1939 год. Дочь затащила в кусты моего мужа — а я девять месяцев носила её позор под сердцем, улыбаясь соседкам. Когда живот тронулся, я шила себе платье на вырост, а она смеялась над моими слезами, не зная, что её ребёнок станет моим сыном навсегда. А потом пришла война
Сад под суровым небом
Тихое предгрозовое небо 1939 года нависало над деревней, окрашивая стены домов в свинцовые тона. Вера Артемьева сидела в горнице у окна, пальцы её бессознательно сжимали и разжимали гладкую кожаную полосу, лежавшую на столе. Циферблат настенных часов медленно отсчитывал секунды, каждая из которых отзывалась тупой тяжестью под ложечкой. Дочь снова не пришла к обещанному часу. Как часто это повторялось в последние годы… Старшая, Анна, будто нарочно испытывала терпение матери, проживая свою жизнь стремительно и шумно, вопреки всем установленным правилам и тихим надеждам.
Помимо семнадцатилетней Анны, в доме подрастали ещё двое: восьмилетний сын Геннадий, мальчик с серьёзным, вдумчивым взглядом, и шестилетняя Светлана, тихая девочка с лучистыми глазами, всегда готовая помочь по хозяйству. Они были её тихой отрадой, островками покоя в этом вечном беспокойстве за старшую. Анна же, дочь от первого, давно распавшегося союза, казалась существом с другой планеты — ветреная, дерзкая, живущая только музыкой гармони, смехом и бесконечными посиделками у околицы.
Мысли Веры были прерваны тихим стуком в сени. На пороге стояла соседка Клавдия, женщина с добрым, но сейчас смущённым лицом. Она переминалась с ноги на ногу, не решаясь начать разговор.
— Вера, прости за беспокойство… Знаю, ты человек занятой, бригадир, но не сказать не могу. Девушку свою надо бы придержать, пока совсем беда не случилась.
— Какую беду ты имеешь в виду, Клавдия? Говори прямо, не томи.
— Про Аннушку твою речь веду. Видела я сегодня… на лугу за речкой. Корову свою пошла напоить, а там… твоя дочь в высокой траве примостилась, а рядом мужская рубаха валяется да платье её. Я окликнула — она как рассмеётся, говорит, от шума уединилась, поспать прилегла. А из кустов шорох… Я, грешным делом, подумала, не мой ли Павел, да испугалась. А когда корова сорвалась, побежала за ней… Вернулась — ни души. Только этот платочек на земле остался.
Клавдия протянула небольшой кусок ткани с знакомой вышивкой. У Веры похолодело внутри. Это была работа её же рук, подаренная Анне на прошлые именины.
— Никому ни слова, Клавдия, умоляю.
— Да будь спокойна, Вера. Мне тебя жаль, вот и всего. Девка на выданье, а ведёт себя… Кто ж замуж такую возьмёт?
Проводив соседку, Вера опустилась на лавку, и слёзы сами полились из глаз. Это был уже не просто стыд, не просто усталость от пересудов. Это был страх — страх окончательного падения, позора, который ляжет тенью на всех: на неё, на её должность, на младших детей. Чувство беспомощности накрыло с головой.
Когда в сени наконец раздались лёгкие, быстрые шаги, Вера встала, и ремень в её руке казался неподъёмным. Но вошёл не тот, кого она ждала. Это был Илья, её муж, отец Гены и Светланы, отчим Анны.
— Что случилось, Вера? Лицо белое, а в руках… это зачем?
— Анну вразумлять буду. Слова уже не доходят. Хоть бы раз ты строгость проявил!
— Девку поротую учить? Не моё это дело, Вера. Не кровная она мне, да и не метод это.
Они говорили шёпотом, чтобы не разбудить младших, когда в горницу вошла Анна. Она остановилась в дверном проёме, окинула взглядом мать с ремнём и растерянного отчима, и на её губах играла привычная, вызывающая усмешка.
— Опять собрались совет держать? Или на этот раз просто побои будут?
— Нет, Анна, — голос Веры прозвучал непривычно тихо. — Советов больше не будет.
Она сделала шаг вперёд. Илья попытался встать между ними, но Вера отстранила его. Первый удар обжёг воздух. Второй… Третий… И вдруг Анна, соскользнув на пол, вскинула руки, закрываясь, и выкрикнула нечто, от чего у Веры дыхание перехватило:
— Мама, остановись! Я не одна!
Рука, занесённая для нового удара, замерла и безвольно опустилась. Ремень со стуком упал на половицы. Вера отшатнулась, будто обожглась, и глухое, безутешное рыдание вырвалось из её груди. Илья, побледнев, помог Анне подняться и вывел её во двор. Их смущённые голоса доносились сквозь стены, сливаясь в невнятный гул.
Позже, когда Анна вернулась в дом, Вера велела ей сесть. Голос её был сух и безжизнен.
— Кто отец?
— Отца нет, — упрямо опустила глаза девушка.
— С кем ты была? Отвечай!
— Считать, что ни с кем. Не скажу. Не переживай, схожу к тётке Дарье, она отвар сделает, всё как рукой снимет.
— Ты думаешь, в этом всё дело? — Вера смотрела на дочь, не узнавая её. — Забеременела, избавилась, и снова по кругу? Ты — позор. Я терпела, но теперь… Ты уедешь в город. Будешь учиться.
— Учёба — не моё! — вспыхнула Анна.
— А мне всё равно. С глаз моих долой. Не хочешь — на свиноферму пойдёшь, убираться. Выбирай.
В разговор вступил Илья, вернувшийся в дом:
— Девчонки, погодите… К тётке Дарье — это путь к погосту. Рожать надо. Вот родишь, а мы воспитаем. Все вместе.
— Ты с ума сошёл? — Вера не верила своим ушам. — Узнай лучше, кто отец!
— Не скажет она. Упрямая. А люди… люди что угодно скажут. Осень на носу, зима. Под шубой не видно будет. А ты… ты прикинёшься, что ждёшь. Когда срок придёт, объявим, что наш, поздний. Иного выхода нет.
Спорили до рассвета. Под утренний крик петуха Анна и Вера, измученные и бесконечно уставшие, согласились на эту немыслимую, отчаянную ложь.
Зима в тот год была свинцовой, морозной. Тёплые, стёганые одежды скрывали всё. Вера искусно подкладывала под свою одежду небольшие подушечки, и село постепенно привыкло к мысли, что бригадирша Артемьева ждёт четвёртого. Анна же, напротив, редко показывалась на людях, а если и выходила, то в просторной, безразмерной одежде.
— Вера, что к фельдшеру не заглянешь? — качала головой участковая медсестра Лидия.
— Зачем? Я и сама всё знаю. Мать моя восьмерых на свет произвела, небось, больше твоего опыта имела. Не беспокойся за меня.
В середине марта, когда за окнами ещё висел последний зимний иней, у Анны начались схватки. На свет появился мальчик, которого в метрике записали как Николая Ильича Артемьева, сына Веры и Ильи.
Вера надеялась, что материнство переменит дочь, отогреет её душу. Но когда она поднесла к Анне новорождённого, та отвернулась к стене.
— Нет. Теперь это твой сын. Пусть будет мне братом.
— Как можешь ты? Возьми его, приласкай!
— У тебя с Геной молока не было, а вырос. Вот и Коля вырастет.
— Ты… ты не мать. Ты… — Вера не нашла слов. — Может, в детский дом его отвезём, всем скажем, что не выжил? — вдруг холодно спросила Анна.
Вторая, уже неконтролируемая, пощёчина прозвучала в тишине горницы. Вера смотрела на свою руку с отвращением, но жалела лишь о том, что не била раньше, чаще, строже.
— Как оклемаешься — в город. Видеть тебя не хочу. Всё устроено.
— А если не уеду?
— Тогда иди куда глаза глядят.
— А я всем правду расскажу!
— Рассказывай. Мне уже всё равно.
Через три дня Анна, наскоро собрав узелок, покинула отчий дом. Илья, хмурый и притихший, проводил её до станции. Вернулся он с пустым, потерянным взглядом.
— Правильно ли мы поступили, Вера?
— Иначе не могла, Илюша. Не могла… Гадину какую-то вырастила. Где упустила-то?
Анна устроилась на завод в райцентре. О сыне, об учёбе, о доме не вспоминала. Вера же, отогрев у сердца внука, постепенно начала забывать о страшной тайне. Коля стал просто младшим сыном, всеобщим любимцем. Геннадий и Светлана, знавшие правду, оберегали мать и маленького брата. Илья души не чаял в мальчишке. Жизнь, казалось, налаживалась, обретая новый, хрупкий покой. Но на пороге уже стоял 1941 год.
Илью забрали в конце лета. Провожая его, Вера чувствовала, как земля уходит из-под ног. Он обнял её, потом поцеловал каждого ребёнка, дольше всех задержавшись с Колей на руках.
— Гена, ты теперь за брата в ответе. Мужиком будь.
Он ушёл, и в доме воцарилась пустота, которую не могли заполнить ни детские голоса, ни бесконечная работа. Письма приходили редко, но приходили. В каждом — вопросы о детях, о хозяйстве, и неизменная, как укол: «Анна не появлялась?»
Но Анна не появлялась. Она растворилась в военной круговерти, не подавая вестей.
Однажды, когда Вера, забрав работу на дом, заполняла отчёты, к ней зашёл председатель сельсовета Степан Миронов. Пока она искала нужные бумаги, в горницу, кашляя, вышел Коля.
— Ма-ам, пить…
— Попроси Свету, сынок.
— Хороший парнишка растёт, — заметил Степан, наблюдая, как мальчик ковыляет к сестре. — В отца всё больше с годами удаётся.
Рука Веры дрогнула, и клякса расплылась на бумаге. Она медленно подняла глаза.
— На… на какого отца?
— Да на Илью твоего. Вылитый, глаза, нос… Гена-то в тебя, а этот — его копия.
Он забрал документы и ушёл, а Вера осталась сидеть, не видя ничего перед собой. Она всматривалась в черты маленького Николая, ища и находя в них знакомые, любимые черты. Нет, этого не может быть. Этого просто не может быть. Но семя сомнения, брошенное невзначай, проросло мгновенно.
Она села писать Илье письмо, задавая те вопросы, которые боялась произнести вслух. Но отправить его не успела. На пороге появился почтальон, и его лицо было красноречивее любого слова. Официальный конверт, короткая, сухая строчка: «…пропал без вести…». Мир рухнул, потеряв последнюю опору.
Два года прошли в тумане горя, работы и бесконечной заботы о детях. Вера поседела, осунулась, но не сломалась.
— Вера, да ты бы замуж вышла опять, — уговаривала её как-то Клавдия. — Степан-то Миронов давно на тебя смотрит. И дети у вас дружат. Чего ждёшь-то?
— Не могу, Клавдия. Сердце не лежит. Не то это…
— Любовь, что ли, ищешь? В наше-то время? Ты гляди, кто-нибудь его приберёт к рукам, не зевай.
Вера отмахивалась, но зерно раздумий было посеяно. Степан и правда был хорошим человеком, твёрдым, справедливым, и его дети, Василий и Надежда, были дружны с её ребятами. Но мысль об измене памяти Ильи была невыносима.
Однажды Коля тяжело заболел. Деревенский фельдшер развёл руками, и Вера повезла сына в городскую больницу. Её мир перевернулся вновь, когда в длинном, пропахшем лекарствами коридоре она увидела санитарку, склонившуюся над шваброй. Это была Анна. Похудевшая, с твёрдым, отрешённым взглядом, но её дочь.
Их встреча была холодной и молниеносной.
— Это он? Мой сын?
— Нет. Это мой сын, Николай. У тебя нет детей.
— Зачем мне было возвращаться? Ты бы не отдала. Да он мне и не нужен был.
— Как живёшь?
— Живу. Замуж выхожу. За санитара нашего, фронтовика.
— Полюбила? — не удержалась Вера.
— Я не каменная. А отец… как он?
— Ильи нет. Два года как.
На лице Анны дрогнула какая-то тень, но быстро погасла.
— Сожалею.
И тут Вера, глядя прямо в глаза дочери, задала вопрос, который жёг её изнутри все эти годы:
— Отец ребёнка — Илья?
Анна, застигнутая врасплох, выдохнула:
— Он тебе сказал?
Ответа не потребовалось. Вера увидела всё в её широко раскрытых, испуганных глазах. Боль была такой острой, что она не могла дышать.
Они больше не разговаривали. Анна избегала её. Когда Колю выписали, Вера вернулась в деревню с тяжёлым сердцем и странным, леденящим спокойствием. Она поняла, что дочь для неё больше не существует.
Но через месяц Анна приехала. Стояла на пороге, мяла в руках старенький берет.
— Я за сыном приехала. Всё рассказала своему жениху. Он простил. Теперь я хочу быть матерью.
— Я не отдам тебе его. По всем бумагам он мой. Весь мир это видел.
— Я его мать! — голос Анны зазвучал металлически.
— Тогда скажи, как это случилось. Всю правду.
И Анна рассказала. Рассказала о том, как ненавидела материнские нотации, её правильность, её вечный страх перед мнением людей. Как решила «подлить дёгтя» в её «сиропную жизнь». Как воспользовалась тем, что Илья вернулся пьяным с чьей-то свадьбы. Как потом шантажировала его, угрожая раскрыть всё. Как он мучился, но согласился на сделку: молчание в обмен на признание ребёнка своим. Как она ненавидела его всю беременность. Как хотела всё рассказать Вере, но… пожалела её. «Жалость я к тебе испытывала, мама. Только жалость». А когда родился ребёнок, ненависть перекинулась и на него.
— Зачем тогда приехала? — сквозь стиснутые зубы спросила Вера.
— Увидела его в больнице и… поняла, что хочу его назад. Проснулось что-то.
— Не проснулось, — холодно парировала Вера. — Я слышала, как санитарки в больнице сплетничали. Ты три года назад аборт сделала, и теперь детей иметь не сможешь. Вот и потянуло на готовенькое. Но готовенькое — это я, Анна. Я его ночами укачивала, я хлеб последний ему отдавала. А ты… ты пустое место.
Анна побледнела, её губы задрожали. Вера, не слушая больше, взяла за руку испуганного Колю и вышла из дома. Она шла, не разбирая дороги, и ноги сами принесли её к дому Степана Миронова.
Выслушав сбившуюся, полную отчаяния исповедь, он долго молчал, курил самокрутку у окна.
— Тяжкий грех на всех вас лежит, — наконец произнёс он. — И на ней, и на Илье, и даже на тебе, хоть ты и жертва здесь. Но ребёнок ни в чём не виноват. И ты его не отдашь. Я знаю.
— Что же делать, Степан?
— Бороться. Я тебе помогу.
На следующее утро он сам пошёл к Вериному дому. Их разговор с Анной был слышен через полдеревни.
— Если не отдаст, всем правду расскажу! — кричала Анна.
— Если расскажешь — я тебя сам в тюрьму упеку. За кражу, например. Я председатель, я могу. Веришь?
Анна замолчала, поражённая. В этот момент в дом вошла Вера.
— Я выхожу за него замуж, — сказала она тихо, глядя на Степана. — Если, конечно, приглашение ещё в силе.
— В силе, Вера. В силе.
Они обернулись к Анне. Степан говорил твёрдо:
— Выбирай. Либо уезжаешь сейчас, и мы разрешим тебе иногда навещать брата. Либо начинаешь войну — и проигрываешь всё, включая свободу.
Анна смотрела на них — на мать, нахмуренного, непреклонного председателя, на маленького Колю, жавшегося к Вериной юбке. В её глазах бушевала буря — злобы, обиды, отчаяния. Но постепенно этот огонь погас, сменившись пустотой. Она резко развернулась и, не прощаясь, вышла из дома. Больше её в деревне не видели.
Степан и Вера обвенчались тихо, без лишней помпы. Их большая семья — Варвара, Геннадий, Николай, Василий и Надежда — со временем стала по-настоящему дружной. Прошлое осталось запертым на тяжёлый замок в глубине души. Дети знали правду о Коле, но молчали, оберегая покой того, кого все любили как младшего брата и сына.
Через несколько лет Степана перевели на работу в соседний, более крупный район. Вера, не раздумывая, собрала семью и уехала с ним. Они оставили старый дом с его призраками и горькими воспоминаниями. В новом месте, в доме с большим садом, жизнь начала новую главу.
Николай рос, не подозревая о тайне своего рождения. Он был похож на Илью с каждым годом всё больше, и Вера иногда ловила на себе чей-то задумчивый взгляд, но вопросы не задавали. Боль утраты и предательства со временем превратилась в тихую, привычную грусть, как старая рана, которая ноет к непогоде.
А в том саду, что разбила Вера на новом месте, каждую весну буйно цвели яблони. Белоснежным, ароматным покрывалом укрывали они землю, скрывая под собой прошлогоднюю листву и тёмную, сбитую землю. И каждый год Вера, глядя на это цветение, думала о странных путях жизни. Дерево, чтобы дать такие цветы, должно пережить и лютый мороз, и сырость оттепели, и колючий ветер. Оно хранит в своих кольцах память обо всех бурях, но весной неизменно выдаёт миру только красоту и нежность. Так и в человеческом сердце, израненном и обманутом, при должном уходе и терпении, всегда остаётся место для тихой любви — той, что не гаснет, а лишь глубже укореняется, чтобы однажды расцвести вновь, уже для других, под чистым, высоким небом.
