Привязав егеря к сосне, браконьеры и не подозревали, что в чаще за ними наблюдает пара янтарных глаз. Хищник, чьего детеныша этот человек спас от пасти смерти, прекрасно помнил долг. И теперь пришло время его вернуть
Лес молчал. Так молчит только зимняя тайга, когда короткий день угасает, и синий сумрак медленно выползает из-под кедров и пихт. Звук мотора, грубый и чужой, стих здесь минут десять назад, но Андрей все еще смотрел, не отрываясь, на глубокую колею, вмятую тяжелым джипом в нетронутые сугробы. Следы уходили в темноту, туда, где сквозь черные стволы уже мерцала холодная, недобрая звезда.
Холод — он не нападает сразу. Сначала тело согревает дрожь ярости, кипяток бессильного адреналина. Потом приходит тихое, неумолимое оцепенение. Оно подкрадывается исподволь, крадучись, как зверь: сначала забирает ощущения в ступнях, закованных в промерзший сапог, потом медленно поднимается по ногам, тяжелой свинцовой волной. Потом немеют пальцы, сведенные в кулаки, потом щеки, потом нос перестает чувствовать колючий запах хвои и снега. Остается только ледяная ясность мысли, странно обостренная и медлительная.
Андрей дернул плечами, пытаясь найти хоть малейшую слабину. Бесполезно. Капроновый трос, мертвой петлей впившийся в грудь и спину, не поддавался ни на миллиметр. Марк — так звали главаря — был мастером на такие дела. Узлы он вязал с холодной, почти хирургической точностью.
— Не дергайся, старик, — произнес он на прощание, сплюнув на ослепительно белый снег, окрашенный в багрянец заката. — Мы бы тебя убрали, но ведь не тронули. Руки связаны, не больше. Но ты ж упрямый, как старый лось. Начальству звонить начнешь, бумаги писать… А у меня заказчики серьезные. Им трофеи нужны, живые и настоящие, а не твои протоколы на серой бумаге.
Они загрузили в ненасытное чрево автомобиля две темные туши, от которых еще шел легкий пар. Андрей наткнулся на них совершенно случайно, совершая долгий обход дальнего кордона. Он даже не успел вскинуть старое, верное ружье — лишь услышал сзади сдавленный хруст снега, почувствовал короткую, ослепительную боль в виске, а потом — только темноту и тишину. Очнулся он уже здесь, притянутый спиной к шершавой, прожилистой коре древнего кедра.
— А если не найдут? — спросил тогда один из подручных, юноша с неспокойным, бегающим взглядом.
— И отлично, — усмехнулся Марк, и его лицо, цвета старого свинца, исказилось гримасой, похожей на улыбку. — Лес большой. Спишут на несчастный случай. Сердце. Мороз. Такое бывает.
Сейчас, оставшись в полном, всепоглощающем одиночестве, Андрей понимал всю горькую правоту этих слов. Сумерки сгущались, синея с каждой минутой. Ночью столбик термометра неминуемо рухнет далеко вниз, за отметку, после которой дыхание превращается в хрустальные иглы, а жизнь покидает тело тихо и незаметно. К утру от него останется лишь безмолвная ледяная статуя.
Лес вокруг замер в торжественной и страшной тишине. Даже вездесущие, болтливые сойки смолкли, попрятавшись в густых лапах елей. Андрей закрыл глаза. В голове, поверх леденящего страха, кружилась простая, бытовая дума: «Дрова не наколол. Ольге будет тяжело одной. Печь истопить, воду принести…»
Вдруг тишина изменилась. Она не была нарушена — она стала иной, плотной, наполненной, будто в самое ее сердце вдохнули иной, огромный смысл. Так бывает лишь тогда, когда рядом, незримо, присутствует нечто несоизмеримо большее тебя.
Андрей медленно открыл глаза.
Метрах в пятнадцати, на опушке, залитой последним алым светом, стоял Хозяин.
Зверь был великолепен и ужасен. Зимний мех, густой и длинный, делал его фигуру монументальной, почти мифической. Он казался воплощенным пламенем на фоне синеющих снегов — рыжим, ярым, живым костром. Он замер неподвижно, подняв одну мощную лапу, и втягивал воздух, вслушиваясь в мир носом. Втягивал запах бензина, чужих потных тел, крови и человеческого страха.
Андрей перестал дышать. Мысль была спокойной и окончательной: вот и все. Не лед заберет, так огонь. Будет быстро. Это даже милостивее.
Исполинский зверь сделал шаг. Снег под его широкой, мягкой лапой лишь едва всхлипнул. Еще шаг. Он шел прямо к нему. Не крался, не таился, как делают это охотники, а шел с невозмутимым, безраздельным владением этим пространством, этой землей, этой минутой.
Лесник всмотрелся в приближающуюся морду, и вдруг по его спине, вопреки всепроникающему холоду, пробежала короткая, жаркая волна.
На переносице зверя, чуть выше черного влажного носа, белел старый, причудливый шрам. Две пересекающиеся линии, похожие на крест или на след от упавшей звезды. Память о ржавой, колючей проволоке.
— Ты… — вырвался у Андрея сдавленный выдох, и облачко пара повисло в воздухе хрупким призраком. — Неужели вернулся, странник?
Память, послушная и яркая, развернула перед ним полотно двухлетней давности.
Тогда весна не спешила вступать в свои права, и снег лежал плотным, слежавшимся саваном. Он нашел его в глубоком овраге — тощего, отчаянного подростка-тигра, бившегося в смертельных объятиях брошенной «путанки». Колючая проволока впивалась в плоть, рвала шкуру, и каждый его рык, полный боли и ужаса, отзывался эхом в заснеженном лесу. А выше, на краю, металась тень — его мать, могучая и в то же время беспомощная, с ввалившимися от голода боками. Она не нападала. Она смотрела. И в ее взгляде, полном древней мудрости, читалось отчаянное понимание: она бессильна.
Андрей спустился вниз. Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Он набросил на взъерошенную, горячую голову зверя свой старый бушлат, прижал его к земле всем своим весом, чувствуя под ладонью бешеную дрожь жизни. Кусачки выскальзывали из окоченевших пальцев, дважды падая в снег. Проволока звенела, лопаясь с тихим, злым щелчком.
Последняя петля расцепилась. Тигренок вырвался, как пружина, задев когтистой лапой сапог — легкий, прощальный штрих. Он рванул к матери, та принялась яростно зализывать его раны. Потом она подошла к самому краю, остановилась и посмотрела. Долгим, бездонным, говорящим взглядом. А потом увела своего детеныша в зеленую чащу подлеска.
И вот теперь этот детеныш стоял перед ним. Не неуклюжий подросток, а величественный властелин уссурийской чащи, воплощение дикой, не знающей пощады силы.
Зверь подошел вплотную. Андрей почувствовал исходящее от него тепло и терпкий, сложный запах — смесь хвои, прелой листвы, снега и чистой звериной шкуры. Тигр шумно, по-кошачьи выдохнул, и теплый воздух коснулся шеи человека. Влажный нос ткнулся в воротник, потом в щеку. Вся внутренность Андрея сжалась в один тугой, ожидающий узел, но он не отклонился, не отпрянул.
— Ну, здравствуй, — прошептал он, и слова зазвучали как древнее заклинание, обращенное к самой душе леса.
В ответ из глубины могучей груди хищника вырвалось глухое ворчание. Оно вибрировало в самой кости, отзывалось в грудной клетке человека. Он помнил. Они помнят — не разумом, но кровью, но нутром, но клеточной памятью, что хранит запахи и звуки доброты.
Желтые, как расплавленное осеннее солнце, глаза зверя скользнули к капроновому тросу, впившемуся в бушлат. Этот трос пахл чужими, враждебными руками. Это было лишнее, инородное, оскорбительное для священного порядка его владений.
Могучие челюсти сомкнулись на узле у самой груди Андрея.
— Аккуратнее, силач, — едва слышно просипел лесник.
Челюсти сжались сильнее. Раздался сухой трек — это лопнули несколько нитей толстой ткани. Тигр не пытался развязывать. Его intent был проще и радикальнее: уничтожить то, что связывает. Он резко дернул головой в сторону с такой нечеловеческой силой, что Андрея отбросило на ствол. Боль пронзила спину, в глазах помутнело.
Но трос, натянутый до предела, издал тонкий, жалобный звук и порвался.
Андрей рухнул в снег, как подкошенный. Освобожденные руки, тяжелые и неживые, беспомощно упали по сторонам. Чувствовать их он почти не мог.
Исполин отступил на шаг. Он фыркнул, тряхнул могучей головой, стряхивая с усов мелкие обрывки капрона. Его взгляд снова упал на человека. В тех солнечных глазах не читалось ни человеческой жалости, ни благодарности. Лишь глубокая, абсолютная уверенность в правильности свершившегося. Была ли это расплата за старый долг? Или просто волевое решение существа, которое само является законом для этого белого безмолвия?
— Уходи, — прохрипел Андрей, с неимоверным усилием пытаясь встать на колени. — Уходи теперь. Скоро здесь будет шумно и опасно.
Тигр повел большим ухом, улавливая то, что человеческий слух еще не мог различить. Он уже знал.
Вой. Длинный, тоскливый и голодный. Он плыл над лесом, приближаясь, обрастая эхом. Стая шла по свечему, соблазнительному следу — сначала за машиной, потом за запахом крови и беспомощности. Машина ушла, но легкая добыча, казалось, осталась.
Рыжий властелин медленно развернулся к чащобе. Шерсть на его могучей шее встала дыбом, образуя огненную гриву. Хвост, тяжелый и упругий, как плеть, начал мерно, нервно бить по бокам.
Из синего мрака между стволами появились первые серые тени. Сначала одна пара холодных зеленых огней, затем еще, и еще. Волки. Голодные, осторожные, выношенные тайгой. Их взгляды уже скользили по темной фигуре у кедра, оценивая, рассчитывая.
Вожак, матерый зверь с седым подпалом на морде, которого бы в этих краях звали Гривастым, сделал решительный выпад вперед, оторвавшись от призрачной линии теней.
И в этот миг тишина была разорвана на клочья.
Рык, который издал тигр, был не звуком, а явлением. Он потряс воздух, заставил содрогнуться ветви, сбросив на землю хрустальные шапки инея. Это был громовой раскат, объявление войны. И прежде чем эхо успело отразиться от дальних гор, огромное пламенное тело метнулось из тени кедра.
Это было стремительное, сокрушительное воплощение гнева. Тигр не нападал — он обрушился. Один могучий, размашистый удар передней лапы — и вожак стаи был сбит с ног, отброшен в сторону, как пустой остов. Он грузно ударился о ствол березы и затих, лишь слабо дергая лапой.
Остальные замерли в ледяном ужасе. Инстинкт кричал им правду громче любого рева: они совершили роковую ошибку. Это не их добыча. Эта добыча — под защитой. И защита эта — сам огненный дух тайги.
Стая рассыпалась мгновенно, беззвучно, растворившись в сумерках, из которых явилась. Лишь покалеченный вожак, хрипя и волоча бок, пытался уползти прочь.
Тигр стоял еще некоторое время, его могучая грудь чуть колыхалась. Он смотрел в густеющую тьму, пока не убедился — угроза отступила. Потом медленно, величаво повернул голову к человеку, который, опираясь на дерево, поднялся на ноги.
— Иди, — сказал Андрей, и его голос был тих и тверд. Он растирал снегом одеревеневшие руки, возвращая в них жгучую, живую боль. — Иди с миром. Спасибо.
Зверь широко, не спеша зевнул, и на миг в темноте сверкнула совершенная, смертоносная белизна его клыков. Потом развернулся и, не оглядываясь, бесшумно ступил в синюю мглу между деревьями. Рыжая шкура слилась с тенями, и через мгновение казалось, что его и не было — лишь легкий след от широких лап вел в сердце лесной чащи.
До своего зимовья Андрей добредал больше часа. Он шел, спотыкаясь о невидимые кочки, падая в снег и снова поднимаясь. Ноги были ватными, тело ломило, но внутри горел ровный, согревающий огонь — не ярости уже, а какого-то нового, тихого знания.
Он дотянулся до рации уже тогда, когда над тайгой, разгоняя последние облака, встала огромная, почти нереальная луна, залившая мир молочным, призрачным светом.
— «Байкал», я «Лесник», — его голос сорвался, но тут же нашел силу. — Нападение на сотрудника. Квадрат двенадцать по старой сетке. Черный внедорожник. Ушли в сторону трассы. Внимание, вооружены.
Через два дня его вызвали в районный центр.
Молодой следователь, изучая исписанные листы, смотрел на лесника с немым, неподдельным изумлением.
— Ну и покровитель у вас, Андрей Васильевич, — произнес он наконец, откладывая папку. — Прямо сказочный какой-то.
— Они где? — коротко спросил Андрей, не садясь.
— Браконьеры? В областном лечебном учреждении. Под усиленной охраной.
Лесник молча поднял брови.
— Как так?
— История… странная, — следователь устало потер переносицу. — Несут что-то несуразное. Говорят, ехали уже почти к трассе, зимник ровный. И вдруг — бац. Прямо перед капотом, посреди дороги, будто из-под земли вырос, огромный тигр. Рыжий, как пожар. Шофер руль вывернул, машину закрутило, перевернуло в кювет раза три, как щепку. У Марка — позвоночник поврежден, остальные отделались переломами да сотрясением. А зверя… — следователь развел руками, — никакого зверя и не было. Следов рядом — ни тигриных, ни каких других. Может, галлюцинация, от страха, от напряжения?
Андрей взглянул в окно, где начинался новый, неторопливый снегопад. Крупные хлопья кружились в сером небе, как перья невиданной птицы. Он вспомнил шрам-крест, желтые глаза в сумерках и тишину, которая бывает только перед появлением настоящего чуда.
— Может, и галлюцинация, — тихо согласился он, и в уголках его глаз леглись лучики морщин, похожие на следы от улыбки. — Тайга, она ведь… она живая. Она все видит. И помнит. Порой даже то, о чем люди давно забыли.
Он вышел из здания, вдохнул полной грудью морозный, колючий воздух. Руки под толстыми рукавицами еще ныли, а на запястьях темнели синие, как старая память, следы от веревок. Но он знал — это пройдет. Заживут и ссадины, и синяки, как заживают все раны.
Перед самым вечером он зашел в магазин на окраине поселка. Купил мяса. Хорошей, свежей, парной вырезки, завернутой в чистую бумагу. Целых пять килограммов. Никто не спросил его, для чего. Они знали его — старого лесника, молчаливого и справедливого.
Андрей доехал на своем видавшем виды «буране» до знакомой развилки, а потом пошел пешком. Снегопад стих, и лес стоял в торжественном, хрустальном безмолвии. Он дошел до того самого места, где рос древний кедр. Нашел старый, широкий пень, уже припорошенный свежим снегом.
Он развернул бумагу и аккуратно выложил на темное, шершавое дерево мясо. Алый кусок на белоснежном покрове выглядел как дар, как обет, как самое древнее в мире приношение.
— На всякий случай, — прошептал Андрей, глядя в глубь леса, где уже зажигались первые вечерние звезды.
Он не ждал ответа и не искал в темноте огненных глаз. Он просто положил руку на кору кедра, почувствовав под ладонью шершавую, вечную жизнь, и постоял так минуту, слушая, как тихо шумит кровь в его собственных ушах — ровно и спокойно, в такт с огромным, дышащим миром вокруг. Потом развернулся и пошел прочь, оставляя за собой в синеющих сумерках лишь ровную лыжню да тихий, немой дар — связующую нить между двумя мирами, которая теперь уже никогда не порвется.
