Он спас ребёнка из огня, но потерял всё — карьеру, здоровье, будущее. В заброшенном доме, куда он приехал чахнуть, среди пыльных склянок и старых тетрадей он нашёл то, что не могла дать ему медицина. Год спустя он стоял перед теми, кто списал его со счетов
Рассветное солнце, медленно поднимавшееся из-за зубчатой каймы леса, золотило верхушки вековых сосен и неспешно согревало холодный утренний воздух. Его первые, ещё робкие лучи коснулись лица молодого солдата, застывшего подобно каменному изваянию у одинокого караульного грибка, затерянного в бескрайних, молчаливых дебрях таёжного края. Здесь, в этом забытом богом уголке, притаилась их небольшая часть, и тишина вокруг была настолько глубока, что слышалось собственное дыхание и отдалённый стук сердца. Воздух, чистый и ледяной, пах хвоей, мокрой землёй и едва уловимой, горьковатой солью дальних болот. Близость долгожданной смены согревала душу теплее любого солнца: впереди манило, словно мираж, драгоценное забвение короткого солдатского сна.
— Дотерпеть бы… — лениво, словно сквозь дремоту, мелькнула мысль, и тут же растворилась, поглощённая величественной, уставной тишиной этого места.
Он прекрасно знал, что совсем скоро эту хрустальную тишину разорвёт зычный, привычный до боли голос сержанта — утреннее напоминание о долге, дисциплине и тяготах, которые каждый должен нести безропотно. Возвращаясь в расположение, уже у самых ворот, солдат заметил знакомую одинокую фигуру и невольно замедлил шаг, стараясь стать тише и незаметнее.
Вид этого офицера вызывал у парня щемящее, горькое чувство сострадания, от которого к горлу неожиданно и болезненно подкатывал тёплый ком. Артёму Игнатьевичу когда-то пророчили блестящее, стремительное будущее — выпускник престижного училища, подающий огромные надежды. Но судьба, жестокая и неумолимая, свернула с предначертанного пути, обрушившись всей своей беспощадной тяжестью.
Тот героический, отчаянный поступок обернулся для него тяжёлой, калечащей травмой и безжалостным вердиктом врачей. Военные медики, изучив снимки, лишь развели руками, настрого запретив любые, даже малейшие нагрузки и поставив жирный крест на всей его карьере. Никакое утреннее, ласковое тепло не могло теперь разогнать тот холодный, беспросветный мрак, что навсегда осел в глубине его души.
Он пытался держаться прямо, как учили долгие годы, но тело, измученное и преданное, больше не слушалось. Спина предательски сгибалась под невидимой тяжестью, левое плечо дёргалось от внезапных, острых спазмов. Офицер стоял, чуть сутулясь, всей тяжестью опираясь на трость из тёмного дерева, словно стыдясь этой вынужденной немощи. Его взгляд, устремлённый вдаль, был пуст и неподвижен — казалось, он смотрел сквозь знакомые строения, сквозь время, туда, где для него не осталось больше ни места, ни будущего.
Проведя три долгих, монотонных месяца на белой госпитальной койке, он вернулся в часть лишь затем, чтобы собрать свои нехитрые пожитки и навсегда попрощаться с прошлым. Возвращаться, по сути, было некуда. Родителей он потерял ещё в раннем детстве, городской жизни за высоким армейским забором никогда не знал и не стремился узнать. Единственным по-настоящему близким человеком всегда оставалась бабушка Варвара Степановна — и вот уже три года как не было и её.
Его путь лежал теперь в глухую, забытую деревушку, в старый, покосившийся дом, доставшийся в наследство. Дом этот виделся не убежищем, а последней точкой на карте одинокого странствия — дальше ехать было просто некуда. Для Артёма армия всегда была единственным настоящим домом, семьёй и смыслом. С тех самых пор, как совсем мальчишкой он переступил порог училища, вся его жизнь подчинялась строгому распорядку, звону подъёма и четкости приказов.
Смерть бабушки окончательно оборвала последние тонкие нити, связывавшие его с миром за пределами казармы, погрузив в беззвучный вакуум полного одиночества. Тяжело опираясь на трость, он медленно, стараясь не показывать боли, ковылял к серому зданию штаба, когда тишину его мрачных раздумий нарушило четкое, вымуштрованное приветствие молодого бойца:
— Крепкого здоровья, товарищ лейтенант!
Солдат вытянулся во фрунт, и в его преданном, искреннем взгляде читалось неподдельное уважение. Артём едва заметно поморщился — не от физической боли, а от горькой иронии этих слов.
— О каком здоровье может идти речь, солдат… Видишь, теперь вот эта палка — моё единственное оружие. Завтра вы все уйдёте в небо на вертушках, на учения, а я… а я окончательно остаюсь за бортом.
Голос его звучал тихо, но в нём слышалась неприкрытая, выстраданная горечь. С трудом сдерживая внезапно подступившие предательские слёзы, офицер поспешил прочь, не в силах проявлять такую слабость перед бывшим подчинённым.
У самого входа в штаб, на пороге, он почти столкнулся с капитаном Морозовым. Этот человек, кажется, был единственным во всей части, кто даже не пытался скрыть своего холодного, спокойного торжества. Капитан давно и тщательно таил злобу на инициативного, умного лейтенанта, чьё рвение и острый ум невольно, раз за разом, выставляли его собственное начальство в невыгодном свете.
Сам Морозов, чья карьера давно застопорилась из-за вороха выговоров и не самого примерного поведения, панически боялся любых кадровых перестановок. По части уже давно ползли упорные слухи, и потому физическое устранение неудобного конкурента стало для капитана поистине подарком судьбы.
Завидев сгорбленную фигуру, Морозов расплылся в широкой, фальшиво-сочувственной улыбке и панибратски хлопнул того по здоровому плечу:
— Здорово, Артём! Что, пришёл получать свой билет в один конец?
Он стоял, расставив ноги, и его улыбка была слишком уж довольной.
— Поздравляю, теперь твоя жизнь — сплошной курорт: деревня, печка, тишина да покой. Красота, свежий воздух, никаких тебе нарядов и тревог…
Артём невольно усмехнулся одним уголком губ — криво, без тени радости.
— Зато ты теперь у нас официальный герой, — не унимался капитан, и в его голосе, как и всегда, причудливо смешивались едкая насмешка и грубое, показное сочувствие. — И неважно, что травму получил не на передовой, а пока в часть добирался. Главное — долг человека исполнил!
Слова капитана, точь-вточь раскалённое клеймо, мгновенно воскресили в памяти события трёхмесячной давности, выжгли каждую деталь. То утро было таким же тихим и безмятежным… Артём шёл с дальней остановки в сторону части после короткого увольнения. Неподалёку от дороги ютилась деревушка, где жизнь едва теплилась в нескольких десятках стареньких, покосившихся изб.
Утреннюю идиллию внезапно, без предупреждения, разорвал густой, чёрный, хищный столб дыма, жадно поднявшийся над одной из соломенных крыш. Остановившись, лейтенант увидел охваченную яростным огнём кровлю старого дома. Рядом, в отчаянии, метался маленький мальчуган, он то и дело порывался броситься в самое пекло, и его тонкий голосок резал воздух, как лезвие. Вокруг — ни души, лишь вдалеке ковыляла старушка, которая вряд ли могла стать помощью в борьбе со стремительной стихией. В этом вымирающем краю, населённом одними стариками, надеяться на быструю подмогу не приходилось.
— Там сестрёнка осталась! Спасите её! — закричал ребёнок, завидев человека в знакомой форме.
Медлить было нельзя ни секунды. Огонь уже превратил главный вход в пылающий зев, и хотя пламя ещё не охватило весь дом целиком, счёт вёлся на мгновения. Треск горящих балок звучал зловещим отсчётом, а густой, едкий дым стелился по двору, выжигая всё живое. Для офицера, когда-то поклявшегося защищать, выбора не существовало. В голове коротко, почти без слов, вспыхнуло заученное до автоматизма: «Никто, кроме нас!» Эта мысль не требовала продолжения. Перед ним был враг, с которым нельзя договориться, — слепая, беспощадная стихия.
Схватив подвернувшийся под руку кирпич, Артём вдребезги разнёс оконное стекло. Осколки, сверкая на солнце, осыпались внутрь, и вслед за ними он сам нырнул в удушливую, серую, непроглядную мглу. Прикрыв лицо мокрым рукавом гимнастёрки, он двигался вдоль стены, на ощупь, почти вслепую. Дым разъедал глаза, лёгкие горели, в ушах стоял нарастающий гул. И вдруг — совсем рядом, надрывный детский кашель, тонкий, едва различимый сквозь рёв огня. В дальнем углу, в старой деревянной кроватке, под одеялом, дрожала маленькая девочка. Соколов мгновенно подхватил ребёнка, прижал к груди, плотнее закутал в ткань.
— Тихо, маленькая… сейчас, — прохрипел он, скорее для себя, и рванулся назад, к спасительному просвету.
Но путь к спасению уже преградила сплошная стена ревущего, живого пламени. Жар лизал открытую кожу, каждое движение давалось через невероятное усилие. Лёгкие разрывало от гари, в глазах плясали тёмные, зловещие круги. Нащупав в мареве тяжёлую табуретку, Артём, собрав последние остатки сил, одним точным ударом вынес полуобгоревшую оконную раму. Первым в проём отправился бесценный свёрток с ребёнком. Уже почти теряя сознание, он попытался выбраться следом — и именно в эту секунду сверху, с оглушительным треском, обрушилось перекрытие. Пылающая балка, утыканная острыми металлическими штырями, вошла в спину, точно раскалённый клинок. Боль была столь всепоглощающей, что мир мгновенно схлопнулся в чёрную, беззвучную пустоту.
Очнулся он уже под ровным, белым светом больничного потолка… Геройский поступок принёс ему блестящую медаль на алой подушечке и скупые, растерянные слёзы благодарности от родителей спасённой малышки. Но для кадрового офицера это была пиррова победа. За красивыми, парадными словами и крепкими рукопожатиями начальства скрывалась горькая правда: на карьере и будущем был поставлен жирный, бесповоротный крест. Вердикт медиков звучал как окончательный приговор — серьёзные, необратимые повреждения внутренних органов не оставляли шансов не только на службу, но и на долгую, полноценную жизнь.
Врачи не лгали и не утешали — просто потому, что утешать было нечем. Главврач, седой мужчина с лицом, испещрённым морщинами усталой мудрости, долго листал толстую историю болезни, избегая смотреть Артёму в глаза.
— Молодой вы ещё… Организм сильный, это пока держит вас на плаву. Но чудес, сынок, не бывает. Повреждения слишком серьёзны. Любые нагрузки — исключены полностью. О службе… забудьте.
Он говорил ровно, буднично, словно зачитывал давно известные инструкции, и именно эта спокойная, обыденная интонация звучала страшнее любого крика. Артём лишь молча кивнул. В голове стучала одна-единственная, короткая мысль: «Всё. Конец».
В штабе он получил окончательный расчёт и свои документы. Полковник, высокий, крепкий, как дуб, мужчина, пожал ему руку крепко, по-мужски, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на настоящее сожаление.
— Очень жаль, что так вышло, лейтенант… — сказал он, глядя куда-то поверх головы Артёма, в окно.
Запись в военном билете о комиссовании по состоянию здоровья он читал как приговор и путёвку в вечное забвение. Его ждала теперь глушь, где от всей когда-то шумной деревни осталось лишь пара жилых дворов да гробовая тишина, не знающая строевых команд и звонких сигналов горна. Командир выделил машину, чтобы отвезти его и один-единственный, полупустой чемодан с пожитками на вокзал, к убогой, дребезжащей электричке.
Путь сквозь таёжные дебри, мимо заросших бурьяном полей и замерших, как будто вымерших, деревень занял несколько долгих, томительных часов. Сойдя на обветшалый, пустынный перрон станции «Михайловка», Артём с трудом, превозмогая ноющую боль, преодолел последние несколько сотен метров до родного, но такого чужого теперь дома. Бабушка Варвара воспитывала его здесь одна, но из её редких, коротких писем он знал, что в годы его учёбы она приютила какого-то странного, тихого постояльца.
Увидев впереди знакомую, покосившуюся набок избу с прогнившей, просевшей кровлей, бывший офицер заметил соседку — бабушка Марина, как и много лет назад, коротала время на старой, скрипучей лавке у покосившегося забора. Редкие прохожие и пробегавшие мимо собаки были единственным развлечением для одинокой пенсионерки, чья жизнь теперь текла медленно, как вода в заброшенной реке.
— Здравствуй, баба Марина! Видно, совсем я переменился, раз соседа не узнаёшь? — негромко, но чётко произнёс Артём, останавливаясь рядом.
Старушка прикрыла ладонью глаза от низкого солнца и долго, пристально всматривалась в сгорбленного, исхудавшего мужчину с изуродованными ожогами руками и глубокими морщинами у рта. Лишь спустя долгую минуту в этом израненном, уставшем лице она с невероятным трудом узнала того самого босоногого, весёлого сорванца, который когда-то ловко воровал в её огороде спелую малину.
— Господи милостивый! Артёмка? Да что же это жизнь с тобой, сынок, сотворила? — причитала она, спешно снимая с колен котомку с вязаньем. — Каким же статным, красивым парнем был… Видно, судьба никого по-настоящему не щадит.
Выслушав горькую, короткую исповедь бывшего десантника, Марина Фёдоровна разрыдалась тихими, безутешными слезами и настойчиво, почти силой, потащила его в свою чистую, уютную хату. На тесной, но опрятной кухне ещё стоял живой жар от русской печи, в которой томились румяные оладьи и пахёл наваристый, душистый борщ.
— Садись, Артёмушка, поешь, с дороги-то. Одиноки мы с тобой теперь, как два перста на руке заброшенной. Вместе-то всяко легче будет век свой доживать, — уговаривала она, хлопоча у стола.
Утолив голод, Артём всё же, поблагодарив, направился к своему собственному жилищу. Дом встретил его тяжёлым, сырым, запущенным молчанием. Кровля над спальней наполовину провалилась, по стенам, словно страшная болезнь, расползлась сизая, зелёная плесень, а между скрипучих половиц густо, нагло зазеленел мох, будто само строение давно решило вернуться в землю, стать её частью. В таком месте побоялся бы ютиться даже отчаянный бродяга — и всё же это было единственное, что у него осталось на всём белом свете. В груди что-то болезненно сжалось, и он ощутил острый, жгучий укол вины. Он позволил родовому гнезду прийти в такой упадок не со зла — просто в молодости все его мысли были заняты карьерой, службой, далёким и манящим городом. Ему грезилась светлая квартира, любящая красавица-жена, звонкий детский смех по утрам. А в итоге он стоял посреди заброшенного хутора, где, казалось, и само время застыло, замедлило свой бег.
«Что ж… пусть своей семьи я не создал, зато помог уцелеть чужой», — промелькнула в голове короткая, смиренная мысль.
Артём поморщился от резкой, знакомой боли в боку — там, где навсегда остался шрам от штыря, — и словно поставил внутри себя жирную, окончательную точку: жалеть себя он больше не имел права. Доживёт здесь ровно столько, сколько будет отпущено свыше. Решив не злоупотреблять бесконечным гостеприимством соседки, он отложил трость в сторону и принялся за уборку. Пока стояли последние тёплые дни, он надеялся привести в порядок хотя бы одну комнату — чтобы было где пережить долгую, суровую зиму. Выгребая ворохи мусора, гнилую листву и куски обвалившейся штукатурки, он вдруг споткнулся о странный, почти невидимый выступ в углу прихожей. Доски под ногой отозвались глухим, пустым, неестественным звуком. Присмотревшись, Артём заметил, что несколько половиц лежат не так, как остальные, образуя аккуратный, почти неразличимый квадрат.
— И что же ты тут скрываешь… — пробормотал он скорее с усталой иронией, чем с любопытством, и отправился в полуразвалившийся сарай искать хоть какой-то инструмент.
Когда старый, проржавевший замок наконец поддался и он, спустившись по шаткой лестнице, зажёг огарок свечи, его охватило подлинное, всепоглощающее потрясение. Небольшой, но сухой подвал был аккуратно, с педантичной точностью, заставлен рядами склянок и глиняных горшков с неведомыми мазями и снадобьями. Воздух пах сушёными травами, мёдом и чем-то горько-пряным. На полках лежали аккуратные связки корней, пучки незнакомых растений, а рядом — стопка толстых, рукописных тетрадей в кожаных переплётах. Листы были исписаны плотным, уверенным, красивым почерком, и в них содержались подробнейшие описания болезней, рецепты, пропорции, заметки о свойствах каждой травинки, каждого корешка.
В детстве он, казалось, облазил этот дом вдоль и поперёк, но этого тайного лаза здесь точно не было. Да и бабушка Варвара, простая, работящая доярка, никогда не увлекалась знахарством, предпочитая народным снадобьям тяжёлую, честную работу на ферме и советы местного фельдшера. Разглядывая при свете дрожащего пламени содержимое склянок, Артём заметил аккуратные, пожелтевшие от времени этикетки. На них, кроме названий трав, были указаны и недуги: «для заживления глубоких ран», «для укрепления повреждённой кости», «для очищения опалённого лёгкого от гари». Под старым, разваливающимся домом скрывалась целая, тщательно собранная аптекарская лаборатория — чужая, таинственная, явно не предназначенная для посторонних глаз.
Ответы можно было найти только у Марины Фёдоровны. И Артём, ещё не осознавая до конца важность находки, но чувствуя странное, щемящее волнение, поспешил обратно к соседке.
— Да это ж Петро-странник своё наследство оставил! — воскликнула старушка, едва заслышав про подпол. — Как ты в свои училища подался, так он у нас тут и объявился. Диковатый, тихий такой мужик был, всё под нос себе молитвы шептал да кров и покой просил. О прошлом своём — ни полслова, будто память ему кто начисто стёр. Из пожитков — только холщовая сумка, туго набитая корешками да сушёными пучками. Сам по лугам да оврагам бродил, сам в бабушкином подполье варева свои, можно сказать, волшебные, готовил…
Она умолкла, поправила платок на седых волосах, тяжко вздохнула, будто собираясь с мыслями, и лишь потом продолжила, понизив голос:
— Я-то побаивалась в дом чужого, неведомого человека пускать, мало ли что. А Варвара — сердце у неё золотое было — сжалилась. Он всё страшился, что власти нагрянут да в тюрьму бросят, как деда его в лихие годины. Видать, со страху тот самый лаз и выкопал, потайной. Пять полных лет он у твоей бабеньки и прожил… А ты за всё это время ни разу не навестил, только письма да денежки присылал.
Артём потупил взгляд и тихо, почти шёпотом, спросил:
— А потом? Куда же он подевался?
— А как схоронили мы Варвару, так он в ту же ночь, словно призрак, и исчез, — развела руками Марина Фёдоровна. — Думается мне, умнейший, образованнейший человек он был, да только судьба его, видно, крепко покалечила. А снадобья у него — истинное чудо, не иначе! Я ведь желудком страшно мучилась, язва заела, а он поил меня горькими, как полынь, отварами. Через месяц в райцентр к врачам съездила — так те ахнули! Консилиум целый собрали, никак не могли понять, куда вся хворь моя подевалась, будто и не бывало.
Артём долго, в полном молчании, раздумывал над рассказом соседки. Слова о странниках, травах и чудесных исцелениях крутились в голове, вызывая сначала лишь глухое раздражение и скепсис. «Травки, настойки, бабушкины сказки…» — мысленно хмыкнул он. Слишком уж всё это походило на наивные легенды для тех, кому больше не во что верить. В его мире, мире стали и порядка, диагнозы ставят люди в белых халатах, с дипломами, а приговоры звучат куда убедительнее любых шептаний. Он попытался отмахнуться от этой чепухи, но мысль возвращалась вновь и вновь — упрямая, навязчивая, цепкая. А что, собственно, он теряет? Жизнь и так уже списала его со всех счетов, служба закончена, будущее расчерчено до последней точки. Хуже уже точно не станет — это он знал наверняка. «Да и плевать», — зло подумал Артём, чувствуя, как привычный скепсис медленно уступает место усталому, почти безразличному любопытству. Тем же вечером он, не особенно веря в успех, но движимый смутной, слабой надеждой, приготовил по рецепту из тетради первую порцию горького настоя и щедро смазал страшные рубцы на спине прохладной, пахучей мазью…
Минул год.
Капитан Морозов сидел на холодном, шершавом бетоне крыльца штаба, безучастно уронив голову на сцепленные в замок дрожащие руки. Вчерашние возлияния, долгие и беспробудные, отзывались сейчас во всём теле тупой, вязкой, всепроникающей болью. Во рту стоял стойкий привкус окислившегося металла и желчи, а виски сдавливало неумолимо, будто кто-то невидимый методично закручивал тяжёлые тиски. Его только что выгнали. Не «пожурили», не «вынесли строгий выговор» — именно выгнали, вышвырнули за порог, разнеся в пух и прах. Орали так, что даже сейчас, спустя час, в ушах стоял оглушительный звон. Командир не сдерживался, не подбирал деликатных выражений: всё, предел, чаша терпения переполнена до краёв. Либо почётный рапорт «по собственному желанию», либо позорная отставка с такой формулировкой, после которой дорога в любую, даже самую заштатную структуру, будет закрыта навсегда. Морозов пытался убедить себя, что это не конец, что начальственный гнев уляжется, что он «незаменим». Но даже он, привыкший вилять и выкручиваться из самых грязных ситуаций, понимал — в этот раз пронесения не будет. Он тяжело, с хрипом выдохнул и поднял тяжёлую, как чугунная болванка, голову. По широким казённым ступеням к штабу поднимался офицер. Ровной, упругой, уверенной походкой. Спина — прямая, как струна, плечи — гордо расправлены. Без трости. Без намёка на сутулость. В безупречно сидящей, наглаженной форме со всеми положенными знаками различия. Сначала Морозов решил, что это галлюцинация. Похмелье, расшатанные нервы, недосып — всё вместе сыграло злую шутку. Но офицер остановился прямо перед ним, и утреннее солнце чётко вырисовало знакомые, но неузнаваемо преображённые черты лица. Это был Соколов.
— Всё ещё не можешь с собой совладать, Морозов? — спокойно, без тени насмешки, спросил он.
Голос был тот же самый. Спокойный, ровный, чуть глуховатый. Капитан побледнел, будто увидел призрак. Кровь отхлынула от лица, оставив лишь землистый, болезненный оттенок.
— Ты… — он сглотнул ком, вставший в горле. — Ты ж… тебя же комиссовали…
Соколов не ответил на это. Молча, без лишних слов, он протянул капитану небольшой, аккуратно завязанный холщовый мешочек и сложенный вчетверо, пожелтевший от времени листок бумаги с чёткими, каллиграфическими строчками.
— Травяной сбор. И пропорции заваривания, — так же буднично, без эмоций, сказал он. — Попробуй. Возможно, поможет. Справиться с твоей… проблемой.
Он даже не усмехнулся, не бросил колкого взгляда. Просто слегка кивнул и пошёл дальше — вверх по ступеням, к массивным дверям штаба, за которыми уже слышались привычные служебные звуки. Морозов остался сидеть на холодном бетоне, тупо, непонимающе глядя на невесомый мешочек в своих дрожащих, неустойчивых руках. Мир вокруг словно поплыл, потерял чёткие очертания, стал зыбким и нереальным. «Да что ж за…» — начал он шептать, но слова застряли, не в силах вырваться наружу.
В самом штабе в этот день царило лёгкое, но заметное замешательство. Врачи военно-врачебной комиссии пребывали в откровенном, почти комичном недоумении. Они перелистывали свежие, кристально чистые снимки, сверяли их со старыми, испещрёнными тревожными пометками, снова и снова вглядывались в результаты анализов, словно надеясь обнаружить какую-то ошибку, подвох. Но ошибок не было. Все показатели были в норме, идеальной норме здорового, крепкого мужчины. Позвоночник — без следов былых критических повреждений. Лёгкие — чистые. Даже страшные ожоги на спине и руках превратились лишь в тонкие, почти незаметные, серебристые полоски, будто старые, давно зажившие царапины.
Старший врач, полковник медицинской службы, лишь разводил руками и качал головой.
— Объяснения науке нет, — тихо сказал он коллеге. — Это… вне понимания. Регенерация тканей такой степени… даже при самых современных методах…
Для себя они уже всё решили: примитивное знахарство, деревенские травки не могли дать такого эффекта. Значит, офицер тайно, за огромные деньги, лечился за границей, у лучших специалистов, с применением новейших, секретных препаратов. Версия была удобной, логичной и, главное, укладывалась в привычные, строгие рамки современной науки. Тем не менее, факт полного, почти чудесного выздоровления был налицо, и отказать герою, представшему перед комиссией в полной боевой готовности, в возвращении на контрактную службу они не имели ни малейшего права.
Выходя из прохладного кабинета с подписанным заключением в руке, Артём Соколов поймал себя на том, что впервые за долгие, мучительные месяцы идёт легко, свободно, без привычной, изматывающей боли и без опоры на ненавистную трость. Он неспешно спустился по широкой лестнице, и на его лицо, озарённое потоком солнечного света из высокого окна, легла лёгкая, осторожная, почти невесомая улыбка — словно он боялся спугнуть это новое, хрупкое ощущение возвращённой жизни. Дорога домой, которая ещё год назад казалась путём в никуда, теперь вилась перед ним, освещённая иным, ясным светом. И он понимал, что настоящее исцеление пришло не из склянок в потайном подполе, а из тишины, которая научила его слышать, из боли, которая научила терпению, и из того последнего, отчаянного шанса, который он, уже не надеясь, всё же решил себе дать. Жизнь, такая несправедливая и жестокая, неожиданно раскрыла перед ним свои объятия вновь, и служба, ради которой он когда-то готов был отдать всё, наконец звала его дальше — вверх, к новым высотам, которые теперь были по плечу. А в кармане его новой формы лежал ещё один, такой же холщовый мешочек — для того, кто, быть может, как и он сам когда-то, отчаялся и потерял последнюю надежду.
