Контуженый афганец спас её от насильников, а она вышла за него замуж — все шептали «из жалости», пока однажды он не рухнул с высоты, и она не узнала, что носит под сердцем его ответ всем сплетникам
Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в нежные персиковые тона. На пустынной остановке у края проселочной дороги стояла молодая женщина. Пустота вокруг навевала тихую тревогу, которая спутывалась в груди неясным предчувствием. Алена перебирала в руках края платка, взгляд её скользил по бескрайнему полю, по редким вётлам у обочины. Место это было тихое, отдалённое, и давно уже шли разговоры среди местных жителей, что хорошо бы перенести остановку поближе к селу. Всего-то километр пустяковый для колёс, но для человека с поклажей — тяжкий путь.
Девушка посмотрела вдаль, надеясь увидеть знакомые огни автобуса, но вместо них до неё донёсся иной гул — нарастающий, стремительный. Она обернулась и замерла: по пыльной дороге прямо на неё неслась темно-синяя «Волга». Алена инстинктивно отпрыгнула к самому краю бетонного павильона. Автомобиль с визгом тормозов остановился в облаке пыли. Из-за руля выскочил молодой человек с неестественно широкой улыбкой.
— Куда путь держишь, красавица? Подбросим с ветерком, — голос его звучал слащаво и натянуто.
— Нет, спасибо, — тихо, но твёрдо ответила Алена, отступая на шаг. — Меня автобус ждёт.
— Какой там автобус! Он сегодня сломался, я точно знаю. Садись, не упрямься.
Ещё один парень вышел из машины. Они двигались согласованно, как по заранее отрепетированной схеме. Сердце Алены забилось так сильно, что заглушило все другие звуки. Она попыталась крикнуть, но голос предательски сорвался в шёпот. Её схватили за руки, и, несмотря на отчаянное сопротивление, грубо втолкнули на заднее сиденье. Дверь захлопнулась, и «Волга» рванула с места, оставляя за собой лишь клубы рыжей пыли.
— Чего панику разводишь? Покатаемся малость, воздухом деревенским подышим, а потом куда скажешь — туда и отвезём. Всё цивильно, — говорил тот, что сидел рядом, сжимая её запястье так, что кости ныли.
Алена смотрела в запылённое стекло, на мелькающие за окном одинокие деревья. Вдруг в боковом зеркале она заметила ещё одну машину — тёмно-зелёный «Москвич», который, казалось, преследовал их, не отставая ни на шаг. Надежда, острая и болезненная, кольнула её сердце.
— Смотри-ка, хвост прицепился, — пробурчал водитель, глядя в зеркало заднего вида. — Давай, Артём, припугни его.
«Волга» рычаще взвыла мотором, но грунтовая дорога, изрытая колдобинами, не позволяла развить безумную скорость. «Москвич» же, словно призрак, неотступно следовал за ними, и вскоре его сигнал, настойчивый и требовательный, прорезал воздух. Невероятным манёвром зелёная машина обогнала их, резко развернулась поперёк узкой дороги, преградив путь.
Из «Волги» высыпали двое. Один, тот, что звался Артёмом, сжимал в руке увесистый гаечный ключ.
— Эй, ты! Очумел совсем? С дороги живо убирайся, пока цел!
Из «Москвича» вышел мужчина. Он был спокоен, движения его были точны и экономичны. Высокий, с пронзительным взглядом серых глаз, он медленно приблизился.
— Человек в машине едет по своей воле? — его голос был низким, без тени страха.
— Какое твоё дело? Исчезни, пока не поздно.
В этот момент Алена, воспользовавшись суматохой, вырвалась из распахнутой двери и отбежала на несколько шагов.
— Помогите! Я их не знаю! Они силой затащили меня!
Её крик, наконец, обрёл силу. Парни развернулись к незнакомцу, но всё произошло с пугающей быстротой. Казалось, он лишь парировал их неуклюжие выпады, но через мгновение оба лежали на земле, обездвиженные. Незнакомец достал из багажника своего автомобиля крепкую верёвку и ловко связал им руки. Затем подошёл к Алене, которая, дрожа, прислонилась к колесу «Волги».
— Всё кончено. Вы ранены?
— Нет… Спасибо… Моя сумка, там…
Он нашёл её невзрачный саквояж в машине похитителей.
— Вам нужно будет дать показания. Согласны?
— Да, конечно.
Он кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на усталое облегчение.
— Поедем. Не бойтесь, они никуда не денутся.
Дорога до районного отдела милиции прошла в молчании. Алена украдкой смотрела на своего спасителя. Он сосредоточенно вёл машину, и в тишине салона было слышно лишь ровное биение её собственного сердца. В милиции она узнала его имя — Максим.
Весть о том, что Алена выходит замуж, облетела село быстро. Родители встревожились.
— Два месяца знакомства — это не срок, Леночка. Ты так молода, оглядись, — уговаривала мать, Светлана Петровна, разглаживая скатерть на кухонном столе.
Её сестра, Галина, жившая в райцентре, только подлила масла в огонь. Она принесла слухи, которые витали вокруг имени Максима.
— Мой сосед, он в автопарке работает, говорит, что Сазонов — человек сложный. Прямолинейный, с начальством не церемонится. «Контуженый», зовут его некоторые. Со службы вернулся, характер, говорят, испортился.
— Мама, он спас мне жизнь, — тихо сказала Алена.
— Благодарность — это одно, а замужество — совсем другое, — вздохнула Светлана Петровна.
— Я не из благодарности. Он… он хороший. И мне с ним хорошо.
Максим и правда не вписывался в привычные рамки. На работе в автохозяйстве его уважали за золотые руки и не любили за острый язык. Он не мог пройти мимо несправедливости: незаслуженно вычтенная премия, придирки к старику-сторожу, неучтённые сверхурочные — всё это встречало в нём жёсткий, бескомпромиссный отпор. Он вернулся из тех далёких гор два года назад, принёс с собой тишину внутри и рану на ноге, которая ныла к перемене погоды. Девушки заглядывались на него, но он держался особняком, пока в тот сумеречный час на пустынной дороге его путь не пересекся с судьбой голубоглазой незнакомки.
Он влюбился тихо и бесповоротно. Его обычно строгое лицо смягчалось, когда он смотрел на Алену. Он мог предложить ей лишь скромную комнату в общежитии, но она сияла от счастья. Шестнадцать квадратных метров стали для них целой вселенной. Максим перестал вступать в бесплодные споры на работе, вместо этого в перерывах он выходил во двор, садился на лавочку и смотрел в небо, думая о ней.
— Максим, чего задумался? — подсел к нему коллега, Николай, человек лет пятидесяти с добрыми, усталыми глазами. — Опять замначальника премии урежет, слышал?
— Слышал, — ответил Максим, не отрывая взгляда от облака, похожего на корабль. — Будем разбираться, когда приказы подпишут. Вместе.
— Вместе, — кивнул Николай. Он был одним из немногих, кто понимал Максима и ценил его прямоту.
Домой Максим теперь летел на крыльях. Он с наслаждением съедал чуть подгоревшие котлеты, которые готовила Алена, и хвалил их как изысканное блюдо.
— Знаешь, Алёнка, — говорил он, держа её маленькую руку в своей, — как будет здорово, когда нас станет трое. Девочка с твоими глазами…
— Всё будет, Макс. Всё у нас получится, — шептала она, веря в это всем сердцем.
Их счастье было хрупким и оттого ещё более ценным. Порой Алена ловила себя на мысли: а не было ли её решение поспешным? Не замешана ли здесь лишь благодарность? Эти сомнения тихо нашептывала её тётя Галина, которая как-то зашла в гости.
— Пока ребёночка нет, всё проще, — говорила она, исподволь рассматривая обстановку. — Молодая ты, жизнь впереди. Он же теперь, считай, инвалид… Афганский синдром — это навсегда.
— Он не инвалид! — горячо возражала Алена. — И синдрома никакого нет. Он самый настоящий, самый лучший.
Но зёрна сомнения, упавшие в плодородную почву тревоги, порой давали ростки.
Роковой день был ясным и безветренным. В цеху предстояло укрепить прогнившие перила на высоте. Поручили работу молодому сварщику, Дмитрию. Он сделал её спустя рукава, наспех, лишь бы отстали.
— Да нормально всё держится, чего придрались? — бурчал он, когда Николай указал на хлипкое крепление.
Максиму нужно было подняться наверх за инструментом. Он ступил на металлический трап, коснулся рукой перил… И в тишине цеха раздался сухой треск, а затем глухой, страшный звук падения.
Три секунды абсолютной тишины. Потом все бросились к нему. Максим лежал, сжав зубы, чтобы не закричать от боли. Скорая увезла его, а в цеху проверяли сварные швы. Они разошлись от первого прикосновения.
— Я виноват, — повторял Николай, снимая и надевая свою стёганую шапку. — Надо было самому проверить.
Дмитрий же, бледный, оправдывался перед начальством:
— Он сам не посмотрел куда ступает! Я здесь при чём?
Диагноз звучал как приговор: сложный перелом позвоночника, риск паралича, нужна серьёзная операция в областной клинике. Максима привезли домой на время подготовки к госпитализации. Алена превратилась в тень: тихую, заботливую, всегда находящуюся рядом. Она научилась делать уколы, перестилать постель, читать ему вслух, чтобы отвлечь от мрачных мыслей.
Однажды, когда Алена отлучилась в магазин, к Максиму пришла Галина.
— Жалко тебя, мальчик, — начала она без предисловий, садясь на краешек стула. — Жизнь-то только начиналась. Как теперь Аленке-то с тобой быть? Детей нет, одна обуза…
Максим молчал, глядя в потолок. Ком в горле мешал дышать.
— Она из жалости с тобой останется, а потом возненавидит. Ты подумай о ней.
— Уйдите, — тихо, но так, что в комнате будто похолодало, произнёс он.
Когда вернулась Алена, он долго смотрел на неё, на её руки, ловко раскладывавшие продукты по полкам.
— Алёнка… Ты должна быть свободной. Если… если я не встану… Я не хочу быть твоей ношей. Пойми.
Она подошла к кровати, опустилась на колени и прижалась щекой к его ладони.
— Ты — не ноша. Ты — мой муж. И я никуда не уйду. Никогда. Потому что люблю тебя. Только сейчас я это поняла по-настоящему.
В её словах не было ни тени сомнения. И впервые за многие дни в его глазах вспыхнул недолгий, но настоящий свет.
В областном центре Алена остановилась у своей старшей сестры, Надежды. Накануне операции ей стало нехорошо. Сестра, опытная и мудрая, отвела её в поликлинику. И жизнь преподнесла им чудо, нежданное и прекрасное, посреди всеобщей тревоги.
— Вы будете матерью, — сказал врач, и слова эти прозвучали как высшая благодать.
Алена не могла попасть к Максиму перед операцией. Она написала записку, и строгая санитарка, сжалившись, передала её в палату.
Он развернул клочок бумаги. «Макс, родной мой. У нас будет малыш. Я люблю тебя. Люблю честно, навсегда. Твоя Алена».
Он положил листок на грудь, закрыл глаза. Страх отступил, уступив место тихой, всепоглощающей радости. Когда зашёл хирург, Максим встретил его улыбкой.
— Доктор, у меня сегодня два важных события. Операция… и я стану отцом.
Тот, пожилой, видавший виды человек, улыбнулся в ответ и крепко пожал его руку.
— Значит, будем бороться. За вас и за ваше будущее.
Операция прошла успешно. Долгие месяцы реабилитации стали для них временем испытания и невероятной близости. Максим учился ходить заново, преодолевая боль и отчаяние. Алена была его опорой в прямом и переносном смысле. А ещё она носила под сердцем их будущее — мальчика, которого они решили назвать Егором.
Максим не вернулся в автохозяйство. Его золотые руки и ясный ум нашли иное применение: он открыл небольшую частную мастерскую. Дело пошло. К нему потянулись люди, ценящие качество и честность. Николай, вышедший на пенсию, часто заходил поболтать, покачать на коленях маленького Егорку.
Однажды вечером, когда за окном метель застилала мир белым кружевом, Алена уложила сына спать. Максим сидел у окна, наблюдая за падающими хлопьями. Он встал — уже без поддержки, чуть медленнее, чем раньше, но твёрдо — и подошёл к жене, обнял её сзади.
— Помнишь ту остановку? — тихо спросил он.
— Помню. Как же.
— Иногда мне кажется, что я не тебя тогда спас. Это ты спасла меня. От одиночества. От самого себя.
Она повернулась к нему, и в её синих глазах отразился весь свет домашнего уюта.
— Мы спасли друг друга, Макс. И построили этот мир. Наш мир.
За окном кружилась метель, стирая границы между землёй и небом. Но в этой маленькой квартире, где пахло хлебом и молоком, где тихо посапыл во сне ребёнок, было тихо и безмятежно. Они прошли через страх и боль, через сомнения и холодные слова, и вышли к своему берегу — непостижимо прочному, основанному на доверии и той самой, разгаданной наконец любви. И будущее, расстилающееся перед ними, было не предсказуемым маршрутом, а бескрайним, светлым полем, по которому они шли вместе, держась за руки, и каждый шаг, даже самый трудный, был шагом к дому. Их общему, навсегда.
