правда, вечер такой славный… такой теплый, тихий. Можно и прогуляться.
— Лучше вместе, — сказал Илья, и перед его мысленным взором снова возникли те самые, мелькнувшие тогда в бане колени. — И лучше через тот самый островок.
Про небольшой островок на речной протоке знала вся деревенская молодежь. Он был усыпан дикой черемухой, и когда та цвела, белые, пушистые кисти, словно облака, опускались на траву, а воздух становился густым и пьянящим. Сюда всегда приходили те, чьи сердца только-только начинали биться в унисон.
Свадьбу сыграли глубокой, золоченой осенью, когда весь урожай был уже убран в закрома, а поля отдыхали под первым легким инеем. Гуляла, казалось, вся деревня. В разгар веселья, когда гармонист выводил лихую плясовую, Артем подсел к Илье, теперь уже мужу Василисы.
— Слушай, Ильюха, я вот что вспомнил… а ты правду говорил тогда… что не видел мою Аленку… ну, в той бане…
— Артем, да будет тебе, — Илья улыбнулся, глядя через стол на свою молодую жену, которая что-то живо обсуждала с подругами. — Говорил же: не видел… ну, то есть не так, чтобы совсем… Да и на что мне твоя Алена, когда у меня теперь своя… Василиса.
— Нет, ты скажи честно! — настаивал Артем, но уже без прежней горячности.
— Брось, а то, как тогда, схватимся, — рассмеялся Илья. — Смеху-то будет: жених в день свадьбы с другом подрался…
Артем отстал, махнул рукой и, кажется, поверил.
Прошел месяц, другой. Илья с удивлением ловил себя на мысли, что не мог раньше разглядеть то, что было так близко. Как он проходил мимо, не замечая ее тихого сияния? Ведь могла она и сердце свое отдать другому… Вот был бы слепцом и глупцом. А теперь она здесь, рядом, спит, положив голову на его плечо, и русые, еще влажные после вечернего омовения волосы ее раскинулись по подушке, как шелк.
Потом она проснулась, почувствовав на себе его взгляд, улыбнулась сонно и попыталась выскользнуть из-под одеяла. — Ну, отвернись, чего уставился…
— Да ладно тебе, — прошептал он, притягивая ее обратно, — будто я не видел… Еще в той бане разглядел…
— В какой бане? — Томная улыбка мгновенно сошла с ее лица, сменившись неподдельным удивлением и легкой тревогой.
Илья понял, что проговорился. Но разве можно таить что-то от того, кто стал частью твоей души? И он, как на исповеди, тихо, смеясь и смущаясь, рассказал ей всю ту летнюю историю — о нелепом поручении Артема, о вынужденном укрытии, о страхе быть обнаруженным и о том, как сквозь щель в скамье разглядел не колени или пятки, а вдруг увидел ее — настоящую, живую, прекрасную в своей простой, искренней красоте, которую раньше отказывался замечать.
— Ах ты… — в него полетела подушка, но попадание было мягким, больше похожим на ласку. В ответ он поймал ее руки, засмеялся, и они снова утонули в глубине перины. — Честное слово, кроме тебя, в тот миг для меня никого не существовало. И если бы не тот вечер, не знаю, осмелился бы я когда-нибудь подойти.
— Бесстыдник ты, Илюша, — выдохнула она, уже успокоившись, и обвила его шею руками. — Но спасибо той бане. И тому глупому случаю.
За окном тихо шелестел осенний ветер, срывая последние листья с березы под окном. А в комнате было тепло и спокойно. Он смотрел в ее глаза, такие ясные и глубокие, как осеннее небо, и думал о том, как странно и мудро плетет узоры сама жизнь. Иногда нужно случайно спрятаться под полком в чужой бане, чтобы наконец-то увидеть то счастье, которое все это время ждало тебя у самого порога. И найти его не в громких словах или страстных клятвах, а в тихом шорохе веника, в смехе, прозвучавшем сквозь пар, в отблеске мокрых волос на закатном свету и в безмолвном понимании, что вот она — та самая, единственная дорога, что ведет к дому, где теперь навсегда поселился покой и эта тихая, светлая радость, имя которой — любовь.
