Сельская дикарка нахамила проверяющему, легла с ним в койку, забеременела, а потом оказалось, что он — не тот, за кого себя выдавал, и теперь ей грозит позор на всю деревню
За окном медленно таял последний снег, обнажая темную, жаждущую тепла землю. Лидия оставила ведро у порога сарая, вытерла ладони о передник и неспешно направилась к калитке, где уже топтался мальчишка с взъерошенными вихрами.
— Дядя Николай просил к нему зайти, — смущенно пробормотал подросток.
— Спасибо, Ванюша, — кивнула женщина. — Передам ему, что ты справился.
Она шла по деревенской улице, где с крыш капала звонкая капель, а воздух пахл мокрыми досками и дымком. В сельсовете было прохладно и тихо, только скрипело перо за стенкой. Николай Иванович поднял голову от бумаг и жестом пригласил ее сесть.
— Лидочка, присаживайся. Дело есть.
— Выходной ведь, дядя Коля. У меня грядки ждут, рассаду пересаживать пора.
— Помешает ненадолго. Познакомься, — он указал подбородком на молодого человека у окна. — Владислав Евгеньевич, специалист из области. Приехал ревизию проводить. Покажешь ему все наши учетные книги, отчеты за два последних года. Он человек новый, работы ему хватит.
Лидия медленно повернулась. Гость привстал, слегка склонив голову. У него были спокойные серые глаза и мягкая улыбка.
— Очень приятно. Меня зовут Владислав.
— Лидия Сергеевна, — отозвалась она сдержанно, не протягивая руки. — А сроки какие? Когда работу закончить надо?
— Насколько позволит обстановка, — ответил он. — Я не тороплюсь и не стану вас обременять. Если что-то будет непонятно, отложу до завтра.
— Слышишь, дядя? — Лидия снова посмотрела на председателя. — Он сам справится. Значит, мне и присутствовать-то не обязательно. Пойду, пока солнце высоко.
— Постой, — Николай Иванович постучал пальцами по столу. — Где ему остановиться-то? В гостинице у нас, как знаешь, еще папанинцы не жили. Пусть у тебя поживет. Место найдется.
Женщина широко раскрыла глаза. Дядя редко позволял себе такие вольности.
— Что за мысли? У меня дом — не постоялый двор. Да и неудобно как-то…
— А что неудобно? — председатель развел руками. — Ты одна в пятистенке живешь, места много. Чай, не волк ему за печкой спать. Парень цивильный, с образованием. Да и тебе, племянушка, общество лишним не будет. Все одно на своем огороде с ума сходишь.
Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Вздохнув, Лидия вышла на крыльцо, где уже стоял Владислав с небольшим чемоданом в руке. Весенний ветерок трепал его светлые волосы.
— Простите за беспокойство, — тихо сказал он. — Я могу, в самом деле, здесь, в конторе…
— Не говорите глупостей, — отрезала она, шагая вперед. — Идемте.
Дорогу до дома они проделали молча. Лидия шла впереди, не оборачиваясь, слушая его ровные шаги за спиной. У калитки своего участка она остановилась и обернулась, впервые внимательно разглядывая его лицо.
— Ладно. Жить будете здесь. Только правила мои слушайте: чистота, тишина после девяти, и мои личные дела — не ваша забота. Ясно?
— Совершенно, — он кивнул, и в уголках его глаз обозначились лучики мелких морщинок. — Вопрос разрешите? Ко мне он имеет отношение. Помогать вам по хозяйству можно? Дрова, вода, огород — что-нибудь я смыслю.
— Городской, а беретесь? — в ее голосе мелькнула легкая насмешка.
— Бабушка в деревне до десяти лет меня растила. И корову доил, и сено метал. Попробуйте.
— Что ж, — Лидия толкнула калитку. — Договорились. С меня еда и постель, с вас — руки.
Так начались их странные совместные дни. Владислав с утра до вечера сидел за столом, покрытым папками и журналами, делая пометки в блокноте. Лидия занималась привычными делами: перебирала семена, белила стволы яблонь, выносила на солнце перину. Иногда он отрывался от бумаг, чтобы принести воды из колодца или наколоть поленницу у сарая. Они почти не разговаривали, но постепенно тишина между ними стала не колючей, а спокойной, наполненной мерным скрипом пера и щебетом ранних птиц.
Как-то вечером, когда за окном заалел закат, он отложил работу и вышел на крыльцо, где Лидия чистила картошку.
— У вас поразительный порядок в документах. Все до копейки, до зернышка. Я таких четких отчетов редко видел.
— Шесть классов образования, — она усмехнулась, не глядя на него. — Дядя научил. Он у нас и председатель, и бухгалтер, и агроном в одном лице.
— А вы ему правая рука, — заметил Владислав. — Это чувствуется. Почему так сурово с ним разговариваете? Он же родня.
Лидия на мгновение замерла, потом резко стряхнула картофельные очистки в ведро.
— Мы с ним как щепки от одного дерева. У него дети в городе осели, у меня… — она запнулась. — Никого не осталось. Вот и держимся друг за дружку. Спорим, конечно. Без этого никак.
— Понимаю, — он сказал это так просто, что у нее не возникло желания огрызаться. — У меня тоже сестра только и осталась. Родителей потеряли до войны.
Она взглянула на него, и впервые за многие дни ее взгляд не был отстраненным. В его глазах она увидела то же глубокое, знакомое одиночество, что носила в себе сама.
Наступила ночь, тихая и звёздная. Лидия долго не могла уснуть, прислушиваясь к скрипу половиц в соседней комнате, где ворочался на жесткой кровати гость. Ей вспомнился другой скрип — валенок по снежному насту, и смех, звонкий и беззаботный. Вспомнились глаза, такие же ясные, как у Владислава, но совсем другие — горящие азартом и юношеской удалью. Георгий. Жених, который ушел на войну и не вернулся. Ей прислали похоронку, сухую и беспощасную. С тех пор в ее душе поселилась зима, долгая и немая.
Утром Владислав закончил проверку. Сидя за столом с чашкой мятного чая, он улыбался.
— Безупречно все. Можно хоть сейчас отчитываться перед любым начальством.
— Рада за вас, — сказала Лидия, но в ее голосе прозвучала неподдельная гордость.
— Мне завтра уезжать. В соседний район вызывают. — Он помолчал. — Но я вернусь. Если, конечно, разрешите.
— Зачем? — вырвалось у нее, и она тут же пожалела о резкости.
— Мне здесь… спокойно, — он выбрал слово осторожно. — И с вами интересно. Вы как весенний ветер — резкий, но несущий оттепель.
Он уехал на рассвете. Лидия стояла у калитки, пока тачанка не скрылась за поворотом, и чувствовала, как в опустевшем доме снова нарастает знакомая, гнетущая тишина. Но теперь в ней была иная нота — тихое, тревожное ожидание.
Прошла неделя, затем другая. Природа окончательно проснулась: зазеленели луга, зацвела черемуха, наполнив воздух пьянящим ароматом. Лидия работала в огороде, вкладывая в каждое движение всю свою энергию, чтобы заглушить странное беспокойство. Дядя Николай, заглянув как-то вечерком, хитро прищурился.
— Чего-то ждешь, племянница? Али гонца с царской грамотой?
— Не ваше дело, дядя, — буркнула она, но не смогла сдержать легкую улыбку.
Он вернулся в один из тех мягких майских вечеров, когда сумерки медленно плывут с реки, окутывая все сиреневой дымкой. Лидия сидела на лавке, чинила рубаху, когда услышала знакомый скрип калитки. Сердце неожиданно и громко застучало.
— Добрый вечер, Лидия Сергеевна, — Владислав снял фуражку. — Разрешите войти?
— Дверь не заперта, — ответила она, и голос ее прозвучал немного сдавленно.
Он привез небольшой гостинец — пачку дорогого чая и книгу стихов. Они пили чай на кухне при свете керосиновой лампы, и разговор на этот раз лился легко и свободно. Он рассказывал о своих поездках, она — о планах на урожай. И в какой-то момент формальности сами собой растаяли, уступив место теплой, доверительной близости.
— Лидия, — тихо произнес он, — я все эти недели думал о вас. Позвольте мне… позволь мне бывать здесь. Не как проверяющему, а как другу.
Она молчала, глядя на золотистый круг света от лампы на столе. И кивнула. Всего лишь кивнула.
Так началась их тихая, никому не известная история. Он приезжал, когда позволяла работа, всегда неожиданно, как дождь в засуху. Они гуляли по вечерним полям, разговаривали о пустяках, и постепенно лед в ее сердце таял, унося с собой боль прошлого. В его присутствии мир снова обретал краски, звуки — полноту, а будущее переставало казаться бесконечной, одинокой дорогой.
Однажды, когда уже отцвела сирень и в траве застрекотали первые кузнечики, Лидия поняла, что носит под сердцем новую жизнь. Чувство было странным — смесь радости, страха и огромной нежности. Она решила сказать ему при следующей встрече, глядя в глаза, чтобы увидеть настоящее, а не слова в письме.
Но следующая встреча принесла не радость, а холодный удар. В сельсовет, где она досиживала последние часы перед выходным, вошла незнакомая девушка. Хрупкая, с большими испуганными глазами и двумя толстыми косами.
— Вы Лидия Сергеевна? Меня зовут Глафира. Я… жена Владислава Евгеньевича.
Пол под ногами поплыл. Лидия судорожно ухватилась за край стола.
— Что вы говорите? Он… он никогда не упоминал…
— Мы расписались до войны, — девушка говорила быстро, нервно теребя кончик платка. — Он просто… он такой, увлекающийся. Но он всегда возвращается ко мне. Умоляю вас, оставьте его. Не губите нашу семью.
Она ушла, оставив после себя тишину, густую и липкую, как смола. Лидия сидела, не двигаясь, пока за окном не стемнело окончательно. В ушах звенело, а в груди зияла пустота, страшнее той, что была после похоронки. Она верила ему. Она, такая недоверчивая и ожесточенная, позволила себе поверить. И снова осталась одна.
Когда через несколько дней в село прибыл новый ревизор — полный, сердитый мужчина, — она почти обрадовалась. Значит, Владислав не приедет. Значит, не придется смотреть ему в глаза и видеть ложь. Но радость была недолгой. В ходе проверки обнаружилась пропажа важной ведомости. Ответственной была она. Угрюмый ревизор забрал ее в город для разбирательства.
Дни в чужом казенном здании слились в один бесконечный кошмар. Ее допрашивали, кричали, обвиняли в халатности, в саботаже. Она отчаянно защищалась, зная свою правоту, но голос ее терялся в каменных стенах кабинетов. По ночам, в маленькой комнатке общежития, она клала руку на еще плоский живот и шептала слова утешения будущему ребенку, обещая, что они справятся, что у них есть дед Николай, что они выстоят.
И они выстояли. В одно туманное утро ее без объяснений выпустили на свободу. Она вышла на сырую от росы улицу и остановилась, ослепленная солнцем. Перед подъездом стояли двое: дядя Николай, осунувшийся и седой, и… Владислав. При виде него все внутри сжалось в ледяной ком.
— Ты! — выдохнула она, отступая. — Не смей подходить! Дядя, зачем ты его привел? Я же говорила тебе…
— Успокойся, птаха, — старик шагнул к ней и обнял за плечи, крепко, по-отцовски. — Все не так. Выслушай.
— Поедем ко мне, — тихо, но настойчиво сказал Владислав. В его глазах не было вины, только тревога и усталость. — Я все объясню. Прошу тебя.
Она позволила усадить себя в машину, молчаливая и отстраненная. Пусть говорит. Пусть выкручивается. Она уже ничего не боялась.
В светлой, скромно обставленной квартире на столе дымился самовар. А у печи, пряча красные от слез глаза, стояла та самая девушка, Глафира.
— Это моя сестра, Лидия, — сказал Владислав, не давая ей опомниться. — Родная младшая сестра. Она совершила глупость, за которую ей теперь стыдно всю жизнь.
Девушка разрыдалась. История выплеснулась наружу обрывками слов: детская привязанность к его старой подруге, ревность, страх потерять единственного близкого человека, наивная, дурацкая идея «спасти» брата от чужой женщины. Именно она, пользуясь минутной невнимательностью, взяла со стола в сельсовете ту самую ведомость, надеясь на неприятности для Лидии. А потом, мучимая угрызениями совести, во всем созналась.
— Мы нашли бумагу у нее в шкатулке, — добавил Николай Иванович. — И я сразу в область помчался. Разрулили.
Лидия смотрела то на плачущую Глафиру, то на Владислава. Ледяной ком в груди раскалывался, таял, уступая место потоку противоречивых чувств — облегчения, жалости, усталости.
— И Насти, той самой подруги… никогда не было? — тихо спросила она.
— Была, — честно ответил он. — В юности. Но это прошло еще до того, как я узнал тебя. Я свободен, Лидия. Всегда был свободен. И мои чувства к тебе — самые настоящие.
Он подошел ближе и взял ее руки в свои. Его ладони были теплыми и твердыми.
— У меня есть еще одна новость, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Ты станешь отцом.
На его лице расцвело такое изумленное, безудержное счастье, что в него нельзя было не поверить. Он обнял ее, осторожно, как драгоценность, и она наконец позволила себе расслабиться, прижавшись к его плечу.
—
Их свадьбу сыграли в разгар лета, когда вся деревня утопала в зелени и цветах. Николай Иванович, отошедший от дел, сам благословил их союз, а на торжестве отплясывал так, что молодежь завидовала. Владислава вскоре утвердили новым председателем — энергичным, справедливым и глубоко любящим эту землю.
Глафира, пройдя через горький урок, стала частой и желанной гостьей в их доме. А когда на свет появилась маленькая Алена, а двумя годами позже — крепыш Мирон, тетя Глаша стала их любимой нянькой и верной подругой Лидии.
Прошли годы, наполненные трудом, радостями, легкими заботами и глубоким, тихим пониманием. Их дом, некогда такой пустынный, наполнился детским смехом, потом голосами внуков. Лидия больше не боялась счастья. Она научилась нести его в себе, как летний день несет в себе тепло заката и прохладу росы, как река несет в себе память родников и ширь океана.
Они прожили долгую жизнь, бок о бок, рука об руку. И каждый вечер, сидя на крыльце своего дома, он брал ее руку в свою, и они молча смотрели, как над их садом, над полями, над всей их неспешной, честной жизнью зажигается первая, самая яркая звезда — та самая, что когда-то давно, в далекую весну, указала путь к дому его сердцу, а ее сердцу — к новой любви.
