«ХАЧУ БАБУ С ПРИВЕДОМ: Как деревенский шофер нагло и без церемоний положил глаз на училку-одиночку, не спросив, чья у нее дочка, и что из этого вышло, когда сплетни поползли по селу»
Вишнёвый сад
Тихий переулок в старом селе утопал в предвечерней дремотной тишине. Последние лучи солнца цеплялись за резные ставни и вытягивали из пыльной дороги длинные, почти бесплотные тени. На пороге школы замерла женщина с тяжелой сумкой в руке, на мгновение закрыв глаза, вдыхая воздух, пахнущий скошенной травой и нагретой за день землей.
— Позвольте подвезти, Софья Витальевна. Мне как раз в ту сторону. Да и ноша у вас нелегкая. А может, еще и дров вам привезти? Заодно и сложу.
Голос прозвучал сбоку, негромко, слегка смущенно. Она открыла глаза. Рядом с разбитой дорогой стоял грузовик, а в открытой кабине, облокотившись на дверцу, сидел водитель — крепкий, с открытым лицом и внимательным взглядом.
— Неужели, Игнат Семёнович, в ваших краях все ухаживания начинаются с дров и подвозов? — спросила она, и в уголках ее губ дрогнула улыбка.
Мужчина будто бы внутренне передернулся, точно школьник, пойманный на шалости, хотя годы уже оставили на его лице сети мелких морщин от солнца и ветра. — Признаться, да, — проговорил он, глядя на нее прямо и честно. — Других премудростей не знаю. У нас всё просто, по-деревенски. Уж простите, Софья Витальевна.
— Прямолинейно и ясно. Что ж, сумка и правда тяжела. Полагаюсь на вашу доброту.
В кабине пахло бензином, кожей и сухой полынью, случайно занесенной с поля. На чистом, вытертом до блеска стекле висела маленькая веточка бессмертника. Он заметил ее взгляд и, уже машинально, провел по приборной панели ладонью, смахивая невидимую пылинку.
— Сложно, наверное, с детьми? С ними ведь всякое бывает.
— Всякое, — легко согласилась она. — Но это мой путь. И он мне по душе.
— Хороший путь, Соня. Уж прости, что на «ты»… Чувствую, будто знакомы сто лет. И по годам мы с тобой ровесники, небось.
Она лишь кивнула, и это молчаливое согласие наполнило кабину теплым, почти осязаемым спокойствием.
У калитки покосившегося, но уютного домика с резным крылечком их ждала девочка лет двенадцати. Ее широко распахнутые глаза с любопытством рассматривали неожиданный экипаж.
— Ну что, юная хозяйка, встречай маму, — весело бросил Игнат, легко взваливая сумку на плечо. Из кармана своей потертой куртки он каким-то волшебством извлек плитку шоколада и протянул ее светловолосой девочке. — На, Аленка, подкрепись.
— Спасибо, дядя Игнат!
— Ого, да ты меня знаешь?
— Кто ж вас не знает! Вы тете Маше из-за реки печку чинили, а дяде Мише забор ставили. Все говорят, Игнат Воронов — первый помощник на селе.
— Разболтали меня соседи, — смущенно пробормотал он, и краснота медленно поползла от ворота рубахи к щекам.
Софья встала на крыльце, обняв дочь за плечи. — Прости, не приглашаю сегодня. Но в другой раз — обязательно. Заходи на чай, если захочешь.
— Захочу, — сказал он твердо и просто, как констатируя неоспоримый факт. — Буду ждать. А если что нужно — знаешь, где искать. У конторы, спроси диспетчера.
Она долго смотрела вслед удаляющемуся грузовику, пока он не скрылся за поворотом, где дорогу перебегали первые вечерние тени. Аленка прильнула к ней, запрокинув голову.
— Мама, а ты за него выйдешь?
— С чего ты взяла?
— Он же так старается, — с серьезностью маленькой женщины заметила девочка, откидывая со лба прядь волос точь-в-точь как мать. — И смотрит на тебя как-то особенно. Это неспроста.
Софья рассмеялась, звонко и легко, и наклонилась, чтобы поцеловать дочь в макушку. — Фантазерка ты моя. Пойдем, надо ужин готовить.
Они переехали сюда пять лет назад, спасаясь от городского шума и серости. Здесь, среди бескрайних полей и тихих перелесков, Аленка, родившаяся слабеньким, болезненным ребенком, расцвела. Щеки порозовели от свежего ветра, глаза заблестели озорным огоньком. Они пили парное молоко, ели овощи с собственного огорода, и болезнь отступила, словно и не было ее никогда.
А полгода назад в их размеренную жизнь осторожно, но настойчиво начал входить Игнат Воронов. Случайные встречи у магазина, предложение помочь, застенчивые разговоры у калитки. И сейчас Софья ловила себя на мысли, что ждет этих встреч. Что ее сердце, закованное в броню осторожности после неудачного брака, начало потихоньку оттаивать. Она уже подумывала, как бы изящно пригласить его в гости, когда жизнь внезапно и резко переменила курс.
— Софья, опомнись! Что случилось? Почему вдруг увольнение? И накануне учебного года! — Завуч, Валентина Ильинична, вертела в руках заявление, глядя на молодую учительницу с немым укором.
— Мне необходимо уехать. Срочно.
— Но почему? Объясни! Может, кто-то обидел? Конфликт?
— Нет, все хорошо. Просто… так будет лучше для нас с Аленкой.
— Лучше? Да у тебя здесь все налажено! Тебя любят дети, уважают коллеги, село приняло как родную! Что за внезапные капризы?
Разговор затянулся до самого вечера. Знойный июльский день уступил место ласковым сумеркам, наполненным стрекотом кузнечиков.
— Я бы поступила иначе, — с грустью произнесла Валентина Ильинична. — Но вижу, тебя не переубедить. Директор, конечно, вскипит…
— Простите меня. Я не могу рисковать. Уехать — единственный верный путь.
— Да я не сержусь, я жалею. Нам будет тебя не хватать. — Она взглянула на бумагу. — Если передумаешь — двери всегда открыты.
Они уехали в тихий провинциальный городок как раз в ту неделю, когда Игнат был в дальнем рейсе. «Так лучше, — думала Софья, глядя в окно автобуса на мелькающие перелески. — Не нужно лишних слов, неокрепших надежд, ненужной боли».
— Аленка, тут у них прекрасный дворец культуры, кружки на любой вкус. Хочешь, запишемся на танцы?
— Можно и на танцы, — без энтузиазма согласилась девочка. — Но я буду скучать. По нашему классу, по речке, по старой яблоне во дворе…
— Милая, здесь тоже есть река, и парк чудесный.
— Я знаю, — тихо проговорила Аленка, пока Софья в который раз перебирала бумаги в коробке. Голос дочери прозвучал так неестественно и взросло, что у матери похолодело внутри.
— Что ты знаешь?
— Ты ищешь документы. Они там. — Девочка кивнула на ряд потрепанных книг на полке.
Сердце Софьи упало. Она с ужасом смотрела на старые переплеты. За несколько секунд перед ее внутренним взором пронеслась целая жизнь: годы безуспешных надежд, решение об усыновлении, крохотная девочка в приемном отделении, ставшая целым миром. Потом развод, новая семья бывшего мужа, его собственные дети… И ее бегство сюда, в деревню, подальше от чужих взглядов, чтобы вырастить свою дочь в тишине и покое.
И все было бы хорошо, если бы не шепоток, донесшийся однажды с лавочки у колодца: «Аленка-то, говорят, не родная ей…» Этот шепоток грозил превратиться в наводнение, смыть хрупкое счастье, наполнить жизнь ребенка болью и вопросами. Она сбежала, чтобы защитить дочь. Хотела все рассказать позже, когда та станет старше. А теперь…
Софья дрожащими руками разобрала стопку книг. Там, завернутое в полиэтилен, лежало свидетельство об усыновлении. Девочка сидела, опустив голову, и молчала. С первого дня в городе Софья заметила перемену: Аленка замкнулась, перестала смеяться, даже слово «мама» звучало реже и как-то нерешительно.
И сейчас Софья с ужасом осознала: дочь все знает. Знает давно. Какой же тогда смысл был в этом бегстве? Она пыталась оградить ее от чужих языков, а рану нанесло молчание самое близкого человека.
Она прижала бумагу к груди, этот хрупкий юридический документ, дававший ей право называться матерью. А потом отложила его в сторону. Нет, не бумага дает это право. Она подошла к Аленке, опустилась перед ней на колени и обняла, вложив в это объятие всю свою тревожную, безграничную любовь.
— Я расскажу тебе все. Покажу все. Только верь мне. Всегда верь.
— Куда мы едем? — Аленка смотрела в окно трамвая.
— Сейчас увидишь. Еще две остановки.
Вот это, доченька, роддом. Здесь ты появилась на свет. — Девочка внимательно разглядывала неказистое здание из силикатного кирпича.
— Прямо здесь?
— Именно здесь. Ты была такая маленькая, но такая сильная. За тобой ухаживали особо, и я каждый день приходила сюда, стояла под этими окнами. Я почему-то точно знала, что ты моя. Что я стану твоей мамой.
— А та… первая?
— Я ее не видела, солнышко. Не знаю о ней ничего. Знаю только, что ты — моя дочь. И мне кажется, что это я тебя родила. Кажется до сих пор.
Слезы текли по ее лицу, не спрашивая разрешения. Она отвернулась, чтобы вытереть их. Маленькая теплая ладонь легла на ее руку.
— Мама, не плачь. Пожалуйста.
И тогда она обернулась и обняла девочку так крепко, как обнимала в тот самый первый день, когда впервые взяла на руки этот легкий, хрупкий комочек жизни.
— Мам, поедем домой.
— Поедем, — выдохнула Софья, улыбаясь сквозь слезы. — Я же обещала тебе яблочный пирог испечь.
— Валентина Ильинична, будьте другом, скажите адрес!
— Воронов, это как ты со своей классной руководительницей разговариваешь? «Будь другом»?
— Не в том дело! Вы единственная, кто знает, куда они уехали!
— Допустим, знаю. Но чужие секреты не выдам.
— Да какой там секрет! Я люблю ее, понимаете? Люблю! И не понимаю, почему она сбежала, не сказав ни слова. Если я виноват — скажите, я мигом исправлю!
— Игнат, если она так решила, значит, были причины. Оставь.
— Не оставлю! Она может быть… моей судьбой. А вы не хотите помочь. Дайте хотя бы адрес, а там уж она сама решит, говорить со мной или нет.
Он был когда-то ее учеником, и она помнила его упрямую честность и доброе сердце, которому так не везло в личной жизни.
— Ладно, Игнат. Знаю я, где она. В городе. Может, я и нарушаю обещание, но… встреча вам нужна.
Август медленно золотил листву, а по утрам уже стелился легкий туман, предвестник осени. В тихом дворике общежития, на скрипучих качелях, раскачивалась девочка, закинув голову и глядя в высокое, бесконечно голубое небо.
— Здравствуй, Аленка. Скрипят качели-то, совсем. Надо маслом смазать.
Девочка вздрогнула и, узнав гостя, широко улыбнулась. — Дядя Игнат! Вы как нас нашли?
— Искал. Вот и нашел. — Он присел на соседнюю скамейку. — Мама дома?
— Нет, в магазин ушла. А у нас на речке еще купаются?
— Вода холодная уже. Зато рыбаки сидят, плотву ловят.
Софья подошла бесшумно, узнав его еще издали по широкой спине и неторопливой позе.
— Игнат Семёнович… Догадываюсь, кто вам помог. Неужели Валентина Ильинична?
— Не сердитесь на нее. Она только адрес дала, и то после долгих уговоров. А чай-то вы мне так и не предложили. Обещали же.
Комната была маленькой, но очень опрятной. На подоконнике стояла банка с полевыми цветами.
— А ваш домик в селе все еще пустует, — осторожно заметил Игнат. — Совхоз его новому учителю не отдал. Не нашли пока…
— Игнат, не надо, — мягко остановила его Софья. — Мы переехали. Все решено. Аленка уже в новую школу записана, в танцевальный кружок ходит.
— А у нас в клубе, между прочим, ремонт заканчивают. И хореограф новый будет. Так что и мы не отстаем, — сказал он, наблюдая, как она ловко чистит картошку. Достал из сумки коробку конфет и пакет с пряниками. — Это вам к чаю.
За столом он был немногословен, но внимателен. Когда Аленка убежала в магазин за сметаной, на которую он дал ей щедро денег, в комнате воцарилась тишина.
— Слушай, Игнат. Ты ни в чем не виноват. Я тебе благодарна. Мой отъезд… это мое личное. Не связанное с тобой.
Он сложил руки на столе, как когда-то за школьной партой, и долго молчал.
— Везу я на днях тетку Клавдию, Семенову. Она у нас, знаешь, все ведает. Так она, между делом, обмолвилась… насчет Аленки. Что, мол, не родная она тебе. Прости, что говорю. Я не поверил. Вы же две капли воды. И характер у нее твой. Но сейчас, глядя на тебя здесь, подумал: а не из-за этих разговоров ли ты сбежала?
— Аленка — моя дочь! — голос ее задрожал. — А что люди болтают…
— Так я о том же! Людям что не дай — все пересуживают. А мы-то с тобой живем! Неужели из-за чужих слов ломать свою судьбу?
— Я не боюсь сплетен. Я боюсь, что они ранят ее.
— Да никто не посмеет! Пока я жив, ни одно обидное слово до нее не долетит. — Он взял ее руку в свои большие, трудовые руки. — Посмотри на меня, Соня. Разве я стал бы искать тебя за тридевять земель, если бы ты была мне безразлична? Выходи за меня. Родная, неродная — для меня Аленка уже наша дочка. Моя.
В этот момент хлопнула дверь, и в комнату ворвалась Аленка с перекошенным от тяжести пакетом.
— Смотрите, сколько мороженого! На все деньги!
— Ого, договор есть договор, — улыбнулся Игнат, подмигнув девочке. — Но мама права: сразу все нельзя. Выбирай одно, остальное — в холодильник, на завтра.
— Тогда и вы со мной! — настаивала Аленка, раздавая эскимо.
— Ладно уж, — сдалась Софья, и в глазах ее появился давно забытый блеск. — Но сначала обед. Картошка с грибами и салат. А потом — и чай, и мороженое.
— Подчиняюсь, — с комической серьезностью сказал Игнат, и Аленка рассмеялась.
К началу сентября они вернулись. Их встречало село, одетое в золото и багрянец. Валентина Ильинична, обнимая Софью, шептала: «Прости, что адрес выдала. Сердце подсказало, что нельзя вам друг без друга».
— Да я и не сержусь. Спасибо, что снова взяли.
— Как же не взять! Только вот в следующий раз отпущу лишь в декрет!
Софья потупила взгляд, и на лице ее промелькнула тень.
— Ой, прости, болтушка я старая, не подумала…
— Ничего, — тихо ответила она. — Вы не могли знать.
Свадьбу сыграли тихую, домашнюю. А весной, когда зацвел их вишневый сад, случилось чудо, в которое Софья уже почти не верила. На свет появился крепкий, громкоголосый мальчуган.
— Вот, дочка, встречай братишку. Маленький, как ты когда-то.
— Он такой крошечный! Можно я подержу? Смотри, мам, он улыбается!
— Ему всего два часа от роду, разве может он улыбаться?
— Точно улыбается, — не отрывая глаз от сына, сказал Игнат. — Тебе, сестренка. Повезло ему — есть у него своя хранительница, почти вторая мама.
— Я тебе весь мир покажу, — шептала Аленка, осторожно качая брата на руках. — И речку нашу, и тот переулок, где папа впервые нас с мамой подвозил…
Они сидели втроем на широкой деревенской кровати, залитой мягким весенним солнцем. За окном шелестел, рассказывая свою вечную историю, оживший вишневый сад. И в этом шелесте, в тепле маленьких рук, в спокойном дыхании спящего младенца была та самая полнота и тихая, прочная радость, которую называют счастьем. Простым, как летний дождь, и бесконечным, как небо над родным домом.
