1943 год. Я ждала его с фронта, а дождалась «воронка». Он признался в убийствах, которых не совершал. И тогда я пошла на сделку с новым председателем — он хотел моего тела, а я хотела правды, которая оказалась страшнее любого приговора
— Верочка! Верочка! Беги скорее, письмецо пришло! — за калиткой, размахивая бумажным треугольником, звенел голос Тамары, сельской почтальонши. Вера, выпрямляясь от грядок, торопливо вытерла ладони о передник и побежала через двор, сердце учащённо стучало в груди.
— Дай сюда, дай же! — дрожащими пальцами она приняла заветный конверт и стала осторожно разворачивать плотную бумагу. Глаза быстро пробежали по знакомому почерку, и по лицу её разлилось тёплое сияние. — Марк жив, Марк пишет!
— Что весточка, Веруня? — придерживая пустую сумку, спросила Тамара.
— Орден у него теперь, понимаешь? Мой Марк — герой! — она прижала письмо к щеке, и слёзы радости заструились по загорелым щекам. — И на побывку скоро приедет, на целый месяц, так написано.
— Месяц? Вот это удача! — Тамара одобрительно кивнула, но в её глазах мелькнула тень старой боли. Её собственный муж погиб в первые дни оккупации, когда враг вошёл в деревню и установил свои жёсткие порядки.
Тогда, в августе сорок первого, немцы заняли село Нижние Озёрки. Жителям был объявлен строгий указ: покорность и тишина. Тех, кто сопротивлялся, ждала незавидная участь. Мужчин призывного возраста к тому времени уже забрали на фронт; остались лишь старики, подростки да те, кто не годился для службы. Муж Тамары, потерявший руку ещё на финской, не смог снести оккупационного гнёта — его буйный нрав привёл к трагедии у колодца, и эта смерть стала суровым предупреждением для всех остальных.
Год назад село освободили. Снова можно было получать письма, дышать полной грудью, ходить в соседний город по разрешению председателя. Хоть и осталась в душах горькая память о тех, кого забрали в неволю, о трёх девчатах, которых немцы силой сделали своими служанками. Вера тоже жила в страхе — молодая, статная, она боялась каждого шороха за окном. Когда оккупанты вошли, она была на сносях, и это спасло её от внимания захватчиков. День и ночь она молилась о том, чтобы сохранить дитя, зная о жестокостях, творящихся в соседних сёлах. Но комендант, человек расчётливый, велел своим подчинённым соблюдать видимость порядка — он планировал править здесь долго и не хотел лишнего озлобления среди местных.
Дочку свою, Лиду, Вера родила уже в тишине своего дома на отшибе, куда редко заглядывали чужие. Когда девочке исполнилось пять месяцев, в село вошли красноармейцы. Тогда-то Вера и смогла отправить первое письмо мужу, рассказать о дочери. В ответ он писал о своих подвигах, о медалях, а потом — о ранениях. И вот теперь — высокая награда и долгожданная побывка.
В субботу Вера истопила баню, выкупала дочку, наварила щей с квашеной капустой, испекла ржаных лепёшек и достала из погреба кувшин холодного кваса. Марк писал, что ждать его нужно к вечеру. Солнце клонилось к лесу, последний паром через реку ходил в восемь, а значит, сейчас он уже где-то близко…
Не в силах усидеть на месте, она то и дело подходила к окну, вглядываясь в дорогу. Два долгих года разлуки… И вот на краю деревенской улицы, в багряных лучах заката, показалась высокая, чуть сутулая фигура. Она узнала его сразу — по особой, немного тяжёлой походке. Схватив на руки проснувшуюся Лиду, Вера выбежала за калитку и замерла, пока он не подошёл совсем близко.
— Марк… — выдохнула она, прижавшись лбом к его грубой шинели.
— Верочка, родная… Я здесь, с тобой… — его рука, тёплая и твёрдая, легла на её волосы.
Он осторожно взял дочку на руки, прижимая к себе осторожно, будто боясь разбудить.
— Давай знакомиться, Лидонька. Я твой папа.
Девочка широко раскрытыми глазами смотрела на незнакомого человека, потом уткнулась пухлой щекой в его плечо.
— Смотри-ка, не плачет, — прошептала Вера сквозь слёзы. — Обычно чужих боится, сразу крик поднимает.
— Чувствует, — тихо сказал Марк. — Чувствует родную кровь.
На следующий день во дворе собрались почти все односельчане. Каждый принёс, что мог — кто краюху хлеба, кто солёных грибов, кто бутыль домашнего морса. Праздновали и награду, и возвращение солдата.
Две недели пролетели как один миг. Марк, несмотря на былые ранения, трудился не покладая рук: починил покосившийся забор, поправил крышу, наколол гору дров на зиму.
— Вер, а как вы тут без председателя управляетесь? Слышал, Семён Семёныч скончался весной, — спросил он как-то вечером, сидя на завалинке.
— Потихоньку. Анфиса, вдова его, пока ведает делами. Тяжело ей, конечно, не всё знает, но обещали вскоре нового прислать, толкового.
— То-то же… Знаешь, о чём я думаю? Как война закончится, нам бы в город перебраться. Тебе учиться надо, а я в школу мог бы пойти преподавать. Здесь ведь одна начальная, да и та за тридевять земель.
— В восемнадцати километрах, — кивнула Вера. — Может, через управление ходатайство подать? Ведь до войны, после института, тебя же в городскую школу направлять хотели.
— Хотели, да не успели. Всё успеется. Сначала врага одолеем.
Через два дня после того разговора всех жителей созвали на площадь у сельсовета.
— Не знаешь, в чём дело? — спросила Вера у матери, уже стоявшей в толпе.
— Говорят, дочка, председателя нового назначили.
— Слава Богу, а то Анфиса совсем замучилась.
Им действительно представили нового председателя — молодого ещё мужчину, с умным, строгим лицом. Он поднял руку, и народ постепенно затих.
— Здравствуйте, товарищи! Я — ваш новый председатель, Сергей Петрович Громов.
Толпа одобрительно загудела.
— Чтобы не ходило лишних разговоров, скажу о себе сразу. Я сам из здешних мест, из Верхних Озёрок. Воевал с осени сорок второго, получил несколько ранений, после последнего комиссован. Образование имею, и поскольку земляк вам почти что, направлен сюда для восстановления хозяйства. Познакомлюсь с каждым, учтём все нужды. С понедельника начнём работу — от нас ждут результатов. Жду в кабинете.
Односельчане заходили к нему по одному, выходили задумчивые, но в основном довольные — мужик с головой, дело говорит.
Когда подошла очередь Веры и Марка, они вошли вместе.
— Садитесь, пожалуйста. С кого начнём?
— Гаврилова Вера Михайловна, тысяча девятьсот двадцать первого года. Замужем, дочь Лидия, родилась в январе сорок второго. Работаю в поле, на покосе.
— Грамотная?
— Мой муж учитель, — Вера обернулась к Марку. — Он меня всему научил. В школе не довелось, далеко было, но читать, писать и считать я умею. Сама занималась, пока он на фронте.
— А вы, выходит, педагог, — перевёл взгляд на Марка председатель.
— Да, преподаватель русского языка и литературы.
— Представьтесь, пожалуйста.
— Гаврилов Марк Тимофеевич, тысяча девятьсот восемнадцатого года… — Марк не заметил, как Сергей Петрович резко поднял на него глаза. — Уроженец этого села, муж Веры Михайловны, отец Лидии. Высшее педагогическое образование. Сейчас в краткосрочном отпуске после получения звания Героя Советского Союза. Вот документы.
Сергей Петрович взял потрёпанную папку, стал внимательно изучать бумаги, лицо его стало каменным.
— Вы здесь всегда проживали? Это точно ваши документы?
— Безусловно! — удивился Марк. — В чём может быть сомнение? Любой сосед подтвердит. Родители мои вот-вот зайдут, у них спросите. А в чём, собственно, вопрос?
— Ни в чём, товарищ Гаврилов. Свободны.
На следующий день Марк рубил во дворе дрова, Вера возилась у печи, Лида спала в колыбели, обняв самодельного зайца из ситца. Вера ловила себя на мысли, что счастлива, как давно не была. Омрачала радость лишь одна мысль — через десять дней Марку снова уезжать. Она молилась, чтобы война скорее закончилась, чтобы он вернулся навсегда, чтобы в доме звучали детские голоса, чтобы каждое утро начиналось с его улыбки.
Вдруг её отвлёк непривычный звук — рокот мотора. Сердце ёкнуло. Машина? Здесь, в их глуши? Она выглянула в окно и увидела, как у калитки остановился тёмный автомобиль. Вытерла руки и вышла на крыльцо как раз в тот момент, когда трое в форме переступали порог двора.
— Гаврилов Марк Тимофеевич?
— Да, я. А в чём дело?
— А вы, товарищ, почему не на фронте? Самовольная отлучка?
— Никак нет. У меня отпуск по ранению, все документы в порядке. — Марк кивнул жене, и та бросилась в дом за бумагами. Старший, просмотрев их, усмехнулся:
— Герой, говорите…
— Командование счло, что я заслужил. В чём вопрос, товарищи?
— А известно вашему командованию, что до войны вы причастны к гибели трёх человек?
— Что? — лицо Марка стало пепельно-серым. — Каких трёх человек?
— Жителей села Верхние Озёрки. Семью Громовых — Петра, Татьяну и их малолетнего сына Мишу.
— Это какая-то чудовищная ошибка! Я этих людей не знаю, в том селе никогда не бывал!
— Ошибки исключены. Гаврилов Марк Тимофеевич, тысяча девятьсот восемнадцатого года?
— Восемнадцатого, да.
— Дату и подделать можно. — Его грубо скрутили и повели к машине. Вера, рыдая, кинулась к ним, кричала, что муж невиновен, что он герой, требовала связаться с частью, но её лишь оттолкнули, бросив на ходу: — Разберёмся!
Вера плакала до изнеможения, пока соседки не увели её в дом. Придя в себя, она отправилась прямиком в сельсовет.
— Сергей Петрович! Это ваших рук дело? — голос её дрожал от гнева и отчаяния.
— Ваш муж — преступник. Он должен понести наказание.
— О чём вы говорите? — прошептала она, чувствуя, как холодеют пальцы. — Он не мог… Я видела, как вы вчера на него смотрели…
— Товарищ Гаврилова, — он ударил ладонью по столу. — Если он невиновен, его отпустят. Если виновен — понесёт заслуженную кару. Закон един для всех!
— Я не уйду, пока вы не объясните. С чего вы взяли? Почему сразу в город сообщили? У вас что, личный счёт?
— Садитесь, — устало провёл рукой по лицу Сергей Петрович. — Садитесь и выслушайте. Может, тогда поймёте, с кем жили под одной крышей.
Вера опустилась на стул, не отрывая от него взгляда.
— В мае сорок первого мой брат Пётр с женой Таней и сыном Мишенькой ехали из города со свадьбы. Через день, когда они не вернулись, я поехал их искать… Нашёл в морге. Без документов, без вещей. Следствие установило: они возвращались на рассвете, срезали путь через пустыри. Их ограбили. С Петра сняли новый костюм, с Тани — золотые серёжки, семейную реликвию. Они сопротивлялись… И их убили. Даже ребёнка, семи лет от роду… — Голос председателя сорвался, он отвернулся к окну. — За тряпки и безделушки… Банда та уже полгода орудовала. Потом меня призвали. А вернувшись, узнал, что часть бандитов поймали. Не хватало двоих — главаря, Мухина, и одного новичка, Гаврилова. Они будто сквозь землю провалились.
— Но почему вы решили, что это мой Марк?
— Всё сходится. По показаниям, того Гаврилова звали «Учёным» — он был грамотным, начитанным. А ваш муж — учитель. Не правда ли?
— Правда. Но это совпадение! В том мае мы были здесь, в селе! У нас самих свадьба была!
— Неужели никуда не отлучались?
— В город… к тёте, один раз. Ненадолго.
— Дату помните?
— Нет, уже нет… Но это не он! Клянусь всем святым! Он не способен на такое, тем более на ребёнка…
— Следствие разберётся. Если невиновен — отпустят.
Больше Вера ничего не добилась. Выйдя из сельсовета, она столкнулась с Анфисой.
— Верка, правда, что твой в банде был и людей резал? Шепчутся уже, будто с десяток душ на его совести…
— Чтоб у тебя язык онемел! — выкрикнула Вера и побежала прочь.
Ночь она провела без сна, думая, как доказать невиновность Марка. Надо было найти того самого Мухина. Но как? Его искали годами.
К мужу её не пускали. Через месяц пришла сухая казённая бумага — приговор. Марк дал признательные показания. Высшую меру заменили на пятнадцать лет лагерей ввиду фронтовых заслуг. Звание лишили посмертно.
Вера не верила глазам. Признался? Как? Зачем? Неужели правда? Но когда? В тот их приезд в город он почти не отходил от неё, только дважды ходил на рыбалку с ночевкой и возвращался с уловом. Нет, не мог он!
Но чёрные буквы на бумаге кричали об обратном.
Год прошёл в тягостном полумраке. Сельчане косо смотрели на Веру, сторонясь, словно она была прокажённой. Ночью она тихо плакала в подушку, а днём, с высоко поднятой головой, шла на работу. Как-то раз Сергей Петрович, увидев, как женщины на сенокосе игнорируют её, подозвал Веру к себе.
— Грамотная, говорила?
— Марк учил.
— Переходи в сельсовет. Помощница нужна, Анфиса совсем с ног сбилась. Писарем будешь.
— Нет.
— Как это — нет? — удивился он.
— Вы же меня тоже презираете.
— За что? Ты здесь при чём? Ты, я уверен, ничего не знала. Я ненавижу того, кто отнял у меня семью. А тебя… мне тебя жаль. Здесь тебе жизни не дадут.
— Именно потому, что вы ненавидите моего мужа, я не могу работать с вами. Останусь в поле.
— Ты его до сих пор любишь? — пристально посмотрел он на неё.
— Да. Люблю. И не верю в его вину.
— Но сомнения гложут, верно? — он горько усмехнулся и ушёл.
Вечером, забирая Лиду от бабушки, Вера проходила мимо сельсовета. Сергей Петрович стоял на крыльце, что-то жевал. Взгляд его был спокоен, даже печален. Он окликнул девочку и протянул ей леденчик.
— Из города привёз. — Вера поблагодарила. — Зайдите на минутку.
Она послушно вошла в кабинет.
— Я вижу, как вам тяжело. Одинокой, с ребёнком… Подумайте ещё раз о моём предложении. Здесь, при мне, вас никто не обидит. А если я вам верю, то и другие язык прикусят.
— Я подумаю…
— Думать нечего. Я уже приказ подготовил. Завтра жду к восьми. Свободны.
Ещё два года пролетели в трудах и заботах. Вера стала незаменимой помощницей в сельсовете. Пересуды потихоньку утихли. Но новое беспокойство поселилось в её душе — председатель стал проявлять к ней чересчур тёплое, личное участие. Она делала вид, что не замечает.
Однажды он спросил прямо:
— В чём дело? Я тебе так уж неприятен?
— Да нет… Вы хороший человек, добрый, к Лиде внимательны… Но не могу я.
— Что мешает?
— Ошибка. Марк вернётся, и всё прояснится.
— Что прояснится? Он же признал всё. У нас правосудие не ошибается.
— И всё же… Если вы правы, то я жена того, кто погубил вашу семью. Как мы можем быть рядом?
— Начинаешь с начала… — он вздохнул. — Прости. Просто ты мне очень дорога. Скажи «да» — и я сделаю всё для твоего счастья.
Вера покачала головой. Он молча вышел.
Наутро Сергей Петрович вёл себя как обычно, будто ничего не было.
— Вера, отчёты нужно в город отвезти. Справишься?
— Справлюсь.
— Андрей довезёт до станции. Можешь заодно тётку навестить, слышал, прихварывает. На день отгул даю.
— Спасибо.
Приехав в город и сдав бумаги, Вера отправилась к тёте Клавдии. Дверь открыл незнакомый мужчина.
— Здравствуйте… Я племянница, Вера.
— А, Вера! Проходите. Клавдия в больнице, сердце прихватило. Но врачи говорят, опасность миновала.
— А вы…?
— Сосед, Василий. Захожу, помогаю.
Вера отметила про себя, что «сосед» как-то уж очень по-хозяйски чувствует себя в чужой квартире. Навестив тётю в больнице и убедившись, что та действительно поправляется, она вернулась. Вечером Василий предложил:
— А не хотите, я вам город покажу? Вам же скучно одной.
Клавдия поддержала идею. Вера, после недолгого колебания, согласилась.
Они гуляли по тихим вечерним улицам. Василий оказался интересным собеседником, но что-то в нём настораживало — излишняя гладкость речей, быстрый, скользящий взгляд. Провожая её до квартиры, он задержался на лестнице, сказав, что ему нужно поговорить с «одним человеком». Любопытство взяло верх, и Вера прислушалась.
— Муха, не суйся не в своё дело! — раздался злой шёпот за дверью. Это был голос Алексея, того самого «дворника», с которым она говорила днём во дворе больницы.
— Соловей, а на кой тебе эта деревенская? — это был Василий.
— А тебе на кой эта хромая старуха? Или в дворники захотел, как я?
— Мне жить где-то надо, остолоп! Лучше бы схрон искал, чем с бабами болтался.
— Говорил сто раз — нет там ничего!
— Значит, успели припрятать. Ищи.
Вере стало не по себе. «Муха», «Соловей», «схрон», «цацки»… Сердце забилось тревожно. Эти люди явно были не те, за кого себя выдают.
Всю ночь она не спала, а утром отправилась в райотдел. Даже если она ошибалась, лучше перестраховаться.
— Муха и Соловей? — переспросил следователь, массивный мужчина с усталым лицом. — И про ценности говорили? Интересно…
Василия и Алексея задержали в тот же день. А через неделю к Вере приехал тот самый следователь.
— Любовь Михайловна, вы помогли зацепить большую рыбу. Василий — он же Дмитрий Мухин, главарь банды, которую мы ищем шесть лет. Осторожный был жук, ни одного фото, все описания разные. Но шрамы сошлись.
— А… Алексей? — едва выдохнула Вера.
— А «Соловей» — это Александр Гаврилов. Полный тёзка вашего мужа, но тысяча девятьсот девятнадцатого года. Он и был тем самым «Учёным» в банде. Подделал документы, прикинулся раненым блокадником. Искали они награбленное тогда, в сорок первом — не успели сбыть перед войной.
У Веры перехватило дыхание. Значит, всё встало на свои места.
— Моего мужа… оправдают?
— Дело пересмотрят. Ошибка была. Признание выбили под давлением. Ваш Марк ни в чём не виновен.
Он вернулся поздней осенью, когда первый снег уже запорошил крыши. Похудевший, поседевший, но с тем же ясным взглядом. Они стояли на пороге своего дома, и не было слов, нужных для такой встречи.
— Всё позади, родная. Всё.
— Почему… почему ты признался? — спросила она уже потом, когда отогрелись у печи.
— Там умели убеждать, — коротко сказал он, глядя в огонь. — Да ещё эта фамилия, имя… Словно рок. Но правда всё равно вышла наружу. Благодаря тебе.
— Не мне, — покачала головой Вера. — Судьбе. Той самой, что свела Мухина с моей тётей, что привела меня в тот город в тот самый день. Это была не моя заслуга, а какая-то высшая справедливость.
— Справедливость — это ты, — он обнял её. — Ты, которая ждала, верила и не сломалась.
—
Сергей Петрович стоял у окна сельсовета и смотрел, как по дороге к станции медленно двигается подвода. На ней уезжали Марк, Вера и Лида. Месяц назад Марк Гаврилов, полностью реабилитированный, с возвращённым званием Героя, попросил направление в городскую школу. Сергей не мог отказать.
Теперь он увозил ту, что так и осталась для него недостижимым светом. Больно было, но в этой боли была и странная чистота. Он искренне желал им счастья.
— Прощай, Верочка. Будь счастлива.
— О чём задумались, Сергей Петрович? — раздался за его спиной звонкий голос. Это была Аня, молодая зоотехник, всегда улыбчивая и энергичная.
— Да так… — он обернулся.
— Не хотите прогуляться? Вечер такой тихий.
Он посмотрел на её открытое лицо, на добрые глаза, и в душе что-то дрогнуло, оттаяло.
— А почему бы и нет? — улыбнулся он впервые за долгое время.
Они вышли на крыльцо. Воздух был свеж и прозрачен. Где-то вдали, за лесом, уже занималась новая заря — неяркая, зимняя, но несущая тепло грядущего дня. Жизнь, несмотря ни на что, продолжалась.
