Переломала всем конкуренткам кости, сжила со свету законную жену, усыновила чужого ребёнка и теперь он смотрит только на неё, свою маленькую, милую, одержимую психопатку, которая добилась своего
Лесное озеро, усыпанное кувшинками, стало свидетелем той первой шутки, что посеяла в детской душе семя, которое со временем проросло упрямым, колючим деревцем.
— Сонечка, подрасти немного, и станешь моей женой, — улыбнулся Андрей, поправляя фуражку. Девчушка с льняными волосами, похожими на спелый овес, опустила глаза, и по ее щекам разлился нежный, как майский рассвет, румянец.
Софья и без его слов знала о своей привлекательности, но взгляд ее уже навсегда был прикован к высокому парню, чей смех звучал, как далекий гром. Разница в годах казалась ей несущественной — всего лишь небольшая речка, которую легко перешагнуть, если очень захотеть. А она хотела.
Шутки Андрея о будущей свадьбе становились все чаще, обрастая в ее воображении живыми, яркими подробностями. Для него это были лишь легкие, бездумные слова, сказанные на теплом ветру. Для нее — обет, высеченный в камне.
Первая трещина появилась, когда ей минуло четырнадцать. В село приехала Маргарита, вдова с тихим взглядом и руками, умеющими лечить. Андрей стал часто бывать у нее, а через полгода попросил ее стать его супругой. Софья узнала об этом последней, и мир вокруг нее вдруг замер, став беззвучным и черно-белым. Потом нахлынула буря.
Он пытался достучаться до нее, но встречал лишь стену отчаяния.
— Ты же дал слово! Ты сказал, что женишься, когда я вырасту!
— Солнышко, да это же просто шутка была! Ты еще ребенок, а я уже взрослый мужчина.
— Этого не будет никогда! Не позволю!
В ту же ночь в окнах дома Маргариты не осталось ни одного целого стекла. Виновника знали все. Отцовский ремень, материнские слезы, суровый разговор с Андреем — ничто не могло укротить бурю в ее душе. Она изобретала все новые способы досадить невесте: рассыпала соль в квашне, путала нитки на прялке, подкладывала колючки на крыльцо. Ее упрямство было крепче стали.
В конце концов, Маргарита, устав от постоянного страха, сказала Андрею:
— Это твоя вина. Я не могу жить в осаде. Прощай.
— Но это же просто девочка!
— Девочка, которая вселила в меня ужас. Нет, я не выйду за тебя. Разбирайся со своей совестью сам.
И с кем бы Андрей ни пытался завести разговор о будущем, всех ждала одна участь — то забор, вымазанный дегтем, то распоротые стоги сена, то испорченное праздничное платье. Жалобы отцу, уважаемому в селе Федору Ильичу, лишь разводили руками — дочь стала для него загадкой, диким зверьком, которого невозможно приручить.
Однажды вечером две женщины, Агриппина Семеновна, мать Андрея, и Евдокия Петровна, мать Софьи, сидели на резном крылечке, наблюдая, как длинные тени ложатся на пыльную дорогу.
— Уму непостижимо, — качая головой, проговорила Агриппина Семеновна, — до чего может дойти упрямство юного сердца.
— А твой-то Андрюша сам посеял этот ветер, — вздохнула Евдокия Петровна. — Слова — не воробьи. Федор и смотреть-то боится в сторону чужих дочерей, все извиняется. Позор на всю округу.
— А знаешь, — после долгой паузы начала Агриппина, — из нее вышла бы сильная жена. Любила бы беззаветно, дом крепкий держала. И стать у нее теперь — загляденье.
— Только сердце Андрея к ней не лежит. Шутка зашла слишком далеко.
— Сердце — не камень, оно может оттаять. Мы с покойным мужем тоже не по любви сошлись, а душа в душу прожили. Главное — воля и верность.
Их размышления прервал скрип колес. К калитке подкатила подвода, с которой сошел военный в длинной шинели. На лицах женщин застыло немое вопрошание. Федора Ильича вызвали на сход. Спустя час все село, от мала до велика, собралось на площади у старой колокольни. Голос председателя, обычно такой твердый, дрожал, произнося страшные, невероятные слова. Начиналась война.
Андрей ушел на фронт с первым призывом. Софья, по решению семейного совета, перебралась в дом к его родителям. Так было спокойнее. Сам Андрей лишь махнул рукой — перед лицом общей беды детские обиды казались мелкими. «Авось, за время разлуки одумается», — думал он.
Но Софья не одумалась. Она стала тенью Агриппины Семеновны, помогая во всем, превратившись в тихую, работящую девушку. Куда девался ее бунтарский дух? Свекровь ловила себя на мысли, что находит в этой строгой, сосредоточенной девушке ту самую дочь, о которой всегда мечтала. Софья писала Андрею длинные, проникновенные письма, полные тоски и надежды. Он не отвечал, отсылая лишь короткие весточки матери. Девушка не унывала, глядя на свое отражение в тусклом зеркале: детская мягкость уступила место очерченным скулам, взгляд стал глубже, а в осанке появилась гордая, лебединая стать. Она ждала.
Великая Победа пришла весной, но ее любимый не вернулся с первыми эшелонами. Писал, что задержался в Брянске, готовит сюрприз. Месяцы тянулись, словно смола. И вот, в одно ноябрьское утро, когда иней серебрил каждую травинку, Софья, идя по воду, увидела на проселочной дороге две фигуры. В мужчине с чемоданами она с первого взгляда узнала Андрея. Рядом шла незнакомая женщина, прижимавшая к груди маленький сверток. Мир вокруг Софьи закружился, но она, сделав усилие, подошла ближе.
— Андрей! — вырвалось у нее, и она бросилась к нему, забыв о ведре, о льде на дороге, обо всем на свете.
Он мягко, но твердо освободился от ее объятий.
— Софья, познакомься. Это Марина, моя супруга. А это наш сын, Миша.
Слова повисли в морозном воздухе, тяжелые, как свинец. В доме воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи. Родители Андрея смотрели то на сына, то на побледневшую Софью, в чьих глазах читалось немое отчаяние. В ту ночь ее рыдания слышали стены родительского дома.
На следующее утро Андрей принес ее скромный узелок.
— Как ты мог? — голос Софьи был едва слышен.
— Я ничего тебе не обещал, Софья. Еще до войны все было сказано.
— Ты сказал «женись». Для меня это было обещанием.
— Это была шутка, которую ты возвела в абсолют. Я полюбил другую. Мы встретились на фронте. Прошу, оставь нас в покое.
— Скажи честно, я тебе… неприятна?
Он внимательно посмотрел на нее, на ее лицо, искаженное горем, но от этого ставшее еще прекраснее.
— Нет. Ты стала очень красивой. Но мне нужен мир в доме, а не вечная буря.
Когда он ушел, она повторяла про себя, как заклинание: «Я не неприятна. Значит, еще не все потеряно».
Она не отступила. Ее любовь, пройдя через горнило ожидания, закалилась, превратившись в одержимость. Теперь ее целью стала Марина. Софья не устраивала грубых скандалов, но ее колкие шутки, продуманные неловкости отравляли жизнь молодой жене. Однажды у реки, где женщины полоскали белье, Софья незаметно подбросила в таз Марины безобидного ужа. Крику было на всю округу.
— И чего испугалась? — смеялась Софья, ловко подхватывая извивающееся создание. — Смотри, какой славный.
Марина, в слезах, убежала. Этот случай стал последней каплей. Марина потребовала от мужа защиты, но в его глазах она увидела не гнев, а усталое недоумение и… тень былой насмешки. Раздор проник и в их отношения.
Весной, когда река вздулась от половодья, Софья знала, что Андрей любит купаться в запруде у старой мельницы. Она подкараулила его там. Увидев, как он ныряет в темную воду, она, не раздумывая, сбросила платье и бросилась вслед.
— Что ты делаешь? — отплевываясь, спросил он, увидев ее рядом.
— Купаюсь. Разве нельзя? — она подплыла так близко, что почувствовала исходящее от него тепло.
— Ты… совсем безрассудна.
— Ты же сам сказал, что я красива, — шепнула она.
Он хотел что-то ответить, но в этот момент на берегу, как призрак, возникла Марина. Ее лицо было белее снега.
— Вот оно как, — произнесла она ледяным тоном. — Я все поняла.
Она развернулась и пошла прочь, не оборачиваясь. На следующий день вся деревня узнала: Марина ушла, оставив маленького сына на руках у отца.
Андрей замкнулся в себе. Три дня он не выходил из дома, и только стук опустошаемой посуды доносился из его комнаты. Тогда Агриппина Семеновна сама пришла к Софье.
— Поговори с ним. Может, твое слово дойдет.
Софья застала его за столом, перед недопитой стопкой. В его взгляде не было ни гнева, лишь бесконечная усталость.
— Ну, ты добилась своего?
— Я добилась правды. Она тебя не любила. А я бы простила тебе все.
Он долго молчал, глядя в темноту за окном.
— Она сказала, что ошиблась. Что приняла благодарность за любовь. Что сына… она не хотела. Стыдилась этого, ждала, когда проснется материнское чувство, но оно так и не проснулось. А увидев нас с тобой, решила, что это знак.
— Ты хочешь, чтобы она вернулась? — едва слышно спросила Софья.
Он медленно повернул к ней голову. В его глазах, наконец, появилась какая-то ясность.
— Нет. Не хочу.
Он протянул руку. — Посиди со мной. Мне так одиноко.
На рассвете он сказал: «Выходи за меня. Ты всегда твердила: либо я, либо никто. Похоже, ты была права». Согласие было единственным словом, которое она смогла вымолвить.
Их свадьба стала событием, о котором говорили все. Шептались о том, какая сильная воля у этой девушки, и какая нелегкая доля ждет теперь Андрея. Но он, к общему удивлению, обрел наконец покой. Софья родила ему еще двоих детей — девочку и мальчика. Они росли рядом с Мишей, и для всех соседей, да и для них самих, все трое были родными детьми одной матери — Софьи, чья любовь, пройдя через тернии ревности и отчаяния, расцвела, наконец, тихой, всепрощающей нежностью.
—
Прошли годы. Дети разъехались, обзавелись своими семьями. Андрей и Софья остались вдвоем в старом доме у реки. Как-то раз, уже глубокой осенью, они сидели на том самом крылечке. Листва облетела, и вода в реке, всегда такая неспокойная, казалась темной и неподвижной.
— Помнишь, как ты ужа в таз подбросила? — вдруг тихо спросил Андрей, глядя куда-то вдаль.
Софья улыбнулась, положив свою иссеченную прожилками руку на его ладонь.
— Помню. Глупая была. Как будто любовь можно отвоевать, как крепость.
— А как же иначе? — он повернулся к ней, и в его глазах, выцветших от времени, мелькнула знакомая искорка. — Ты ведь ее отвоевала. У всего села. У судьбы. У меня.
— Нет, — покачала головой Софья. — Я просто ждала. Ждала, пока твое сердце, как эта река, устанет от бурления и найдет свое тихое, глубокое русло. А я просто была тем берегом, к которому оно всегда могло прибиться.
Он ничего не ответил, лишь крепче сжал ее руку. Они сидели так долго, пока вечерние сумерки не растворили очертания сада и дальнего леса. А река, темная и мудрая, несла свои воды мимо них, унося вдаль все обиды, все ошибки, оставляя лишь тихую, немеркнущую гладь согласия, которая и называется счастьем.
