Война забрала мужа, оставив лишь похоронку и хрупкую надежду. Годы спустя, когда новая жизнь уже обрела новую семью, тепло и любовь, прошлое постучалось в дверь — живое, дышащее. Ей предстоит сделать выбор между двумя любвями, каждая из которых — судьба
Лидия открыла ставни, и в комнату хлынул поток холодного розоватого света. Воздух, пахнувший мокрой землей и первыми почками, ударил в голову, заставив мир на миг поплыть перед глазами. Нужно было снова лечь, забыться. Сон — великий целитель, но способен ли он затянуть те трещины, что прошли по самой душе, сделав ее хрупкой, как зимний лед?
Вчера из почтового ящика она вынула тот самый листок. Глеб, ее муж, перестал существовать где-то под безымянными высотами под Ленинградом. Официальные слова, отпечатанные на серой бумаге, навсегда изменили тишину в доме.
Она прикрыла створку окна и обернулась. На потертом одеяле, подложив под щеку ладонь, мирно спал Мирон. Их мальчик, их единственный. Теперь ей предстояло быть для него всем: и матерью, и тем, кого он почти не помнил. Отец для него был смутным образом на пожелтевшей фотокарточке, но с тех пор, как научился складывать слова в вопросы, он постоянно спрашивал: — Мама, а какой он был? Расскажи про папу.
Вчера, когда почтальон протянул конверт, Лидия, накинув на плечи большой платок, долго не решалась его вскрыть. Она уже знала, что внутри. Всего неделю назад пришло его последнее письмо, потому новое послание было слишком преждевременным для весточки.
Слез не было. Они, казалось, иссушились где-то внутри давно. Лишь тело одеревенело, а по лицу пробежала судорога, исказив черты на мгновение. Потом она действовала автоматически: наскоро сварила похлебку, накормила куриц, подоила козу Марфу, выкупала сына в жестяном тазу и убаюкала. Все это время она молчала, будто находясь где-то далеко, за толщей стеклянной стены, наблюдая за своими движениями со стороны.
Сон не приходил. Всю ночь, ворочаясь на скрипучем тюфяке, она вспоминала. Первую встречу на сельском празднике, когда Глеб, смеясь, подал ей руку, чтобы помочь спуститься с крутого склона. Скромную свадьбу с блинами и гармошкой. Трепетный день рождения Мирона. А между этими светлыми картинами вставал другой день — пронзительный и колкий. День, когда его забирали. Он тогда обнял ее на пороге и сказал тихо, чтобы не будить сына:
— Не грусти по мне, вернусь. А если судьба распорядится иначе… знай, что отдал жизнь за нашу землю и за то, чтобы над вашими головами всегда было чистое небо.
Она кивала, сжимая его ладонь, а слезы текли сами, горячие и беззвучные, растворяясь в ткани его гимнастерки.
Он ушел одним из первых, хотя мог бы остаться — и семья, и маленький сын давали такую возможность. Но в нем горела искра, которую он называл долгом. И теперь этой искры не стало.
Утром Лидия вышла во двор, к старому умывальнику из выдолбленного бревна. Умылась ледяной водой, пригладила волосы и уже хотела зайти в избу, как вдруг ее взгляд упал на калитку. Она подошла, откинула щеколду. За плетнем, у забора, стояла простая скамья, сбитая когда-то Глебом из неровных досок. Здесь он любил отдыхать после смены в колхозе, здесь курил, глядя на закат, здесь в тихие летние вечера вел неспешные беседы со своим другом Трофимом. Как давно это было… Три года? Целая вечность. И все это время в ней теплилась безумная надежда: выйдет она за калитку, а он сидит там, улыбаясь, и говорит: «Ну вот, Лидка, и я дома».
Теперь этой надежде пришел конец. Впервые за сутки слезы хлынули потоком, горячие и горькие. И с неожиданной, отчаянной силой она ухватилась за тяжелую скамью, начала тянуть ее через порог во двор.
— Лид, ты что задумала? — раздался рядом встревоженный голос. Соседка, Прасковья Федосеевна, подошла, отирая руки о фартук.
— Уберу ее! Нельзя, чтобы она тут стояла… Не для кого больше! — Лидия разрыдалась, опускаясь на влажную траву.
— Родная, неужели?.. — соседка не договорила, увидев ее кивок. Мягко погладила по волосам. — Пойдем в избу, пойдем. Оставь эту лавку. Горе нужно выплакать, а не силу ломать.
Лидия позволила себе эту слабость. Через час Прасковья Федосеевна вышла на крыльцо и увидела Мирона, увлеченно гонявшего по двору пушистого котенка.
— Иди-ка ко мне, малец, мать пусть отдохнет, — взяла она его за руку и повела к себе. Потом позвала мужа и велела отнести скамью в сарай, подальше от глаз.
Прошел год. Острая боль притупилась, превратившись в тихую, ноющую тоску. Лидия привыкала к слову «вдова». Ту скамью она все же вернула на место, позволив себе слабый лучик безумной надежды: а вдруг известие было ошибочным? В соседнем селе у старухи Агафьи сына дважды хоронили, а он вернулся, хоть и израненный. Может, и Глеб когда-нибудь постучится в калитку.
Но вот отгремел салют Победы, в село стали возвращаться уцелевшие мужчины — кто на костылях, кто с орденами на груди. Его не было. Надежда, что однажды он появится на пороге, назовет ее по-особенному, «Лидуней», таяла с каждым днем, как последний снег под апрельским солнцем.
И еще она с ужасом ловила себя на чувстве, которого стыдилась: тихой, горькой зависти к тем, чьи мужья и сыновья вернулись. Ей же предстояло одной нести свою ношу, одной растить сына.
В октябре сорок пятого Лидия приняла твердое решение. Она уедет. Первым делом отправилась к председателю сельсовета, Матвею Семеновичу.
— Матвей Семенович, есть к вам дело, — поставила на стол бутыль с домашней настойкой и села на краешек стула.
— Какое дело? — спросил он, убирая бутыль в тумбу. — Из города что требуется? Для мальчонки что-нибудь?
— Отпустите меня.
— Да я тебя не держу, — удивился председатель.
— В город. Насовсем. Хочу переехать в Кострому, к сестре своей, Анне. Мы уже письмами обменялись.
— Эх, Лидия… А тут кто работать будет? Людей не осталось. Если каждого отпускать, село опустеет. Нет, где корни, там и расти надо.
— Матвей Семенович, не отказывайте, — голос ее звучал тихо, но настойчиво. — Село без меня справится. Разве я незаменимый специалист? Работу по хозяйству любая справит. А мне здесь… тяжело. Каждый угол памятью ранит.
— Всем тяжело. А в городе что будешь делать?
— Устроюсь на фабрику. Мирона в школу определю. А школа-то у нас где, Матвей Семенович? В Макеевку за семь верст пешком ходят ребята. Зимой то и дело простужаются. Мне сына одного беречь надо.
Председатель долго смотрел на нее, потом покачал головой, и в уголках его глаз дрогнули морщинки.
— Напористая ты. А если другие потянутся?
— Скажете, что сестра больная, одной не справиться. Со временем забудут.
— Ладно. Дай мне подумать. Ступай.
Он выдал документы через месяц. Лидия, собрав нехитрый скарб в два чемодана, в последний раз оглядела родную улицу, покосившиеся избы, знакомый до слез пейзаж. Затем взяла Мирона за руку, и они шагнули в неизвестность.
Полгода они прожили у сестры Анны в тесной, но уютной комнатке в старом купеческом доме. Лидия, как и планировала, устроилась на текстильную фабрику «Красная заря». Потом, благодаря упорству, получила маленькую комнату в общежитии. В сентябре Мирон пошел в первый класс. Новая жизнь, с ее ритмом, шумом трамваев и отсутствием бесконечных деревенских хлопот, поначалу нравилась. Подруг она не заводила, ограничиваясь приятельскими отношениями с соседками по цеху и жильцами общежития.
Но перед самым Новым годом наступила черная полоса. Сначала от воспаления легких скоропостижно скончалась Анна. Ее комнату вскоре опечатали — Лидия не была там прописана. Затем на фабрике сломался станок, и в порче обвинили ее, как новенькую. Уволили без выходного пособия. Вслед за этим пришла бумага об освобождении комнаты в общежитии в связи с «утратой основания для проживания».
В тот день она стояла с Мироном в сквере возле бывшего дома, с двумя чемоданами у ног, и не знала, куда идти. Возвращаться в деревню? Гордость не позволяла.
— Мама, кушать хочется, — тихо сказал мальчик.
— В синем чемодане хлеб и варенье в баночке, поешь, — ответила она, гладя его по голове. — Дай маме подумать.
Пока Мирон ел, она лихорадочно перебирала варианты. И вдруг вспомнила: в больнице, где навещала Анну, одна из нянек жаловалась на нехватку рук. Санитарки нужны всегда!
Подхватив чемоданы, она велела сыну следовать за ней. В большой городской больнице она усадила Мирона на скамейку в вестибюле, наказав не двигаться, и отправилась в кабинет главврача.
Через два часа они с сыном уже входили в старое трехэтажное здание, пахнущее казенной капустой и карболкой. Ее взяли в штат младшего медицинского персонала и выдали ключ от комнаты в служебном флигеле. «Оформление потом доделаем», — сказала заведующая.
Комната была крошечной, с одним запыленным окном. В углу стояла железная кровать с продавленным матрасом, шаткий стол, стул с разваливающимся сиденьем и платяной шкаф без одной дверцы. Лидия вздохнула, закатала рукава и принялась за уборку. Соседки, такие же санитарки и сиделки, поделились с ней ведром, тряпками, подарили кусок старой занавески. Постельное белье у нее было свое. Устроив сына на постеленной на полу перине, она села на стул. Кров есть. Работа есть. Все остальное приложится.
Под ее заботливыми руками комната постепенно преображалась. Она раздобыла краску, выкрасила стены в бледно-голубой цвет, на подоконник поставила горшок с геранью, которую вырастила из черенка. Позже ей отдали еще одну узкую койку для Мирона. Вещи аккуратно сложила в шкаф и в ящик под кроватью.
На работе ее ценили. Она не боялась ни тяжелой работы, ни неприятных процедур. С пациентами была мягка и внимательна, а те, в благодарность, шепотом просили передать мальчишке то кусочек сахара, то пряник.
— Вы у нас, Лидия Михайловна, как светлый ангел, — как-то сказал пожилой пациент, ветеран с ампутированной ногой. — Другие ходят, лица каменные, а вы и словом ободрите, и улыбнетесь. От вас даже боль отступает.
— Бросьте, Петр Ильич, лечиться вам надо, а не комплименты мне говорить, — отшучивалась она, поправляя ему подушку.
Однажды, выходя после дежурства, она увидела у входа мужчину с букетом скромных осенних астр. Это был тот самый Петр Ильич — на самом деле Степан Игнатьевич, бывший артиллерист, кавалер нескольких орденов. Он дожидался ее, чтобы пригласить в кино. Лидия знала, что он одинок, что раны, полученные на фронте, дают о себе знать, но дух его не сломлен. Его подкупали ее стойкость и тихая грусть, а ее — его искренность, чувство юмора и какое-то особое, бережное отношение.
Со Степаном она вновь почувствовала себя женщиной. Той, чью усталость могут снять теплым словом, на чью руку можно опереться. Воспоминания о Глебе все еще жили в сердце, но теперь они были похожи на старые, выцветшие фотографии — драгоценные, но не причиняющие острой боли. Она училась жить настоящим.
Через полгода они расписались. Степан настоял, чтобы Лидия окончила вечернюю школу, а потом поступила в фельдшерское училище. Главный врач, давно оценивший ее природную смекалку и доброту, поддержал эту идею.
Прошло пять лет. В их светлой, двухкомнатной квартире в новом доме зазвучал детский смех — родилась дочь, которую назвали Ольгой. Степан души в ней не чаял. Мирон, теперь уже крепкий подросток, с важностью носил сестренку на руках по комнате. Лидия, глядя на эту картину, чувствовала, как в душе наконец воцаряется долгожданный покой. Казалось, прошлое осталось далеко, за высоким, непреодолимым барьером лет.
Но однажды, возвращаясь с молочной кухни, она ехала в переполненном трамвае и вдруг почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Через проход, у окна, сидел мужчина. Его профиль, осанка, манера держать голову — все это отозвалось в памяти глухим ударом. Ей стало холодно. Она отвернулась, но сила этого взгляда была магнетической. Когда она снова посмотрела, его глаза уже были прикованы к ней. Губы беззвучно сложились в слово: «Лидуня…»
Мир сузился до точки. Шум трамвая, голоса, грохот колес — все исчезло. Остался только он. Глеб. Это был он, постаревший, исхудавший, с глубокими морщинами у глаз, но живой. Ее остановка. На автомате она поднялась, и он, не отрывая взгляда, последовал за ней.
На улице, у сквера, он обнял ее так, как будто боялся, что она рассыплется.
— Давай присядем, — прошептала она, указывая на лавочку. — Ноги не держат.
— Я сам еле стою, — признался он, и в его голосе слышалось смятение.
Они говорили часами. Он рассказал, как выжил в том самом бою, горел в подбитом танке, был вытащен санитарами другой части. Контузия отняла память. Полгода он пролежал в госпитале, а потом его, еще не оправившегося, забрала к себе врач-терапевт Софья. Она выходила его. Они стали жить вместе. Память возвращалась обрывками, мучительно медленно. Когда он, наконец, вспомнил все, оказалось, что его давно считают погибшим. Он собрался ехать домой, но Софья сообщила, что ждет ребенка.
— Она спасла мне жизнь, Лида. Она была добра ко мне. А ты… мне сказали, что ты, наверное, уже смирилась, что у тебя новая жизнь могла начаться. И я… я остался. Но каждый год приезжал, искал. Сначала в село — сказали, уехала в Кострому. Потом сюда. Узнал, что Анна умерла, а ты пропала. Искал везде. Безрезультатно. Возвращался к Софье, но надежда не умирала.
Лидия рассказала ему свою историю. О работе, об учебе, о Степане, о дочери.
— Какой он, мой сын?
— Взрослый. Тринадцать лет. Учится хорошо.
— Хоть бы одним глазком взглянуть… — в его голосе прозвучала такая тоска, что сердце ее сжалось.
Они встречались еще два дня. Гуляли по безлюдным осенним аллеям, говорили о прошлом, о том, что было потеряно. Он увидел Мирона, выходящего из школы, но Лидия не разрешила подойти.
— Степан для него отец, Глеб. Он его папой зовет. Его мир устроен. Нужно время, чтобы все объяснить.
На третий день, гуляя с коляской возле городского сада, она снова увидела его. Он ждал ее у входа.
— Мне завтра уезжать. Поговори с Мироном. Решим, как быть. Я тебя любил все эти годы, люблю и сейчас. И дочь твою, как родную приму. Хочешь — вернемся в деревню, хочешь — здесь останемся.
Лидия молчала. В душе бушевала буря. Первая любовь, отец ее старшего ребенка… Но разве это та же любовь? Или это тень прошлого, прекрасная и горькая? Она думала о Степане, о его честных глазах, о его надежных руках, построивших для них этот дом, о том, как он ночами сидел с учебниками, помогая ей готовиться к экзаменам. Бросить его? Предать это доверие? Сердце противилось.
Они попрощались. Глеб медленно пошел в сторону гостиницы, а она осталась сидеть на лавочке, укачивая дочь. И вдруг к ней подошла незнакомая женщина, изящная, с печальными глазами цвета неба перед дождем.
— Здравствуйте. Вы Лидия?
— Да. А вы?
— Меня зовут Софья. Я… я жена Глеба. Вернее, мы не расписаны, но… — женщина села рядом, с трудом подбирая слова. — Я знаю, что он искал вас. Знаю и молчала. А три дня назад узнала, что снова стану матерью. И приехала за ним. Я живу в той же гостинице. Простите, что обращаюсь к вам… Я просто устала от этой неопределенности. Я люблю его. Но он весь в прошлом. И я понимаю, что решать теперь вам.
Лидия смотрела на нее и не видела ни злобы, ни упрека. Только усталость и тихую, бездонную грусть.
— Я… я даже не знаю, что сказать. У меня тоже семья. Сын, дочь, муж. И я на распутье.
— Не торопитесь с решением, — тихо сказала Софья. — Но от вашего слова зависит, поедет ли он со мной завтра, или я уеду одна.
В эту секунду все вдруг стало на свои места. Она посмотрела на спящее лицо дочери, представила Степана, который, наверное, уже волнуется, почему она задержалась, вспомнила Мирона, который сегодня должен принести со школы похвальную грамоту. Ее мир был здесь. Он был построен не на пепелище прошлого, а на фундаменте настоящего, возведенном трудом, болью, надеждой и новой любовью.
— Тут и решать нечего, Софья, — сказала Лидия мягко, но твердо. — Я желаю вам счастья. И вашему будущему ребенку — здоровья. Вы будете прекрасной матерью.
Она протянула руку, и женщина пожала ее, а потом быстро встала и ушла, не оглядываясь. Лидия смотрела ей вслед, и в душе было странное чувство — не радости, а глубокого, чистого покоя.
Дома ее встретила знакомая суета. Степан качал на коленке смеющуюся Ольгу, Мирон разбирал книги. Вечером, уложив детей, она накрыла дремлющего в кресле мужа пледом и вышла на кухню. Достала из кармана бумажку с адресом, переписала его на чистый конверт и написала письмо.
«Здравствуй, Глеб. Ты просил сообщить решение. Думаю, ты его уже знаешь. Не ищи больше меня. Наша дорога закончилась там, в далеком сорок первом. У тебя есть женщина, которая дала тебе вторую жизнь, и дети, которые нуждаются в отце. Будь счастлив с ними. А я останусь в своем доме, у своего очага, с людьми, которые стали моей судьбой. Прощай. Лидия».
Она заклеила конверт, погасила свет на кухне и подошла к креслу. Степан спал, его дыхание было ровным и спокойным. Она поправила плед, прикоснулась губами к его виску и подошла к окну. За стеклом, в глубоком осеннем небе, горели звезды — холодные, вечные, безучастные к человеческим судьбам. Но здесь, в этой комнате, было тепло. И это было ее настоящее. Ее выбор. Ее жизнь, выстраданная и выпестованная, как тот самый росток герани на подоконнике, что упрямо тянется к свету, несмотря на все бури.
Концовка:
Годы текли, как воды тихой реки. Ольга выросла, пошла по стопам матери и стала врачом. Мирон, получив инженерное образование, строил мосты в Сибири. Степан и Лидия, поседевшие, но не сломленные, доживали свой век в том же доме, в окружении фотографий детей и внуков. Сад под окнами, который они когда-то посадили вместе, теперь буйно цвел каждую весну, отгоняя даже память о былых стужах. Иногда, в тихие летние сумерки, Лидия сидела на скамейке в этом саду, закрывала глаза и чувствовала странное спокойствие. Жизнь, подобно искусному мастеру, взяла осколки ее разбитой юности, добавила горького опыта потерь, терпения надежды и тепла новой любви, и создала из них мозаику удивительной прочности и тихой, немеркнущей красоты. Она поняла, что счастье — это не отсутствие боли, а умение сложить из всех дарованных и отнятых судьбой кусочков целый, гармоничный мир. И в этом мире, озаренном закатным солнцем, ей уже ничего не нужно было менять.
