Каждую ночь стая бездомных псов выла у одной и той же могилы, сводя с ума сторожа кладбища. Решив положить конец суеверным страхам, он установил скрытую камеру. Наутро, просматривая запись
Длинные тени уже цеплялись за кресты и обелиски, когда Артем впервые переступал порог сторожки. Нужда — жестокий и безжалостный погонщик; именно полное безденежье, долги, как цепкие лианы, опутавшие его существование, загнали молодого человека на эту странную должность. Храбрецом он себя не числил, но и малодушным назвать было нельзя; однако, готовясь к первому ночному бдению, чувствовал, как холодная волна беспокойства накатывает где-то глубоко внутри, сжимая горло.
— Бояться глупо, совсем неразумно, — тихо бубнил он, словно заклинание, настраиваясь на долгие часы одиночества. — Всего лишь тихие соседи. Они спокойны. Все, что им было суждено совершить — и светлого, и темного, — осталось в минувших днях.
Для придания храбрости он щелкнул выключателем старого телевизора — экран замигал, и в маленькой комнатке сразу потеплело, стало обжито. С экрана лился беззаботный смех, и какое-то время Артем даже ловил себя на мысли, что предчувствия были пусты. Погост спал под бархатным небом, ночь текла плавно и безмятежно. Но ровно в час, когда часы отсчитали последний удар, что-то неуловимо переменилось в самой атмосфере. Воздух стал гуще, тяжелее, и молодой сторож ощутил внезапный, леденящий холодок у основания позвоночника.
Ему почудился легкий шорох, едва уловимый шелест за мутным стеклом. Артем замерел, затаив дыхание, потом медленно, будто против воли, поднялся с жесткого стула и приблизился к окну. За кованой оградой, в самой глубине поля вечного покоя, среди темных силуэтов памятников, четко вырисовывалась неподвижная фигура. Она не двигалась, не дышала — просто стояла, слившись с ночью у одного из надгробий, будто выросла из самой земли.
Живых душ здесь в такой час быть не могло.
— Показалось… всего лишь игра теней и лунного света, — прошептал он, хотя сердце уже бешено колотилось, отдаваясь гулом в висках. — Воображение разыгралось…
Но сколько он ни вглядывался, ни протирал глаза, призрачный образ не растворялся в темноте.
«Покойник… — беззвучно прошептали его губы, а тело сковал ледяной, незнакомый доселе ужас. — Неужели поднялся?»
Весь его разумный скепсис растаял в одно мгновение, а по телу пробежала мелкая, неконтролируемая дрожь. И в этот самый момент хлипкие стены домика содрогнулись от мощного топота и оглушительного, яростного лая. Мимо, словно темный ураган, пронеслась стая огромных псов — пять, а может, и шесть могучих теней. Будь у них намерение ворваться внутрь, от сторожа не осталось бы и следа. Но животные, не замедляя бега, устремились точно в ту сторону, где замерла безмолвная фигура.
На следующее утро Артем, не сомкнувший за всю ночь глаз, с первых лучей солнца позвонил своему начальнику. Путаясь в словах и сбиваясь, он поведал о странном видении и неистовой собачьей стае. Леонид Семенович выслушал молча, лишь разок хмыкнув в трубку, а затем твердо возразил:
— Артем, все это от усталости и нервного перенапряжения. Первая ночь, непривычная обстановка, игра теней. Отдохни хорошенько, выспись, и все пройдет.
Но ничего не прошло. Следующей ночью силуэт возник вновь — на том же самом месте, словно привязанный к нему невидимой нитью. А следом, будто по немому приказу невидимого дирижера, из глубины погоста поднялся протяжный, душераздирающий собачий вой, и вскоре мимо сторожки вновь промчалась лохматая орава, наполняя воздух гортанными, тревожными звуками.
Артем уже не решался подходить к окну вплотную: хватило одного взгляда издалека, чтобы кровь в жилах похолодела. Он снова звонил Леониду Семеновичу, потом еще и еще — на третий день, уже почти крича от напряжения. Начальник сначала раздражался, отмахивался, списывал все на впечатлительность, но постепенно и сам начал ловить себя на тревожной мысли: уж слишком последовательны и одинаковы были рассказы молодого сторожа.
Лишь на четвертые сутки Артем, дождавшись утреннего сменщика, молча положил на стол заявление, написанное неровным почерком. Начальник долго разглядывал листок, потом тяжело вздохнул и отодвинул его в сторону.
— Ладно, — неохотно согласился он. — Допустим, тебе не померещилось. Проверим все как следует. Установим камеру наблюдения у той самой плиты. Посмотрим запись — и либо ты успокоишься, либо я сам буду дежурить здесь ночами.
Когда они монтировали небольшое устройство, оба не могли не заметить примятую вокруг памятника траву и темный клок собачьей шерсти, зацепившийся за неровный край гранита.
— Видишь, — хрипло произнес Артем. — Я же говорил…
Леонид Семенович уже не спорил, лишь кивнул, глядя в землю.
— Запись все расставит по местам, — тихо произнес он. — Сегодня ночью мы все узнаем.
Днем, особенно в выходные, кладбище жило своей особой, суетливой жизнью, и в потоке посетителей никто не обратил внимания на маленькую, согбенную старушку в ветхом, слишком легком для прохладной погоды пальто. Варвара Петровна — так звали эту посетительницу — приникала к холодному камню, целуя выцветшие от времени и непогоды изображения. Для случайного взгляда черты лиц давно стерлись, но для ее сердца любимые люди оставались живыми и яркими, словно разлука случилась не десятилетия назад, а только вчера.
В тот трагический год она потеряла сразу обоих. Сын, ее Владик, пал в далеком краю, выполняя свой долг. А сердце супруга, Геннадия, не выдержало горестной вести — остановилось ровно через месяц после похорон.
Но судьба, казалось, пожелала испытать Варвару Петровну до самого предела. Ее предал — не буквально, но духовно — единственный внук, Игорь. Бывшая учительница литературы, всю жизнь сеявшая в юных душах зерна прекрасного, заработавшая честным многолетним трудом скромную квартиру, не могла понять: за что ей такое наказание? После ухода мужа и сына она не сломалась, нашла силы жить ради памяти ушедших и ради Игорика — последней ниточки, связывавшей ее с Владиком.
Однако невестка Светлана и повзрослевший внук вычеркнули ее из своей жизни без сожаления. Варвара Петровна еще в начале знакомства сына с будущей женой сердцем чувствовала надвигающуюся беду.
— Сынок, мне кажется, недобрые у нее помыслы, тяжелый характер, — осторожно говорила она тогда. — К ветреной жизни тянется, к пустым развлечениям. Нет в душе у нее света.
— Мама, перестань, пожалуйста, — отмахивался влюбленный Владик. — Она прекрасна и умна, я ее люблю.
Варвара Петровна, от природы мягкая и тактичная, настаивать не стала. Раз сын сделал выбор — она приняла его. Но материнское сердце, как оказалось, не обмануло.
Скорбь Светланы по мужу оказалась неглубокой и недолгой. Едва миновало несколько месяцев, как молодая вдова с головой погрузилась в поиски нового счастья, позабыв и о сыне, и о свекрови. Игорь рос предоставленный сам себе: улица и сомнительные компании быстро превратили мальчишку в грубого, алчного эгоиста, лишенного представлений о чести и сострадании.
Мать, пытаясь освободиться для новых увлечений, пробовала отправлять сына на лето к Варваре Петровне, но затея каждый раз проваливалась. Внука хватало от силы на несколько дней, после чего он требовал немедленного возвращения.
— Замучила меня твоя старуха, терпеть не могу! — жаловался он матери по телефону. — Вечно ноет: читай, развивайся, стань личностью… Забери отсюда сию же минуту!
Шли годы. Светлана, сменив нескольких супругов, осела в глухой провинции, окончательно вычеркнув из прошлого и сына, и старуху-свекровь. А вот Игорь внезапно объявился. Спустя долгие десятилетия, в один из летних дней, он возник на пороге бабушкиной квартиры. Пришел не с теплом, а с холодным расчетом.
Едва взглянув на согбенную старушку, он с порога перешел на крик:
— Тебе давно пора на погост, заждались там тебя! Под девяносто лет, а все живешь, другим место занимаешь. Все мои друзья уже давно в наследство квартиры получили, один я как дурак жду. Мы с Марго своего угла не имеем, по чужим углам скитаемся. Купить не на что, а тебе государство жилье даром предоставило. Короче, вот тебе срок — год. Выбирай. Пути два: либо дом престарелых, либо отправляйся к праотцам.
— Игорек, но я же еще живая… — растерянно прошептала Варвара Петровна. — Меня пока еще туда не зовут.
— Не зли меня! — проревел он. — Уходи по-хорошему, а не то… пожалеешь. И в правоохранительные органы не смей обращаться, у меня там связи. Мне помогут, а тебя в психоневрологический диспансер определят.
От такой чудовищной жестокости и собственного бессилия Варвара Петровна разрыдалась, но слезы внука не тронули — он ушел, громко хлопнув дверью. Старушка осталась наедине со своим отчаянием. Поделиться горем было не с кем: подруг-ровесниц давно не было в живых, а в ее возрасте заводить новые знакомства почти невозможно.
Неожиданно в самый закат ее жизни семьей стали бездомные псы. Первым появился Граф — она нашла его у мусорных контейнеров. Пес был так истощен, что даже не мог лаять, просто тихо угасал. Варвара Петровна выходила его, поставила на ноги. Вскоре к ним присоединились другие: Жужа, Барс и Звездочка — такие же изгнанники, преданные людьми.
Ее скромной пенсии едва хватало, но женщина не жалела средств на корм и лечение для своих питомцев. Собаки платили ей тем, что умели дарить лучше всего — безграничной верностью и теплом, скрашивая долгие одинокие вечера.
— Спасибо вам, родные мои, что не оставляете, что держите меня в этом мире, — часто шептала она, нежно гладя лохматые головы.
Соседи, однако, этой идиллии не разделяли.
— Совсем бабка тронулась, — шипели они у нее за спиной, а порой позволяли себе грубые слова и в лицо. — В подъезде находиться невозможно, целый питомник развела!
Но людская злоба казалась мелочью по сравнению с ножом предательства, который вонзил родной внук. Конечно, закон был на стороне Варвары Петровны: она — законная владелица жилья, и никакой суд не позволил бы выселить ее. Но Игорь добивался своего иным способом — террором. Звонил в дверь, подсовывал записки с угрозами, бросал камни в окно.
Запуганная старушка вздрагивала от любого звука.
Варвара Петровна приняла решение. Она не станет дожидаться, когда палач явится вновь. Она уйдет сама. Но не в казенное учреждение, а туда, где ее ждут по-настоящему родные души — муж Геннадий и сын Владик.
Год прошел в мучительных раздумьях и повседневных заботах о четвероногих друзьях. Кончина за ней так и не последовала — видимо, высшие силы рассудили иначе. Раз так, решила она, буду просто рядом с ними. На тихом погосте.
Когда на отрывном календаре оставалось всего несколько листков, Варвара Петровна начала готовиться. Ее личные вещи уместились в одну небольшую сумку, вторую, более вместительную, она заполнила собачьими консервами и сухим кормом. Путь предстоял неблизкий, через пустырь, но со своей верной свитой она ничего не боялась — ее «стая» за хозяйку вступилась бы против кого угодно.
Начиналось летнее утро. Первые солнечные лучи только начинали золотить верхушки деревьев.
«Мои-то, наверное, уже проснулись», — с теплой грустью подумала старушка. В памяти всплыл голос супруга, который всегда вставал с рассветом.
— Если долго спать, так и жизнь проспишь, — часто говорил Геннадий. — Временем не разбрасывайся, оно бесценно.
Добравшись до знакомой оградки, она опустила сумки на траву.
— Вот я и пришла к вам, мои родные. Теперь уже не расстанемся, всегда буду рядом.
По морщинистым щекам покатились слезы. Столько лет прошло, а она помнила каждую деталь того дня, когда, стоя на этом самом месте, навсегда прощалась со своим счастьем.
Весь день Варвара Петровна провела в хлопотах над и без того ухоженными надгробиями, ведя беззвучный, сердечный диалог с ушедшими. К вечеру ноги гудели от усталости, но она лишь встряхнула головой.
— Нет, хандрить и сдаваться мне не пристало! — строго сказала она сама себе, опираясь на холодный гранит.
Жаловаться на судьбу было не в ее характере; труд всегда служил ей лучшим лекарством. Сейчас ее беспокоило иное: чистота. Превращаться в неопрятную, дурно пахнущую бродяжку Варвара Петровна не собиралась даже в этих обстоятельствах. Выход нашелся быстро: неподалеку располагался вокзал, где были доступны все необходимые удобства.
— За мной, моя верная гвардия, — скомандовала она лохматой свите.
Четверо псов послушно потрусили за хозяйкой к воротам. На погост они вернулись уже в густых сумерках, которые скрывали их от посторонних взглядов.
— Вот здесь и останемся, — тихо проговорила старушка, расстилая на траве у подножия памятника старое, но чистое одеяло.
Укрывшись легкой накидкой, она осторожно прилегла. Собаки тут же обступили ее плотным, живым кольцом, согревая своим дыханием и защищая от ночной прохлады. Сон накрыл ее мгновенно, и был он удивительно легким и светлым. Ей привиделось, будто муж и сын сидят совсем рядом, живые и улыбающиеся.
— Здравствуй, Варенька, — ласково произнес Геннадий. — Вижу, как тебе нелегко. Но ты у меня крепкая, со всякой бедой справлялась, и сейчас выдержишь. Не торопись к нам, родная, рано тебе еще. Скоро поймешь почему. Все образуется.
— Мамуля, мы тебя очень любим! — добавил Владик. — Живи! А мы присмотрим за тобой отсюда. Прости, что тебе выпали такие испытания, но темная полоса подходит к концу. Будет еще свет в твоей жизни. А уж когда придет время — встретимся.
Проснувшись, Варвара Петровна на миг подумала, что уже очутилась в ином, лучшем мире. Над головой сияла пронзительная лазурь, солнце ласкало кожу теплыми лучами, а на душе царили небывалый покой и тихая радость, словно само небо коснулось ее сердца. Лишь когда псы начали потягиваться, разминая затекшие лапы, она осознала, что все еще на земле. Но чувство светлой благодати не исчезло — день начался с ощущения незримого, но явного присутствия любимых.
Заботы о четвероногих друзьях не давали сидеть без дела: накормить, напоить, приласкать каждую лохматую голову. После скромного завтрака она снова до блеска натерла памятник, а затем, по заведенному ритуалу, отправилась с собаками в город. Прохожие с опаской обходили странную процессию: маленькая старушка в окружении стаи крупных псов вызывала у одних неподдельный страх, у других — недоумение и насмешки. Кто-то покачивал головой, но Варваре Петровне было все равно.
Беспокоило иное. Еще с утра в горле запершило, появилось легкое покашливание — ночевка на сырой земле давала о себе знать. Старые проблемы со здоровьем, перенесенные в прошлом болезни и почтенный возраст напоминали о себе. К вечеру кашель стал глубже, настойчивее.
Как будто назло, погода переменилась. Ночью зарядил мелкий, пронизывающий дождь. Варвара Петровна привычно устроилась в окружении собак, но на этот раз живого тепла оказалось недостаточно. Одежда и одеяло быстро пропитались влагой, собачья шерсть стала мокрой и холодной. Пытаясь укрыться от ледяных капель, она уткнулась лицом в шерсть Графа и погрузилась в тяжелый, лихорадочный сон.
Утро выдалось ясным, земля дымилась легким паром, согреваясь после дождя. Собаки давно проснулись, но хозяйка не подавала признаков жизни. Услышав вместо ровного дыхания пугающие хрипы и свист, животные почуяли неладное. Вся стая сорвалась с места и помчалась искать помощи.
Псы не могли знать, что именно вчера, пока их хозяйка ходила в город, начальник кладбища и сторож установили скрытую камеру прямо напротив могилы ее родных, желая разгадать тайну «ночного призрака». Артем собирался просмотреть запись с утра, но проспал. Разбудил его яростный, настойчивый лай прямо под дверью сторожки.
— Да кто там?! Дайте человеку выспаться! — пробурчал он, протирая глаза.
Схватив в углу старую лыжную палку — на всякий случай, — он резко распахнул дверь. Картина поразила его: четыре больших пса не проявляли агрессии, а смотрели на него умными, полными мольбы глазами. Видя, что человек застыл в нерешительности, один из них, Граф, осторожно, но настойчиво потянул его зубами за полу халата.
«Неспроста они, — мелькнула мысль у Артема. — Собаки просто так не ведут себя».
Отбросив сомнения, он двинулся следом за хвостатыми проводниками. А когда они привели его к той самой могиле, увиденное повергло молодого человека в глубочайший шок.
Артема словно парализовало. Он онемел, не в силах сразу осознать: до какой же степени отчаяния нужно дойти, чтобы поселиться на погосте среди могил? С первого взгляда показалось, что он опоздал: старушка лежала неподвижно, не дышала, пульс на запястье не прощупывался. Но через мгновение чуткие пальцы молодого человека все же уловили слабое, едва заметное биение.
Опомнившись, он дрожащими руками набрал номер экстренной службы. К счастью, бригада прибыла очень быстро. Медики бережно погрузили хрупкое тело на носилки и занесли в салон машины. Собаки, обезумев от тревоги, метались вокруг, пытаясь прорваться внутрь.
— Вы что, с ума сошли?! — закричал фельдшер на сторожа. — Уберите этих животных немедленно!
Артем перегородил им путь, и тогда псы, задрав морды к небу, издали протяжный, тоскливый вой. А когда машина с мигающими огнями тронулась с места, вся стая с надрывным лаем кинулась вдогонку. Даже Артем, человек не сентиментальный, невольно смахнул набежавшую влагу с ресниц, глядя на эту сцену безграничной собачьей преданности.
В приемном отделении Варвару Петровну приняли в критическом состоянии. Диагнозы звучали сурово: обширное нарушение мозгового кровообращения, осложненное стремительно развивающейся двусторонней пневмонией. Шансы на выздоровление были ничтожны. Два долгих месяца она балансировала на самой грани в реанимационной палате. Персонал, глядя на возраст и тяжесть состояния, готовился к самому печальному исходу, но произошло невероятное: старушка начала медленно, но верно выкарабкиваться. Организм, вопреки всему, нашел силы. Спустя три недели ее перевели в общую палату.
За все это время никто из родственников так и не объявился. Медсестры лишь печально вздыхали в кулуарах:
— Живешь честно, никого не обижаешь, а итог один — на погосте, как никому не нужный хлам.
Если бы они только знали, насколько близки к истине.
Когда к Варваре Петровне начала возвращаться речь — сначала невнятная, обрывистая, — лечащий врач осторожно поинтересовался насчет семьи. Старушка в ответ лишь беззвучно заплакала и отрицательно покачала головой. О себе рассказывать она отказывалась, но постоянно повторяла одно и то же:
— Где мои собаки? Как они там одни? Кто их покормит?
— Не тревожьтесь, Варвара Петровна, найдем ваших питомцев, не пропадут они, — хором успокаивали ее санитарки и медсёстры, стараясь отвлечь от мрачных дум.
Главный врач Виктор Аркадьевич, человек отзывчивый и неравнодушный, знал историю «кладбищенской жительницы». Мысль о том, что после выписки ей некуда идти, кроме как обратно к могилам, не давала ему покоя.
— Так нельзя, — решил он. — Пусть разбираются компетентные органы.
На следующий день в больницу прибыл участковый уполномоченный Константин Ильич.
— Только, пожалуйста, ненадолго, Константин Ильич, — напутствовал лечащий врач. — Пациентка еще очень слаба.
Полицейский кивнул и тихо вошел в палату. На койке лежала маленькая, почти невесомая женщина. На звук шагов она даже не обернулась, словно пребывала где-то далеко, в иных мирах, и не желала возвращаться в суровую действительность. Константин вгляделся в ее лицо — и сердце сжалось от внезапного узнавания. Черты показались до боли знакомыми. Еще мгновение — и его осенило.
Это же Варвара Петровна! Его школьная учительница литературы, и не просто учительница, а классный руководитель, мудрый наставник. Педагог от Бога, которую обожал весь класс.
— Варвара Петровна, здравствуйте… Вы меня слышите?
— Да… — еле слышно прозвучало в ответ.
— Вы меня, наверное, не вспомните. Я ваш бывший ученик.
Но память, несмотря на болезнь и прошедшие годы, не подвела старую учительницу. Она на мгновение задумалась, вглядываясь в лицо мужчины, и произнесла:
— Костя… Костик Макаров.
Полицейский изумленно улыбнулся — помнит! Спустя столько лет!
— Варвара Петровна, я к вам по делу, — мягко начал он, присаживаясь на стул рядом. — Знаю, вам тяжело об этом говорить, но нужно. Нельзя же так. Нельзя вам жить на кладбище. Посмотрите, до чего себя довели, врачи вас буквально с того света вытащили.
— А зачем, Костик? — горько спросила она. — Зачем спасали? Я бы уже с ними была — с Геной, с Владиком… Вот только собачек жалко, одни они остались.
О трагедии Варвары Петровны Константин Ильич знал хорошо, как и многие в городе — в свое время об этом говорили. Сочувствие к ней было всеобщим.
— Варвара Петровна, так нельзя, — мягко, но настойчиво убеждал он. — Разве такой судьбы для вас хотели бы муж и сын? Ради их памяти, расскажите мне всю правду.
Сломленная его участием и добрым взглядом, женщина не выдержала. Сквозь рыдания она поведала участковому всю жуткую историю своих скитаний и предательства. Даже опытному полицейскому, повидавшему разное, стало не по себе от цинизма и жестокости ее внука. Трудно было представить, через что прошла эта хрупкая, интеллигентная женщина.
— Послушайте меня, — твердо сказал Константин, когда она замолчала. — Больше не бойтесь. Никогда и ничего. На любую несправедливость найдется управа. Я лично всем займусь и обязательно вас проинформирую. Ваша задача сейчас — крепчать и выздоравливать.
— Костя, а как же мои собаки? — встрепенулась она. — Где они теперь?
— И ваших четвероногих друзей мы обязательно разыщем, даю слово, — улыбнулся он, бережно приобняв старую учительницу на прощание.
Дни в больничной палате текли своим чередом. Медики лишь удивлялись, глядя на успехи пожилой пациентки: казалось, сама жизнь, вопреки возрасту и пережитому, вливала в нее новые силы. Варвара Петровна уверенно шла на поправку.
Минуло две недели. Накануне выписки женщина проснулась с удивительной легкостью на душе. Ночной сон был светлым и ясным: ей снова явились муж и сын, но на этот раз они не говорили, а просто улыбались, окруженные мягким, теплым сиянием. Днем в палату вновь заглянул Константин Ильич.
— Ну вот и я, Варвара Петровна. Как самочувствие?
— Хорошо, Костик, слава богу, уже почти как раньше.
Полицейский замялся. Ему предстояло сообщить новости такого масштаба, что он всерьез опасался за ее состояние.
— Дорогая Варвара Петровна, мы с коллегами провели тщательную работу. Мне есть что вам сообщить. Выслушаете?
Она молча, но твердо кивнула.
— После выписки вы возвращаетесь домой. В свою законную квартиру. И никто, слышите, никто больше не посмеет вам угрожать или беспокоить вас.
— А Игорь? — голос ее дрогнул.
Константин Ильич колебался лишь мгновение.
— Игоря больше нет. Уже больше недели. Тромб. Кончина была мгновенной.
Несмотря на все зло, что причинил ей внук, по морщинистой щеке старушки медленно скатилась тяжелая, горькая слеза.
— Вот и все… Не осталось больше родной крови…
— Ошибаетесь, — вдруг тихо, но очень твердо возразил участковый. — Не последняя. У вас есть еще один внук. И трое правнуков.
— Что? — Варвара Петровна замерла, не веря своим ушам. — У меня? Этого не может быть!
— Это самая настоящая правда. Раскопать эту историю помог мой коллега, Алексей. Его отец, Сергей Федорович, служил в одной части с вашим Владиком. Они были близкими друзьями, тайн друг от друга не держали. Дело в том, что еще до своей последней командировки семья вашего сына с Светланой практически распалась.
Константин перевел дух и продолжил:
— Ваш сын встретил другую женщину — Ольгу, скромную и добрую девушку. Они планировали оформить отношения сразу после его возвращения. Не случилось… Ольга была на прощании, но подойти к вам не решилась. Знала ваши принципы, боялась осуждения за отношения без штампа. А сказать о том, что ждет ребенка, не успела. Миша родился уже после гибели отца. Сейчас он взрослый мужчина, у него самого трое детей — ваши правнуки.
Варвара Петровна уже не сдерживала слез, но теперь это были слезы очищения и давно незнакомого, яркого счастья. Она верила каждому слову, сердце подсказывало — это истина.
— Чуть не забыл главное! — спохватился Константин. — Я принес фотографии.
Он протянул первый снимок. Старушка тихо ахнула:
— Владик…
— Это Михаил, сын вашего Владика, — мягко поправил полицейский.
— Вылитый отец, господи, как две капли воды! — всплеснула она худенькими руками.
— А вот они вместе, единственная сохранившаяся фотография Ольги и вашего сына. А здесь — Миша со своей семьей.
Дрожащими от волнения пальцами она перебирала глянцевые карточки, не в силах оторвать взгляд от счастливых, улыбающихся лиц.
— Они живы? Здоровы?
— Конечно. И Ольга, и внук, и правнуки. Все они мечтают наконец встретиться с вами.
Оставшиеся до выписки два дня пролетели как один прекрасный миг. Варвара Петровна словно сбросила с плеч груз многих лет, глаза ее светились молодым, радостным огнем. Провожать удивительную пациентку вышел почти весь персонал отделения. Но когда двери больницы распахнулись, ее сердце замерло от переполнявшего душу восторга.
Первыми ее встретили не люди. К крыльцу, оглушительно и радостно лая, неслась ее лохматая, верная гвардия — все четверо любимцев были здесь, ухоженные и с сияющими глазами. А следом за ними стояли незнакомые, но такие родные и взволнованные люди, которым только предстояло стать самой настоящей семьей.
В памяти отчетливо всплыли слова из того далекого сна: «Будет еще радость». И вот она — огромная, безбрежная, настоящая. Варвара Петровна подняла влажные от счастливых слез глаза к высокому, бездонному небу.
— Спасибо вам, любимые мои, — прошептала она тихо, так, что слышали только те, кто был совсем рядом.
В этот самый момент тяжелые облака, копившиеся на горизонте, расступились, и землю залило ослепительным, теплым, золотистым светом. Он касался щек, ласкал седые волосы, обнимал всех собравшихся — и людей, и животных. Казалось, само небо благословляло эту долгожданную встречу, эту новую главу, которая только начиналась. Жизнь, такая хрупкая и такая сильная, продолжалась, и теперь в ней было место не только памяти о прошлом, но и тихой, светлой радости настоящего, и тихой надежде на завтрашний день. А рядом, терпеливо положив мохнатые головы ей на колени, грели ее давно не чувствовавшие такого тепла руки верные друзья, чья преданность когда-то стала тем самым живым мостом, что перекинулся через пропасть отчаяния к этому новому, солнечному берегу.
