Она шила платки, чтобы скрывать шрам, и верила, что негожая. Сестра подсунула её фото ведьме, думала — приворотом в жёны засунуть, а она сожгла тот снимок и вместе с пеплом спалила всю ложь которую вы мне впихивали годами
Анна усердно работала за швейной машинкой, её нога мерно отбивала такт, а игла вытанцовывала прихотливые узоры на нежно-голубом шелке. Ещё несколько стежков, и косынка будет готова. Она уже обшила её кружевом, сотканным, казалось, из зимнего инея, и теперь размышляла над вышивкой – тонкой, едва заметной глазу. Пальцы сами вывели на бумаге несколько изящных завитков.
Эта косынка была для неё не просто аксессуаром, а щитом, тихим убежищем. Она скрывала лицо от любопытных взглядов. Порой, видя её выразительные карие глаза, обрамлённые дугой тёмных бровей, кто-то пытался заговорить, проявить любезность. Но Анна отшатывалась, как от внезапного пламени. Им не нужно было видеть то, что пряталось под тканью, – след давней беды, метку, которую она берегла от чужих, будь то любопытство или жалость.
Случилось это в далёком сорок втором, когда ей было всего три года. По трагической случайности она упала, и осколок разбитого стекла рассек её губу, оставив дорожку до самого подбородка. Шрам со временем побледнел, но не исчез. Даже спустя десятилетия, ловя своё отражение, девушка чувствовала холодный укол стыда. Губа срослась, но память о боли осталась, прочертив на её жизни чёткую границу. Кому могла быть нужна такая?
Потому в её шкафу жили десятки платков и шарфов – шёлковых, шерстяных, узорчатых и однотонных. Она создавала их сама, собирая лоскуты, будто собирала по крупицам собственную безопасность. Анна шила их под каждое платье, тщательно подбирая оттенки. Люди иногда покачивали головами, видя, как в зной она плотно закутывает шею, но ей было безразлично. Пусть думают что угодно, лишь бы не видели.
Её сестра, Лидия, всегда настаивала: лицо нужно прикрывать. Анна слушалась – Лидия стала для неё матерью после того, как они осиротели в сорок седьмом. Она жила с сестрой даже после её замужества, но с годами всё чаще ловила себя на мысли, что стала обузой. Хотя после рождения племянника год назад её дни наполнились новыми заботами – она стала незаменимой помощницей.
Закончив вышивать последний листок, Анна аккуратно убрала нитки в резную деревянную шкатулку. Получилось изящно. Может, и правда оставить так?
В прихожей послышался шорох, затем – звонкий голос сестры.
– Анечка, ты дома?
– Да, в комнате.
Лидия, скинув промокшие сапоги, вошла, неся за собой запах морозного воздуха.
– Знаешь, а я думала… У нас с Марком отпуск на следующей неделе. Хотим в Ригу съездить, к его родителям. Всего на семь дней. Поедешь с нами?
Анна молча пожала плечами. Ей не хотелось в эту поездку, она чувствовала, что её берут лишь как няню для маленького Миши.
– Настоятельно прошу, – голос Лидии стал мягким, но настойчивым. – Тебе нужно сменить обстановку. Ты же нигде, кроме нашего городка, и не бывала. Пожалуйста. Мы долго планировали, Марк только сейчас смог вырваться. Уговорили его.
Сопротивляться было бесполезно. Через несколько дней они уже мчались в поезде на запад. Лидия без умолку рассказывала о родне мужа.
– У Марка есть брат, Эдгар. Его не было на свадьбе – был в длительной командировке. Знаешь, мы с Марком думали… Он человек серьёзный, военный, но с золотыми руками. Ответственный. С ним как за каменной стеной. Хотели бы вас познакомить.
– Так вот в чём дело? – Анна оторвала взгляд от мелькающих за окном сосен. – Сватать меня решили? Так и скажи, что я вам жизнь отравляю! Но зачем везти за тридевять земель? Ты с ума сошла? – Голос её дрогнул. Она резко сдернула платок. – Посмотри! Кому я такая нужна?
– Анна, он всё знает. Ему нужна не красавица, а верный друг, хозяйка. У тебя же нет других вариантов, ты сама понимаешь… – Лидия запнулась. – Ты же не пара. Прости за жестокость, но мужчины за тобой не выстраиваются. А он – достойный человек. Давай просто познакомимся, а там видно будет.
Злость кипела в Анне, но пейзаж за окном уже сменился – они приближались к столице. Она молча отвернулась. Ни за что не свяжет жизнь с незнакомым человеком, да ещё на пятнадцать лет старше. Хватит с нею людей в форме – она помнила отца, вернувшегося с войны озлобленным тираном, бросившим их на произвол судьбы. Лидия тогда, в пятнадцать, стала ей всем. И вышла замуж, кажется, не по любви, а ради спасения – за добропорядочного рижанина Марка. Повторить эту судьбу? Нет! Хотя… Кому она нужна? Слово «не пара» звенело в ушах, как набат.
Но мысли о Эдгаре не отпускали. Почему? Она его даже не видела.
С момента той поездки прошло три месяца. Марк представил брата – высокого мужчину с жёстким, словно высеченным из гранита, лицом и низким, властным голосом. Рядом с ним Анна терялась, слова застревали в горле. Лидия настаивала на совместных прогулках, и Эдгар, к удивлению Анны, охотно соглашался. Она перестала носить платок в его присутствии, но он, казалось, не замечал шрама. А когда они уезжали, он крепко пожал ей руку.
– Анна, приезжай ещё. Покажу тебе старый город, познакомлю с друзьями. У меня есть друзья – семейная пара, Алвис и Майя. Майя в музее работает, вы найдёте общий язык.
– Благодарю, но, думаю, не смогу, – отвечала она, намеренно сохраняя дистанцию вежливым «вы». – Далеко это. Я домоседка.
– А я, может, к вам нагряну, – улыбнулся он, и его взгляд стал пристальным. – Марк как-нибудь пригласит.
Возвратившись домой, Анна с удивлением обнаружила, что скучает. Его фото, вставленное в рамку на комоде, будто излучало тепло. Непонятное, щемящее чувство росло с каждым днём. Прогуливаясь по зимнему парку, она вдруг чётко осознала – это он не выходит из головы. Но почему? В Риге он не вызывал ничего, кроме робости. Может, потому что он был первым, кто дарил цветы и смотрел прямо в глаза, не отводя взгляд?
Она отогнала мысли, но они возвращались, как прилив. Ей стало сниться, будто она идёт по аллее, а он движется навстречу сквозь снежную пелену.
И однажды в январе сон стал явью. Увидев знакомую уверенную походку, она ущипнула себя. Не может быть.
– Анна! Здравствуй!
– Эдгар? Здравствуйте… – прошептала она, теряя дар речи.
– Снова на «вы»? – он нахмурился, но тут же улыбнулся, забирая у неё тяжёлую сумку. – Позвольте?
– Как вы здесь?
– Телеграмму послал. Марк с Лидией, наверное, сюрприз хотели сделать. Они сказали, ты здесь часто гуляешь. Не прогонишь?
Сердце билось часто-часто. Она не понимала, что происходит, но очень хотела, чтобы он не отпускал её руку.
Они гуляли весь следующий день. Город, покрытый инеем, казался декорацией к волшебной сказке. Ярмарка, тёплое кафе, скрип снега под ногами. На следующий день – музей и каток, где он ловко поддерживал её, ещё неуверенную на коньках.
Вечером, у порога её дома, он остановил её, мягко повернув к себе.
– Анна, я не мастер красивых слов. Спрошу прямо: поедешь со мной? Навсегда.
Она кивнула. Страшно было до дрожи, но сила, тянувшая её к этому человеку, оказалась сильнее страха. Пусть это ошибка, но она жаждала счастья, хотела забыть уничижительное «не пара».
Десять лет пролетели, как один миг. Двое детей, уютный дом в рижском предместье, размеренный быт. Со стороны – идиллия. Но внутри Анны рос разлад. То она тосковала по мужу в его отъезды до слёз, то, едва он возвращался, ловила себя на желании убежать. Любовь и раздражение сменяли друг друга, как приливы.
Однажды за ужином она не выдержала.
– Эдгар, может, мне к сестре съездить? С детьми…
– Что за выдумки? Они летом приедут. Лучше мой китель приведи в порядок, завтра приём.
– Я с тобой?
– Не стоит. Там дамы в вечерних нарядах, а ты… – он махнул рукой. – В своём платке.
– Стесняешься меня?
– Устал от пересудов, что жена у меня чудачка. И вообще, дел разве мало?
– Дел? – голос её задрожал. – Стирка, готовка, уборка. День сурка. Мы давно никуда не ходили. Я стала служанкой. Ненавижу! – вырвалось у неё неожиданно даже для неё самой.
Удар был стремительным и тяжёлым. С этого дня рукоприкладство вошло в привычку. Когда она заговаривала об уходе, он лишь хмурился.
– Куда ты денешься? Здесь у тебя ни души. Да и кому ты, с двумя детьми, да с таким лицом, нужна? Не пара.
Услышав это слово, она плакала в подушку. Чувства путались, будто запутанные нитки.
Как-то раз, разбирая антресоль, она нашла старый альбом. Листая страницы, наткнулась на знакомый снимок – ей двадцать, день рождения, она без платка. Единственная такая фотография, сделанная в родном городе. Как она сюда попала?
Сжав снимок в кулаке, она внезапно почувствовала прилив ярости. Спички, блюдце, горький запах гари. Фотография почернела и скрутилась.
Она прибрала пепел, но не успела выбросить. Муж вернулся днём раньше. Увидев блюдце, он остолбенел.
– Это что? Письма сжигаешь?
– Нет… Фотографию. Старую. Я там без платка была. Зачем такое хранить?
Блюдце со звоном разбилось. Он смотрел на неё странным, пустым взглядом, потом отвернулся.
– Разогрей ужин.
Той ночью она впервые отвернулась от него, сославшись на головную боль.
А утром отправила письмо старой подруге, Ольге, с которой все эти годы вела тихую переписку.
«Оля, помощь нужна как воздух. Решила уйти. Знаю, не отпустит. К сестре нельзя. Писала, что ищешь помощницу для матери в деревне. Если подхожу, буду бесконечно благодарна за приют. Пиши до востребования. Твоя Анна».
Ответ пришёл через месяц, полный тепла и готовности помочь.
Дождавшись командировки мужа, Анна сказала свекрови о срочном вызове на похороны несуществующей тёти, взяла детей и уехала. Навсегда.
Деревня встретила её морозной тишиной и бескрайними белыми полями. Бабка Арина, мать Ольги, оказалась женщиной мудрой и радушной. Поселила их в светлой горнице, бывшей когда-то комнатой её дочери.
Когда дети уснули, Арина достала рябиновую настойку.
– Ну, девонька, за новую жизнь?
– За новую.
– Сказывала Оля, что от мужа сбежала. Я только рада. Одной тяжко. А ты гляди какая – руки золотые, взгляд умный. Да и парнишки славные.
– А баня у вас есть?
– Как же! Муж строил, добротная. Натопим завтра.
– Скажите, бабка Арина… – Анна заколебалась. – Может ли так быть, чтобы чувства были… ненастоящими? Будто не свои?
Старуха пристально посмотрела на неё.
– Может, детка. Порча, приворот – не сказки. Я многое видела. Ты сожгла что-то важное, да?
Анна вздрогнула и кивнула.
– Душа освободилась. Теперь живи своей волей.
Она устроила детей в местную школу, а сама, к радости директора, стала преподавать литературу. Жизнь обрела ритм: уроки, помощь по хозяйству, звонкий смех детей, освоивших деревенскую вольницу. Через год Анна не заметила, как перестала искать платок, выходя из дома. И – о чудо – никто не пялился, не отводил глаз. Шрам будто стал просто частью её лица, отметиной судьбы, не более. За ней стал тихо ухаживать учитель физики, Артём, человек спокойный и глубокий. Она отнекивалась, ссылаясь на несвободу, но сердце начало оттаивать.
Баба Арина только радовалась: живица оказалась работящей и светлой.
Шесть лет пролетели в трудах и покое. Страх быть найденной постепенно угас. Но когда старший, Антон, поступил в техникум, пришлось ездить в город. Однажды на вокзале её окликнул Марк.
– Анна? Это ты? Платок не носишь?
– Не ношу.
– Ты поедешь со мной. Эдгар с ума сходит. Все эти годы…
– Оставьте, – голос её был твёрд. – Это вы всё устроили. Если бы не та поездка… Всё кончилось, когда я фото сожгла. Как оно в альбом попало, а? От Лидии?
– Ты о чём?
– О колдовстве. Она верила в это. А я – нет. До поры.
Она резко повернулась и села в отъезжающий автобус.
Через месяц на деревенскую улицу вошёл исхудавший, седеющий мужчина. Эдгар.
– Хозяева дома?
– Дома, – Анна отворила калитку, сердце замерло.
– Нашёл-таки. Разрешишь войти?
Бабка Арина, словно почуяв неладное, вышла на крыльцо.
– Ступайте в дом, поговорите по-человечески. А я зайду позже.
– Зачем приехал? – Анна ставила на стол чашки, руки чуть дрожали.
– За сыновьями. Украла их.
– Иначе ты бы не отпустил. Тебе от меня что нужно?
Он молча смотрел на неё, и она вдруг заметила болезненную худобу, тень в глазах.
– Ты болен?
– Да. Непонятно чем. Таю. Врачи разводят руками.
Неловкая пауза повисла в воздухе, пахнущем хлебом и сушёными травами.
– Ответь честно, – тихо сказала Анна. – Был приворот?
Он сжал губы, потом кивнул, смотря в стол.
– Было дело. Первая жена изменила. Мать боялась, что один останусь. А ты… ты понравилась. Но ты от меня бежала. Лидия прислала твоё фото, то самое. Мать нашла знающую женщину… Всё сделали. Когда Лидия написала, что ты скучаешь, я приехал.
– Значит, правда, – выдохнула она, не зная, радоваться или плакать.
– Да. А болезнь моя, говорят, расплата. Я знал о последствиях. Согласился.
– Давай разведёмся, Эдгар.
Он поднял на неё усталые глаза.
– Зачем? Поедешь со мной.
– Нет.
– Тогда детей заберу. Тебе личную жизнь устраивать? – в его голосе прозвучала старая издевка. – Да кому ты…
– Мне.
В дверях стоял Артём. Спокойный, уверенный. Он слышал часть разговора.
– Она мне нужна. И детям её – тоже. Я готов жениться хоть сегодня. А ты… ты не мужчина. Ты марионетка.
Эдгар вскочил, но силы изменили ему. Он посмотрел на Анну и увидел в её глазах то, чего не видел никогда – чистый, бездонный свет, и направлен он был на того, кто стоял в дверях. Борьба была проиграна.
– Ладно, – прошептал он. – Развод дам. Но пусть Степан на каникулы приезжает. Пока я ещё жив.
Он вышел, поникший, в опустевший двор.
Артём не сдвинулся с места.
– Анна, я… я зашёл за бабкой Ариной, а она…
– Тсс, – она подошла и прижалась лбом к его плечу. Никаких слов не нужно было. Это было её решение. Её чувство. Настоящее.
—
Развод дался легко. Эдгар забрал младшего, Степана, на одно лето, а осенью его не стало – он тихо угас, будто свеча, которой не хватило воска.
Анна и Артём обвенчались в маленькой деревенской церквушке, когда золотая осень раскрасила клёны. Через год родилась дочка, с ямочками на щеках и чистой, как родник, душой.
С Лидией Анна помирилась лишь спустя три года, когда та приехала, сломленная раскаянием. Они сидели на крыльце под старой яблоней.
– Прости меня, – плакала Лидия. – Я хотела как лучше…
– Я прощаю, – тихо сказала Анна, глядя, как её дочка пытается поймать падающий лист. – Знаешь, если бы не ты, я бы никогда не нашла свой настоящий дом. И, наверное, так бы и ходила, спрятавшись… Не пара сама себе.
В её голосе не было горечи. Была лёгкость. Шрам на губе, поблёкший от времени и мазей бабки Арины, теперь напоминал скорее след от улыбки, чем от боли. Он был частью её истории, но не её prison. Она больше не прятала лицо. Она просто жила – шила платья без закрытых воротников, смеялась громко, целовала мужа при всех и знала, что красота – это не идеальные черты, а свет, который живёт внутри и согревает тех, кто рядом. И этот свет был её самым дорогим шитьём, вышитым на полотне жизни стежками надежды, терпения и, наконец, обретённой любви.
