ДЕВЯНОСТЫЕ. Он скрылся, оставив ей долг и живот. Криминальные авторитеты пришли за расплатой прямо перед родами. Она сбежала в деревню к отцу-алкашу, но там её ждал не батюшка с бутылкой, а новая хозяйка
Девять месяцев тишины и одно имя
Темнело рано, осенний ветер гнал по асфальту жёлтые листья и обрывки газет. Вероника стояла у раскладного столика, за которым Анфиса Петровна торговала дачными яблоками и пучками укропа. Холод пробирался под лёгкое пальто, и девушка машинально прижимала к себе сумку, будто пытаясь найти в ней опору.
– Поздновато ты, милая, собираешься. Готовься уже к новому званию – мама. Или сердце не лежит к такому повороту? – В голосе женщины звучала не просто жалость, а тихая, усталая грусть, словно она видела в этой юной, испуганной фигурке отражение собственной давней печали.
– Теперь уже и не разберу, рада ли, – проговорила Вероника, и слова повисли в воздухе, прозрачные и хрупкие, как первый ледок. Она смотрела куда-то мимо рыночных прилавков, в серую муть надворотного пространства. Анфиса Петровна, недолго думая, сунула ей в руки сверток, туго перевязанный бечёвкой.
– Возьми. Мёд свой, липовый. Силы тебе очень понадобятся.
– Спасибо, но не нужно…
– Нужно! – настаивала женщина, и в её тоне зазвучала материнская, не терпящая возражений твердость. – Когда дарят – не отказываются. Витамины, покой и доброе слово – вот что сейчас главное. – Она помолчала, разравнивая на столе веточки петрушки. – А родится малыш – какие планы? Крыша над головой будет? Заработок?
– Как-нибудь устроюсь, – отозвалась Вероника, и этот ответ был похож на заученную, безнадёжную мантру.
– Устроиться-то можно, да только куда? Одна, с младенцем на руках… Может, домой вернуться стоит? К отцу?
– Нет, – ответ прозвучал резко и бескомпромиссно. – Там меня не ждут. Папа… он теперь другой. После маминого ухода будто подменили человека. Теперь у него своя жизнь, свои заботы.
– Всё равно земля родная – она лечит. Силу от земли черпают, а без сил и шагу не ступить. Подумай об этом, – наставляла её Анфиса Петровна, но Вероника уже кивала на прощание и медленно брела к своему временному пристанищу – комнате в старом, пахнущем сыростью и тлёной надеждой доме.
Год назад она приехала в большой город, держа в руках заветную мечту – поступить в медицинский университет. Мечта оказалась хрупкой, она разбилась о суровые экзаменационные реалии. Студенческого билета не случилось, но и возвращаться в родное село с опущенной головой она не захотела. Устроилась швеёй в маленький цех, затерянный в промзоне, где платили копейки и часто задерживали жалованье. А потом встретила Артёма. Он появился в её жизни как яркая, шумная вспышка – уверенный, с обезоруживающей улыбкой и тёмными, проницательными глазами. «Со мной скучно не будет», – говорил он, и ей хотелось верить.
– Чем ты занимаешься? – осторожно спрашивала она.
– Делами серьёзными. Тебе лучше не вникать. Я тебя одеваю, обуваю, комнату снимаю. Скочу заживём по-королевски, – уклончиво отвечал он.
Она догадывалась о характере его «дел», умоляла найти честную работу. Он же лишь смеялся, целовал её в макушку и обещал, что скоро всё изменится. «Вот накопим стартовый капитал, откроем своё дело. Солидное, настоящее». Говорил о любви, но news о ребёнке принял в штыки. Сначала гнев, потом – ледяное равнодушие. Он растворился из её жизни так же стремительно, как и появился, оставив после себя лишь тяжёлое молчание в захламлённой комнатушке и чувство полной опустошённости. Новые знакомства, новые развлечения увлекли его. Вероника осталась одна с подступающим материнством и последними крохами в кошельке.
Вернувшись в тот вечер, она успела лишь положить в холодильник баночку мёда, как острый спазм сковал тело. Соседка, услышав стон, постучала в дверь, а потом, не дожидаясь ответа, сама вызвала «скорую». В ушах стучало: «Не сейчас, только не сейчас…» Вдруг скрипнула дверь. Облегчённый вздох застрял в горле – на пороге стояли двое незнакомцев, крупных, с бесстрастными лицами.
– Она и есть?
– Та самая, Артёмова. Не знали даже, что он наследника успел оставить, – бросил один из них, оценивающе глянув на её изменившуюся фигуру. – У твоего гражданского мужа долги перед нашими людьми. Раз его нет, платить будешь ты. Правила такие.
– Какие долги? Он мне не муж! И Артёма нет… вы же знаете, его две недели как нет!
– Его нет – ты есть. Будешь отрабатывать. Составим график, будешь исправно вносить платежи.
Они сделали шаг вперёд. В глазах потемнело, пол поплыл под ногами. И в этот миг в коридоре раздались твёрдые шаги, а за ними – спокойный голос: «Здесь вызывали «скорую»?» Вошли медики в белых халатах, а следом – перепуганная соседка. Незнакомцы будто растворились в воздухе. Последнее, что помнила Вероника, – вибрацию двигателя под собой и мигающий свет уличных фонарей за окном автомобиля.
В роддоме она лежала, уставившись в потолок, безучастно выслушав поздравления. Принесли дочку. Вероника взяла крошечный свёрток, развернула уголок одеяла. На неё смотрело сморщенное личико спящего существа. Не было в душе ни умиления, ни радости, лишь огромная, всепоглощающая усталость и один вопрос: «Что дальше?» Подружки из цеха навестили, принесли пачку самодельных распашонок и конвертик с деньгами. Это давало небольшой шанс.
За вещами в комнату она пошла с соседкой, боясь оставаться там одна. Собрала немудрёные пожитки в чемодан, оставила хозяйке деньги за месяц вперёд и, бережно прижав к груди завёрнутую в тёплое одеяльце дочь, вышла на улицу.
– Дочка! Куда же ты? – Навстречу, словно сама судьба, шла Анфиса Петровна с пустой сумкой в руках. – С ребёнком-то на руках, одна… Дочка или сынок?
– Девочка.
– Имя дала?
– Пока нет.
– И куда путь держишь?
– Не знаю…
Женщина внимательно посмотрела на её бледное, исхудавшее лицо.
– Вот что, идём ко мне. Переночуешь, отдохнёшь, а там видно будет. А потом, может, и домой съездишь, к отцу. Не кивай, слушай. Дом он и есть дом. Пусть неладно там было, но стены родные. Побудь у меня, окрепни. Ни копейки с тебя не возьму.
Стыд и благодарность перемешались в душе Вероники. Она согласилась. Неделю она провела в чистой, уютной комнатке Анфисы Петровны, которая не лезла с расспросами, а просто кормила её наваристыми супами и пела тихие колыбельные малышке. А потом купила ей билет на поезд.
– Пиши, как доедешь. И помни – береги себя. Ангел-хранитель не дремлет, – сказала она на прощание на вокзале, крепко обняв её.
В вагоне купе Вероника устроилась у окна. Ребёнок, разбуженный суетой, тихо похныкивал. Напротив разместилась элегантная дама в дорогом костюме.
– Прекрасно, – с нескрываемым раздражением произнесла она. – То верхняя полка, то попутчики с младенцами. Надеюсь, ночь будет тихой, мне завтра важное выступление.
– Она не шумит, – тихо, но чётко ответила Вероника, и в её голосе впервые зазвучала твёрдая, материнская нота защиты. Женщина удивлённо подняла бровь, но больше не беспокоила их.
Ночь прошла в тревожной дремоте. Под утро дама собралась и вышла. Вероника смотрела, как за окном проплывают бескрайние поля, рощи, одинокие домики. Сердце сжималось от тоски. Понятие «родина» стёрлось в её памяти после смерти матери, и теперь возвращение было похоже на прыжок в холодную, незнакомую воду.
На маленькой станции её ждал отец. Он стоял, немного сутулясь, в поношенной куртке, и в руке у него была телеграмма.
– Дочка… Приехала, – пробормотал он, избегая смотреть ей в глаза. – Чужая тётя телеграмму прислала, велела встретить. На мотоцикле не добраться, поломка.
Она узнала аккуратный почерк Анфисы Петровны. Тёплый луч благодарности растопил лёд в душе.
– Я не просила её беспокоить.
– Ладно, здорова будь, – он всё же взглянул на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то давно забытое – беспокойство. – Это кто ж у тебя?
– Дочка.
– Эх… Сама-то ещё дитё несмышлёное, а уже с дитём. – Он покачал головой, но взял её чемодан. И Вероника заметила, что от него не пахнет перегаром, а руки чистые, в трудных мозолях. Это было неожиданно и обнадёживающе.
Они шли по знакомой, ухабистой дороге. Чем ближе был дом, тем сильнее сжимался комок страха в горле. Перед калиткой отец остановился.
– Вероника… Я живу не один. С женщиной. Знакомой тебе.
Калитка отворилась. На пороге стояла Марфа, односельчанка, женщина с тихим, спокойным лицом и внимательными глазами. Она жила одна, вырастила сына, который уехал в город. Её уважали за рассудительность и твёрдый характер.
– Здравствуй, Вероника, – просто сказала она, без суеты и причитаний. – Хоть бы предупредила, мы бы подготовились. – И, словно самое естественное дело на свете, взяла у неё из рук ребёнка.
Дома всё было чистым, пахло свежим хлебом и травами. Её комната осталась нетронутой, как будто время в ней остановилось. Отец, Виктор, развесив куртку, нерешительно подошёл.
– Ну, покажи… внучку значит. Как назвали-то?
– Пока никак.
– Как никак? Имя человеку дают сразу!
– Отец, она же крохотулечка ещё, – мягко остановила его Марфа. – Всё успеется. Садись, поешь дорожные.
За столом царило сдержанное молчание.
– А отец ребёнка… кто? – наконец спросил Виктор.
– Его нет. Отказался. И теперь его совсем нет.
Виктор тяжело вздохнул, но ничего не сказал. Марфа перевела разговор на бытовое: где пелёнки, как кормить.
Позже Вероника узнала, как сошлись её отец и эта женщина. Не от страсти или расчёта, а от тихой, созревшей в одиночестве потребности в спокойствии и понимании. Их сблизили долгие прогулки в лес по грибы да ягоды, где не нужны были слова, где тишина была общим языком. Раиса, шумная подруга отца, осталась в прошлом.
На другой день нагрянули родственники и соседи. Все наперебой советовали имена: модные Анны и Софьи, старинные Ульяны и Аграфены. Вероника молчала. Она всё ещё не чувствовала связи с маленьким существом, всё ещё видела перед собой тупик. «Без неё я была бы свободна», – проносилось в голове, и тут же её охватывал стыд.
Марфа, словно угадывая её мысли, сказала вечером, когда они остались вдвоём:
– Не бойся этого чувства. Все через это проходят. Материнство – оно не сразу приходит, оно вырастает, как цветок из семечка. Вот погоди, она тебе улыбнётся – и всё перевернётся. И имя придёт само, когда сердце будет готово.
Однажды утром, когда первый луч солнца упал на подушку, где спала малышка, Вероника долго смотрела на неё. На это беззащитное, доверчивое существо, которое целиком и полностью зависело от неё. И в душе, где так долго царила пустота, что-то дрогнуло, перевернулось, расправило крылья. Отчаяние, копившееся все эти месяцы, стало потихоньку отступать, уступая место новой, незнакомой и тёплой волне.
– Всё безнадёжно, – прошептала она, но в этих словах уже не было прежней горечи. – Всё было так безнадёжно… А теперь… – Она осторожно коснулась крошечной щеки. – А теперь у меня есть ты. Ты – моя надежда. Надежда. Наденька.
Марфа, стоявшая в дверях, тихо улыбнулась.
– Слышишь, отец? – сказала она вошедшему Виктору. – Имя есть у нашей девочки. Надежда.
– Надежда… – повторил он, и слово это, тёплое и прочное, повисло в воздухе, наполняя комнату светом. – Надюха. Здорово. Значит, отчество у неё – Викторовна. Раз другого нет.
– Всё будет, – уверенно сказала Марфа, глядя на Веронику. – Жизнь – река, она всегда находит путь. Главное – плыть и не бояться. А у нашей Нади теперь есть и имя, и причал.
Через месяц Вероника написала длинное письмо Анфисе Петровне. Рассказала про отца, про Марфу, про то, как назвала дочку. «Я начинаю готовиться к экзаменам в медицинский колледж, – писала она. – Учусь, пока Надя спит. Трудно, но я чувствую, что всё получится. Потому что у меня теперь есть она – моя Надежда. Она даёт мне силы, о которых я и не подозревала. Мы обязательно приедем к вам в гости, когда она подрастёт. Спасибо вам за всё. Пусть ваш Ангел-хранитель не оставляет вас».
Она отложила ручку, подошла к окну. На дворе зима сменялась ранней весной, с крыш звонко капало, и под тонким льдом на лужах уже угадывалась живая вода. Надя тихо посапывала в колыбели. Вероника чувствовала, как в её душе, так долго бывшей холодным, заброшенным кораблём, поднимается якорь. Впереди было открытое море, неспокойное и бескрайнее, но теперь у неё был и компас, и звёзды, и самое главное – тихая, тёплая гавань, имя которой было Надежда. И этого было достаточно, чтобы смело расправить паруса.
