После восьми лет работы няня ушла из семьи. Вскоре после этого родители, убираясь в комнате ребёнка, нашли под кроватью коробку, полную её записок
Сад, который ждал
Жестяную шкатулку я обнаружила совершенно неожиданно.
Три недели без Вероники Ильиничны — и наш дом, казалось, затаил дыхание, замер в тишине, слишком гулкой и просторной. Артём после уроков уходил в свою комнату, я возвращалась из мастерской с наступлением сумерек, Лев — ещё позже. Мы ужинали, не поднимая глаз от тарелок, погружённые в молчание или в мерцающие экраны. Раньше Вероника встречала меня на пороге, шептала, что Артюша пообедал, позанимался, немного грустил, но они читали сказку про звёздных мореплавателей. Теперь меня встречали лишь тени в пустых коридорах.
В один из таких тихих вечеров я решила навести порядок в комнате сына. Впервые за многие месяцы. Пыль, разложенные книги, распахнутые настежь створки в сад. Артём гостил у тёти, и я могла без помех заглянуть в дальний угол, под старый дубовый стол, где обычно скапливались сокровища детства.
Там она и покоилась.
Небольшая, овальная, с потертой эмалью цвета увядшей лаванды и едва заметным позолоченным ободком. Я собиралась передвинуть её вместе со стопкой чертежей и коллекцией речных камней, но крышечка отскочила, обнажив содержимое. Бумаги. Множество бумажных листков, сложенных аккуратно, некоторые — в виде маленьких лодочек, словно готовых к дальнему плаванию. Десятки, если не сотни, посланий.
Я опустилась на ковёр, не обращая внимания на пыль, и извлекла первое.
— Артюша, сегодня ты долго смотрел в окно на улетающих журавлей. Грустил, что лето кончилось. Но осень — это не конец, а лишь перелистывание страницы. Давай завтра соберём гербарий из кленовых листьев. Самых ярких. У тебя получится. Я знаю. Твоя Вероника.
Почерк был удивительно ровным, будто выведенным тонким пером, с лёгким изящным наклоном. Почерк человека, проведшего жизнь среди книжных страниц. Архивариус. Так оно и было.
Я потянулась за следующим.
— Артюша, ты сегодня сам, без подсказки, починил скворечник. Молоток слушался тебя, как волшебная палочка. Запомни этот звук — стук созидания. Он будет сопровождать тебя всегда, когда ты будешь что-то создавать своими руками. Ты сможешь.
И ещё.
— Артюша, тот высокий мальчик сегодня не взял тебя в свою игру. Ты чувствовал себя чужим. Но иногда одиночество — это просто тихая пристань, где корабль набирается сил перед большим voyage. Не спеши покидать её. Ты нужен самому себе. И ты — достаточен.
Пальцы мои задрожали. Я перебирала хрупкие листки один за другим. Их было не счесть. Годы жизни моего мальчика, уместившиеся в лавандовой шкатулке.
Долгие годы.
И ни единого слова от меня.
Вероника Ильинична вошла в нашу жизнь в разгар буйной, пахучей сирени, в конце весны две тысячи семнадцатого.
Артёму едва минуло четыре, мне — тридцать два, и я только-только одержала победу в конкурсе на проект городской библиотеки. Архитектор, чьё имя начали упоминать в профессиональных кругах. На практике это означало бесконечные чертежи, ночные бдения над макетами, разъезды по стройплощадкам. Лев пропадал в своей лаборатории. Нам был необходим кто-то, кому можно доверить самое драгоценное.
Контора прислала несколько кандидатур. Одни были слишком суетливы, другие — холодны и отстранённы. А потом в дверь постучалась она.
Ей, вероятно, перевалило за пятьдесят — я никогда не осмеливалась спросить прямо. Невысокая, с седыми волосами, убранными в тугую, изящную шишку, с голосом, напоминавшим шёпот страниц в древнем фолианте. Она говорила обдуманно, будто каждое слово предварительно взвешивала на невидимых весах. Двигалась плавно, бесшумно, как тень от облака.
— Вероника Ильинична Леонтьева. Проработала в архиве почти четыре десятка лет. Теперь на заслуженном отдыхе. Своих детей не имела.
Последнюю фразу она произнесла без тени сожаления, как простую констатацию. Я тогда не стала допытываться. Меня больше волновали её рекомендации, безупречная репутация и готовность посвящать нам свои дни.
Артём в тот момент спрятался за складками моей юбки. Четыре года, вечно цепляющийся за подол, робкий перед незнакомцами. Вероника мягко опустилась на колени, оказавшись с ним на одном уровне, и произнесла:
— Здравствуй, капитане. Я — Вероника. А ты, должно быть, Артём-мореход?
Он кивнул, приоткрыв рот.
— Артём — имя сильное. Означает «невредимый», «целый». Такой, кто проходит через любые бури и остаётся самим собой. Мне кажется, ты именно такой.
Артём отпустил ткань и сделал шаг в её сторону. Вот так просто, безоглядно.
Я приняла её в тот же час.
Записки лежали передо мной, подобные опавшим лепесткам. Я пыталась расположить их в хронологическом порядке — по смыслу, по выцветанию чернил, по деталям, упомянутым в тексте.
Первые были краткими, тёплыми. «Артюша, ты был сегодня храбрым». «Артюша, как красиво ты нарисовал это солнце». «Артюша, ночь — это не повод для страха, а время, когда звёзды зажигают свои фонарики».
Потем они становились глубже. Напоминали философские притчи. Маленькие уроки мироздания.
— Если путь заслонила туманная пелена — остановись. Присядь на корточки и рассмотри букашку у своих ног. Мир откроет свои тайны тому, кто умеет ждать.
— Не соревнуйся с ветром в скорости. Иди в своём ритме. Твой путь уникален, как узор на крыльях бабочки.
— Признать свою оплошность — не поражение. Поражение — это наглухо закрыть дверь и делать вид, что за ней пустота.
Я читала без остановки. Лёгкий, едва уловимый аромат лаванды и старой бумаги витал в воздухе. Вероника собирала лаванду у себя в саду и всегда клала засушенную веточку в карман. Я приходила, видела на столе вазу с этими фиолетовыми колосками, вдыхала их горьковатый запах, бормотала «как мило» и скрывалась в своей мастерской.
Артём пил с ней чай с лавандовым мёдом. В беседке, увитой диким виноградом. Наедине.
А я была в мастерской. За толстой дубовой дверью.
На одном из листков, в самом низу, был набросок. Мальчик. Не Артём — другой. С озорными вихрами и в рубашке в горошек. Набросок был сделан неуверенной рукой, явно с натуры. Рядом стояло: «Арсений».
Я перевернула хрупкий листок.
— Артюша, я расскажу тебе об одном мальчике. Его звали Арсений, и он обожал звёзды. Мечтал когда-нибудь дотронуться до Луны. Не успел. Но звёзды, знаешь ли, не гаснут. Они продолжают светить для тех, кто смотрит на небо. Может, однажды ты построишь корабль, что долетит до самых дальних созвездий — и за себя, и за него.
Мальчика?
Я вгляделась снова. В детские каракули, выводившие имя «Арсений». Это был не почерк Вероники — её аккуратные буквы я уже узнавала безошибочно. Это писал ребёнок.
В уголке, крошечными цифрами: «Рис. А., 1996».
Тысяча девятьсот девяносто шестой.
Тридцать лет назад.
— Мама, ты отыскала мою шкатулку.
Артём стоял на пороге. Я не слышала его возвращения. Он смотрел на разложенные на полу послания, и выражение его лица было нечитаемым. Тревога? Сожаление? Или тихое спокойствие?
— Артём…
— Это был наш с Вероникой секретный сад, — промолвил он. — Был.
Он переступил порог, присел рядом со мной на ковёр. Взял одну из записок, развернул, пробежал глазами по строчкам. Уголки его губ дрогнули.
— Это когда я сломал дедушкину лупу. Думал, мир рухнул. Вероника сказала — вещи служат нам, а не мы им. И что теперь у нас есть новый повод смастерить что-то вместе. Она написала мне это. Чтобы я не тужил.
Он бережно положил листок обратно.
— Она всегда так делала. Когда на душе было пасмурно. Или когда случалось что-то по-настоящему важное. Подкладывала записку в учебник или в карман куртки. Я находил и читал. И облака рассеивались.
— Все эти годы?
— С самого первого дня.
Я не находила слов. Что можно было сказать?
— Мам, ты не сердись, хорошо? Это не было предательством. Просто… ты часто летала в своих чертежах. А Вероника — всегда была здесь, на земле. В нашем саду.
Он сказал это без тени укора. Констатация. От этого в груди сжалось что-то острое и тяжёлое.
— Артём, а кто такой Арсений?
Он лишь пожал плечами.
— Не знаю. Вероника иногда о нём вспоминала. Говорила — мой старинный друг. Я полагал, это её одноклассник или сосед по дому.
Набросок. 1996 год. Детская рука.
Вероника в девяносто шестом была уже взрослой. Её точный возраст оставался для меня загадкой, но ребёнком она быть не могла.
Значит, рисовал кто-то другой.
Я набрала её номер поздним вечером.
Вероника переехала к младшей сестре в станицу на Кубани — так она объяснила свой внезапный отъезд. «Пора дать отдых душе и рукам», — сказала она тогда с улыбкой. Я не стала расспрашивать. Выписала щедрый расчёт, обняла на прощание, прошептала «спасибо». И всё.
Её контакты сохранились в телефоне. Я долго вглядывалась в светящийся экран, прежде чем коснуться иконки вызова.
Два гудка. Три.
— Маргарита Витальевна, — голос Вероники звучал так же, как всегда: тихо, размеренно, с лёгкой, приятной хрипотцой. — Я ждала вашего звонка.
— Ждали?
— Вы отыскали шкатулку. Не так ли?
Я сглотнула комок в горле.
— Да.
Тишина. Где-то на том конце провода стрекотали цикады.
— Вероника Ильинична… прошу вас, скажите — кто такой Арсений?
Молчание затянулось. Настолько, что я уже решила, будто связь прервалась.
— Мой сыночек, — наконец прозвучал ответ. — Арсений был моим сыном.
Я опустилась на стул. Ноги внезапно подкосились.
— Но вы говорили…
— Теперь его нет. Он уплыл в своё последнее плавание, когда ему было семь. Тридцать лет назад.
Семь лет.
Я посмотрела на записку с рисунком, зажатым в ладони. «Рис. А., 1996». За год до…
— Как? — вырвалось у меня, хотя, возможно, у меня не было права спрашивать.
— Лодка перевернулась. Мы катались на озере. Он потянулся за упавшим в воду деревянным корабликом… Я не успела…
Голос её не дрогнул. Так говорят о боли, которая со временем превратилась в тихую, привычную песню печали. Больно, но можно дышать. Если не ворошить глубину.
— Вероника Ильинична…
— Я не сказала вам тогда, потому что это не имело отношения к моим обязанностям. Вам требовалась помощница. Я могла быть хорошей помощницей.
— Вы были самой лучшей.
— Я была недостаточно хорошей матерью. Не успела передать ему и малой доли того, что знала. Семь лет — это лишь мгновение.
Стрекот цикад на том конце усилился — сгущались сумерки.
— Записки… — начала я. — Вы писали их Артёму, но… они предназначались Арсению?
— Нет, — ответ был твёрдым. — Они были для Артёма. Но я вкладывала в них слова, которые застряли у меня в горле тридцать лет назад. Понимаете?
Я понимала. Всё до последней капли.
Я провела ночь без сна.
Лежала, глядя в темноту, и думала о Веронике Ильиничне. О том, как она приходила к нам каждый божий день — год за годом, без выходных, почти без отлучек. Как она сажала с Артёмом душистый горошек, читала ему под старым клёном книги о путешественниках, учила различать созвездия. Как она писала эти записки — сотни их — и вкладывала в каждую крупицу души, которую смерть когда-то не позволила отдать собственному ребёнку.
Она не смогла сказать это своему мальчику.
Она говорила моему.
А я в это время сидела в мастерской за дубовой дверью и чертила линии будущих зданий, которые, возможно, переживут нас всех.
Лев перевернулся, его дыхание было ровным и глубоким. Я смотрела на узор из лунного света на потолке.
Ближе к сорока. Признанный архитектор. Просторный дом с садом. Уважение коллег. Путешествия. Всё, о чём грезила когда-то.
И четырнадцатилетний сын, который все эти годы хранил послания от другой женщины в жестяной шкатулке. Потому что от меня посланий не было.
Ни единого.
На рассвете я снова открыла лавандовую шкатулку.
Артём ушёл в лицей, Лев — в институт. Я отменила все встречи. Впервые за многие годы.
Перечитала каждую строчку. Расположила в том порядке, в каком, как мне казалось, они появлялись на свет. Первая — май две тысячи семнадцатого, когда Артёму было четыре. Последняя — февраль две тысячи двадцать седьмого, за несколько дней до её отъезда.
— Артюша, тебе скоро четырнадцать. Ты уже не мальчик, но ещё и не мужчина. Ты — мост между мирами. Впереди у тебя целая вселенная возможностей. Желаю тебе отыскать свою собственную, неповторимую орбиту. Ты справишься. Ты всегда находил путь. Я в тебя верю.
Последнее её послание ему. Я перечитывала его снова и снова. И только потом заметила, что на самом дне, под всем этим бумажным слоем, лежит ещё один лист. Сложенный не так, как остальные — не в лодочку, а аккуратным конвертиком. И почерк был иным — более крупным, будто выводимым с особой, почти торжественной тщательностью.
Я развернула его.
— Дорогая Маргарита Витальевна.
Если этот листок оказался в ваших руках, значит, сад открыл вам одну из своих самых сокровенных тайн. Я надеялась, что так и будет. И рада этому.
Я не стану извиняться за эти записки. Они были нужны Артёму. И были необходимы мне. Ему — чтобы чувствовать незримую руку на плече. Мне — чтобы наконец отпустить слова, которые три десятилетия томились в безмолвии.
Вы — прекрасная мать. Просто ваш взгляд был часто устремлён ввысь, к звёздам. Я не виню вас — я была такой же. Сидела над архивами, пока Арсений засыпал один в своей комнатке. Откладывала «на потом» долгие прогулки, смех, глупые истории. «Потом» не наступило.
У вас оно ещё есть. Артём рядом. Он растёт, но его корабль ещё не уплыл из родной гавани. Он всё ещё ждёт ваих сигнальных огней. Не дайте ему уйти в туман без них.
Я вложила в него всё, что не успела посеять в душе своего сына. Теперь ваша очередь взращивать этот сад.
Ты справишься. Я в тебя верю.
Вероника.
Я сидела на полу в комнате, залитой утренним солнцем, и плакала. Тихими, бесшумными слезами, от которых становится легче.
Не от жалости к себе. От безмерной, щемящей благодарности. И от стыда, очищающего, как гроза. И от чего-то ещё — огромного и невыразимого.
Шестьдесят с лишним лет. Тридцать из них — с пустотой внутри. Десять лет — с чужим, но таким родным мальчиком. И ни единой жалобы, ни намёка на упрёк. Только эти листки. Сотни листков, пахнущих лавандой и звёздной пылью.
— Ты справишься.
Я повторяла эту фразу шёпотом, пока буквы не поплыли перед глазами.
Вероника вписывала её для Артёма. Снова и снова. Когда он падал, когда терялся, когда сомневался в своих силах. Три простых слова, которые она не успела сказать своему сыну.
Теперь она сказала их мне.
В тот вечер я накрыла ужин сама.
Артём, войдя в столовую, замер у двери.
— Мама? Ты… это сама?
— Пытаюсь вернуться с орбиты на землю, — попробовала пошутить я.
Он подошёл, заглянул в горшок.
— Это что?
— Должен быть овощной рагу. По рецепту из старой поваренной книги.
Он улыбнулся. Первая по-настоящему лёгкая улыбка за все эти недели.
— У Вероники Ильиничны получался волшебным.
— У Вероники Ильиничны было волшебство в самых обычных вещах. Но теперь она подарила часть его нам. Нам осталось лишь научиться им пользоваться.
Он помолчал. Сел напротив. Его взгляд упал на лавандовую шкатулку, стоявшую теперь в центре стола.
— Ты выставила её на видное место.
— Это теперь наш семейный компас, — сказала я. — И карта сокровищ одновременно.
Он кивнул, серьёзный.
— Артём, мне нужно тебе кое-что сказать.
Он отложил вилку, приготовился слушать.
— Я прочла все записки. И ту, что была адресована мне.
— Я догадывался, что она там есть, — тихо сказал он.
— Я не знала… о Арсении.
— Я тоже. Для меня он был просто героем из её сказок.
Я протянула руку через стол. Он, после мгновения колебания, положил свою ладонь на мою.
— Я пропустила так много. Целые галактики моментов. Я была физически рядом, но мои мысли витали где-то далеко. Вероника была здесь. А я — в своей башне из слоновой кости и чертёжной бумаги.
Он слушал, не перебивая. Вертел в другой руке засушенную веточку лаванды — привычка, оставшаяся от неё.
— Я хочу это изменить. Не уверена, что смогу писать такие же мудрые записки. Или готовить волшебное рагу. Но я готова учиться. У тебя. У жизни. У нашей памяти о ней.
— Мама…
— Дай мне договорить. Я буду писать тебе. Пусть даже это будут просто глупые рисунки на салфетках. Буду чаще спускаться в сад. Буду слушать, как ты рассказываешь о своих звёздах. И мы обязательно построим тот корабль. Тот, что долетит до Луны. Для тебя. И для него.
Он молчал. Потом встал, обошёл стол и обнял меня. Крепко, по-взрослому. Так, как не обнимал уже очень-очень давно.
— Мам.
— Да, мой мореход?
— Твоё рагу, кажется, немного поторопилось стать угольком для звездолёта.
Я рассмеялась. И он тоже.
На следующий день я снова позвонила Веронике.
— Вероника Ильинична, я прочла ваше письмо. То, последнее.
На том конце воцарилась тишина, полная невысказанного.
— Спасибо вам, — проговорила я, и голос мой дрогнул. — За Артёма. За ваш невидимый сад, который вы десять лет растили в его душе. За то, что поделились со мной вашим светом, когда мои собственные фонарики почти погасли.
— Это мне следует благодарить вас, Маргарита Витальевна, — её голос прозвучал неожиданно тепло. — Вы позволили мне… завершить круг. Поняли?
Я поняла.
Десять лет она заканчивала разговор с сыном. Писала ему через моего мальчика. Отдавала по крупице всё, что у неё осталось. Отпускала — медленно, с любовью, листок за листком.
— Как вам там, на юге?
— Тихо. Солнечно. Сестра всё в хлопотах, у неё яблоневый сад. Внуки носятся, как ураган, но их смех — лучшее лекарство.
— Можно… можно я буду иногда вам звонить? Делиться нашими новостями?
— Буду ждать ваших вестей. И звёздных отчётов.
Она помолчала.
— Как Артюша?
— Скучает по вашим лавандовым пряникам. Мы вчера пробовали повторить. Получились больше похожи на астероиды.
Вероника рассмеялась — тихим, хрипловатым, таким родным смехом.
— Секрет в терпении. И в том, чтобы замешивать тесто не руками, а сердцем.
— Сердцем?
— Именно. Это единственный инструмент, который никогда не подводит, если им пользоваться.
Я записала её слова. На красивом листе бумаги с водяными знаками, тем самым, что берегу для самых важных проектов.
Потом положила этот лист в лавандовую шкатулку.
Прошло время.
Я пересмотрела свой график. Делегировала часть проектов. Теперь я заканчивала работу, когда солнце ещё было высоко. Лев сначала удивлялся, потом стал приноравливаться, возвращаться раньше. В доме снова зазвучали голоса, музыка, иногда даже споры — живые, негромкие.
Рагу у меня стало получаться съедобным. Пряники всё ещё были далеки от идеала. Но Артём однажды сказал, что в них есть «наш особый привкус». Я счла это высшей похвалой.
Записки я писала каждый день.
Сначала выходило коряво, неестественно. «Артём, не забудь зонт». Банально. Но я не останавливалась. И постепенно слова стали находить меня сами.
— Артём, сегодня я видела, как ты помогал нести сумки нашей старой соседке. Ты нёс не просто тяжесть, ты нёс доброту. Я горжусь тобой.
— Артём, ты переживал из-за тройки по физике. Но знаешь, даже Ньютону яблоко упало на голову не с первой попытки. Падения — часть пути вверх.
— Артём, сегодня мне было грустно. И ты, ничего не спрашивая, поставил мне чай. С веточкой лаванды. Спасибо.
Я знала, что он читает их. Находила то аккуратно сложенными на полке, то прикреплёнными магнитом к холодильнику. Он не выбрасывал ни одной. Это было главное.
А я, выводя каждую строчку, думала о Веронике.
О том, как десять лет она совершала этот же самый, тихий подвиг. Только не для своего сына.
Для моего.
Летом мы отправились на море.
Втроём — я, Лев, Артём и лавандовая шкатулка. Артём настоял: «Она должна видеть горизонт».
— Вероника говорила, — пояснил он, — что мечты, как семена, могут долго спать. Но если их посадить в память сердца, они однажды прорастут.
Море было необъятным. Изумрудно-синим, дышащим, бескрайним. Мы стояли на краю причала, и солёный ветер трепал наши волосы.
Артём открыл шкатулку. Достал тот самый листок с рисунком.
— Можно? — спросил он, глядя на меня.
Я кивнула.
Он подошёл к самой воде. Долго смотрел на горизонт. Потом сложил бумагу в тот самый кораблик — так, как его, наверное, учили в далёком детстве — и опустил на воду.
Бумажное судёнышко подхватила волна. Оно качнулось, взмыло на гребень и уверенно поплыло навстречу солнцу.
«Арсений», — было написать на его борту.
Мальчик, мечтавший о лунных морях.
Теперь его корабль отправился в самое долгое плавание.
Артём обернулся. Его глаза блестели — не только от морских брызг.
— Мама, — сказал он. — Спасибо, что мы здесь.
— Это тебе спасибо, — прошептала я. — Что ждал.
Я обняла его. Крепко, как тогда, когда он был совсем маленьким, прямо здесь, под крики чаек и рокот прибоя.
Лев снимал нас на свою старую плёночную камеру. Потом покажет снимок: мать и сын на краю света, лица освещены заходящим солнцем, в глазах — и печаль, и радость, и безмерный покой.
А в руках у юноши — лавандовая шкатулка, в которой поместились целые вселенные.
Поздним вечером, в номере, выходящем на море, я написала ещё одну записку.
Не Артёму. Веронике.
— Дорогая Вероника Ильинична.
Мы у моря. Артём сегодня спустил на воду кораблик с именем Арсения. Ветер был попутный. Я верю, что он достигнет тех берегов, о которых мечтают дети.
Спасибо вам. Не только за годы, проведённые с Артёмом. А за то, что научили меня видеть сад под ногами, когда голова привыкла быть в облаках. За то, что напомнили, что самые прочные мосты строятся не из стали и бетона, а из тихих слов и вовремя поданных рук.
Вы были правы. Моё «потом» наступило. И я больше не смотрю на него как на далёкую точку на карте. Я живу в нём. Здесь и сейчас.
«Ты справишься» — написали вы мне. Знаете что? Я справляюсь. Не идеально. Но с любовью. И с благодарностью в каждом дне.
С бесконечной признательностью, Маргарита.
Я сфотографировала страничку и отправила снимок Веронике.
Ответ пришёл на рассвете, когда первые лучи солнца окрасили море в перламутр. Всего три слова.
— Сад продолжает расти.
Лавандовая шкатулка и сейчас стоит в комнате Артёма. На полке, рядом с моделью парусника, который мы мастерим вместе. Если приоткрыть крышку, всё ещё чувствуется тонкий, терпкий шлейф — смесь лаванды, старой бумаги и чего-то неуловимого, что можно назвать лишь присутствием.
Записок внутри прибавилось. Не только Вероникины — теперь там и мои, корявые и искренние. И даже несколько — от самого Артёма. Недавно, перед моей короткой поездкой, я нашла в сумке свёрнутый листок.
— Мама, ветра попутного и ясных звёзд над крылом. Мы тут справимся. Ты справишься.
Те самые слова. Он не просто запомнил их — он сделал своими.
Он научился.
А я научилась не откладывать жизнь на потом. Не пролетать над садом, а ходить по его дорожкам, касаться листьев, чувствовать землю под ногами.
Потому что «потом» — не пункт назначения. Это мираж для тех, кто спешит.
«Потом» — это роскошь присутствия здесь и сейчас.
Её нельзя купить, её можно только принять. Как дар. Как семя. Как лавандовую шкатулку, полную звёздной пыли и надежды.
У Вероники не было этого шанса. У меня — он есть.
И я бережно, день за днём, сажаю в почву настоящего семена будущих цветов. Для него. Для нас. Для мальчика с рисунка, чей кораблик плывёт к луне. Чтобы когда-нибудь, в другом саду, под другим небом, кто-то тоже нашёл шкатулку и понял, что любовь, записанная от руки, — единственная вещь на свете, что способна победить время.
