Она вышла замуж за хромого вдовца с ребёнком — не от любви, а от жалости. Но когда вернулся её первый муж, красивый и страстный, она сделала выбор, который удивил всех, даже её саму
— Я за вашего деда, если говорить откровенно, из самого обычного сострадания пошла. Он вернулся с войны, прихрамывая, весь какой-то посеченный жизнью, да еще и с ребенком на руках… Рыжий, между прочим… Старше меня на добрый десяток лет… И ничего, прожили бок о бок всю жизнь, без этих ваших возвышенных страстей. Вполне себе достойно! А ты, моя дорогая, уже тридцати лет достигла, а все еще будто на базаре — каждого покупателя ощупываешь, да потом назад возвращаешь! Куда это годится? — произнесла Арина Васильевна после того, как внучка ответила на ее прямой вопрос о том, куда же подевался тот самый молодой человек, что был у нее совсем недавно. Внучка лишь отмахнулась, сказав, что все кончено, ведь он оказался слишком скуп, копил на автомобиль, а на желанную поездку к морю средств пожалел.
— Стану я ждать, пока он на свою железяку насобирает! Скаредность — вот что это! Если человек хочет быть рядом, пусть и возможности свои соразмеряет с моими желаниями. Мне солнца и тепла надо, я не намерена себе в чем-то отказывать.
— А ты, бабуля, никогда и слова не говорила, что не испытывала к дедушке нежных чувств, — удивилась девушка, и в ее глазах зажегся неподдельный интерес к давно ушедшим временам. — Я лишь знала, что тетя Марина — не родная тебе по крови. Но что же тебя тогда подвигло? Неужто вынудили обстоятельства?
— Нет, детка, никто не принуждал. Эпоха была иной, и сердца бились в ином ритме. Люди больше душой жили, а не расчетом, не то, что нынче.
— Так, так! Чувствую, здесь кроется целая история! Я сейчас чайник поставлю, а ты, пожалуйста, начинай. Не отнекивайся.
— Да что там рассказывать-то. Обыкновенная судьба, каких тысячи. Все тогда просто жили… по чести и совести… — задумчиво проговорила Арина Васильевна, и взгляд ее ушел куда-то вдаль, в глубь десятилетий.
Устроившись поудобнее в своем старом, но таком родном кресле с подушечкой, что стояло в теплом кухонном уголке, она закрыла глаза на мгновение, будто собирая рассыпавшиеся жемчужины воспоминаний, и начала свой неспешный рассказ…
…Была она тогда Ариной, тихой и работящей девушкой, рано оставшейся без родительского крыла. Вышла замуж за Льва, сына местного бухгалтера. Брак тот продлился всего один мимолетный год. Однажды Лев собрался в город по каким-то делам, да так и не вернулся. Через некоторое время пришло от него короткое, наскоро набросанное письмецо, где он сухо сообщал, что остается в городе навсегда, и что жена у него теперь иная, городская.
Год прошел с того дня, как Арина получила эту горькую весть, а боль, казалось, лишь притаилась, но не ушла. Ярко вспомнился ей тот самый день, когда письмо пришло. С утра она ходила в правление, хлопотала о лесе для стропил и железе для крыши, а потом до самых сумерек трудилась на поле, где лен цвел нежным, сизо-голубым покрывалом. Когда же спустились на землю светлые, прозрачные сумерки, она вернулась в пустой дом, и соседка, тетка Дарья, молча протянула ей тот самый конверт. Арина давно его ждала, с тревогой и надеждой. Войдя в горницу, она не стала зажигать свет, а тут же, у окна, в последних лучах угасающего дня, принялась читать. Прочла, и сначала вырвался из груди тихий стон, а потом полились слезы — горькие, бесконечные, до самой хмурой зари.
И все же целый год после того дня она ждала. Ждала, что вот-вот скрипнет калитка, и он, смущенный и раскаявшийся, переступит порог. Но Лев не возвращался, и даже слухов о нем не было. Тогда она наконец-то поняла, что ждать больше нечего. Плакать Арина перестала: собрала всю свою волю в кулак. Лишь после трудового дня, вернувшись в тишину избы, опускалась на дубовую лавку у печки и, согнувшись под невидимой тяжестью, погружалась в молчаливую печаль, думая о нем, представляя, где он теперь, что делает, с кем делит хлеб и кров.
И словно сама судьба, заметив ее одиночество, стала присылать к порогу вдовцов. Она всем вежливо отказывала. Но один из них, Семен Игнатьевич, объездчик колхозных угодий, хромавший после ранения, да еще и с маленькой дочуркой на руках, пришел во второй раз. Арина снова покачала головой. Однако, когда он, сгорбившись, вышел за калитку, она подошла к окну, прижалась лбом к прохладному стеклу, и на нее нахлынула такая тоска и пустота, что мир померк.
На следующий день Арина вернулась с поля раньше обычного. Долго и тщательно умывалась, будто смывая с себя прошлое. Причесала свои густые, темные волосы, уложив их в простую, но тщательную прическу. Из старого, пахнущего лавандой сундука достала синее шерстяное платье — когда-то нарядное, теперь чуть полинявшее. Выгладила его добела наколенным утюгом, надела и, не раздумывая больше, вышла из дому.
Шла она неспешно по широкой деревенской улице. Незадолго до того прошел короткий летний дождь, прибив дорожную пыль, омыв сероватую от зноя траву, обновив каждый листок на акациях и березах у плетней. Сыто и деловито мыча, с пастбища возвращалось стадо. Женщины, ожидая своих коров, стояли у калиток и с нескрываемым любопытством провожали взглядом Арину. А она, в платье, облегающем ее тонкий, уставший стан, в наряде, которого отродясь не видали на ней в будний день, не обращая ни на кого внимания, задумчиво ступала по влажной, блестящей траве, оставляя за собой легкие, утопающие следы.
Так, не обернувшись ни разу, дошла она до дома Семена, постучала в аккуратно выбеленную дверь. Открыла ему темноглазая, с быстрыми как у птички движениями дочь, Маринка. Арина ласково провела рукой по ее шелковистым волосам.
— Ну что, хозяюшка, гостей встречаешь, — проговорила она, превозмогая внезапно подступивший к горлу ком, и голос ее прозвучал странно отрешенно, будто принадлежал другой женщине. — Отец дома?
— Дома-а! — звонко и радостно откликнулась девочка, с восхищением разглядывая нарядную гостью.
Семен сидел за столом и, обжигая пальцы, чистил молодую картошку, сваренную в мундире. Взгляд Арины скользнул по столу, уставленному просто и бедно: глиняная миска с картошкой, пучок зеленого лука, кувшин молока. Сердце ее сжалось от жалости к этой маленькой хозяйке, и она снова, уже машинально, погладила девочку по голове.
Хозяин поднялся, поздоровался с тихой, сдержанной учтивостью, пригласил к столу. «Как же он устал…» — мелькнуло неожиданно в голове у Арины, словно только сейчас, при желтом свете висячей лампы, она разглядела его лицо — изможденное, преждевременно изрытое морщинами, с глубокой, неизбывной грустью в глазах тридцатисемилетнего мужчины. И, опустив взгляд на свои сцепленные пальцы, тихо, но четко сказала, что согласна стать его женой, но жить они будут в ее доме.
Зажили они мирно, по-хозяйски ладно. Семен и прежде слыл человеком тихим, непьющим и работящим, а Маринка всей душой прикипела к Арине. Та улыбалась, глядя на их немудреные хлопоты. Но в глубине души все еще лежал тяжелый, холодный камень, и временами из темных уголков памяти поднимались и боль, и обида, и горькое осознание того, что жизнь ее пошла не по той дороге, о которой она грезила в девичестве.
Перед сном Арина, по старой привычке, оставшейся от прежней жизни, подолгу стояла перед зеркалом, поправляя волосы. Только теперь, водя по ним гребнем, она часто замирала, и взгляд ее, уставший и отрешенный, смотрел куда-то сквозь собственное отражение, не видя его.
Однажды, застигнув ее в такой момент, Семен внимательно посмотрел на жену. Он ничего не сказал, не стал расспрашивать, решив, видимо, не бередить душевные раны. Но наутро его взгляд был не обычным, а каким-то особенно задумчивым и печальным.
«Догадывается, а спрашивать не хочет, жалеет», — с теплой, внезапной благодарностью подумала тогда Арина.
А вечером того же дня Семен вернулся домой навеселе. Вошел молча, разогрел в печи оставшиеся щи, похлебал не спеша и прилег на лавку. «Переживает, не иначе», — вновь мелькнуло у нее в голове. Она, ничего не говоря, поставила на ночь опару, а с первыми петухами встала и напекла целую стопку румяных блинов, которые, как она уже заметила, он особенно любил.
В тот памятный день Арина возвращалась с работы раньше обычного. С утра небо затянуло низкими, свинцовыми тучами. К сумеркам заморосил редкий, но крупный дождь, оставляя черные точки на сухой земле, и все с поля разбежались по домам. Она, пользуясь случаем, зашла в сельмаг, купила к чаю немного дешевых конфет в разноцветных обертках и гороховых пряников.
В избе ее ждали Семен с Маринкой. Без нее они и ужинать не садились, сидели в ожидании в потемках. Арина вошла, засветила лампу, скинула промокшую одежду, надела сухую домашнюю юбку и кофту. Только собралась присесть к столу, как в дверь постучали — сначала несмело, потом громче, настойчивее.
Арина перевела взгляд на Семена.
— Кого это в такую непогодь принесло? — проговорил он спокойно, без тени беспокойства.
— Входите, открыто! — крикнула Арина, поднимаясь и поворачиваясь к двери.
Дверь отворилась, и из мокрой, темной мглы в скупой свет комнаты шагнул Лев. Арина тихо ахнула и опустилась на табурет, будто подкошенная.
— Гостей принимаете? — произнес вошедший тем самым, до боли знакомым, глуховатым голосом, от которого внутри у нее все сжалось в тугой, болезненный комок. Она заставила себя подняться и с трудом выговорила:
— Ну, заходи, проходи… Застыл, наверное? Иди же, не стой на пороге.
Двое мужчин, столкнувшись неожиданно, обменялись быстрыми, как лезвия, взглядами. Взгляд Арины скользнул от головы Льва к его ногам. Манжеты брюк и ботинки были покрыты слоем липкой дорожной грязи. Она встрепенулась, обернулась к Семену и, стараясь говорить ровно, сказала:
— Семен, дай-ка ему твои сухие штаны да сапоги. Вымок ведь человек совсем. Пусть переоденется.
И в этот момент она увидела глаза мужа — в них плескалась бездонная тревога и тихий вопрос.
— Пожалуйста, поторопись, — тише добавила она.
Но Лев остановил двинувшегося к сундуку Семена резким жестом.
— Не надо, — отрезал он. — Дойду как-нибудь и так. — Помолчал, и на его губах появилась горькая, кривая усмешка. — Не знал я, что у тебя тут уже хозяин, Танька. А я-то… насовсем, понимаешь? А тут выходит…
И, не простившись, развернулся и вышел, с силой хлопнув дверью.
После его ухода ужин так и не состоялся. Маринка, напуганная, забилась на полатях и оттуда, широко раскрыв глаза, наблюдала за Ариной, которая сидела, сгорбившись, у стола, уставившись в одну точку. Семен некоторое время походил из угла в угол, потом молча надел фуфайку и вышел во двор. Арина понимала: он дает ей время и пространство, чтобы самой все обдумать и решить.
Когда звук его шагов затих за окном, она уложила девочку, погладила ее по волосам, пока та не заснула, а потом опустила руки на колени и погрузилась в тяжелые, безрадостные думы.
Вспомнилось ей тогда многое. Вспомнилось сиротское детство, лицо матери, угасшее три года назад, и отца, что не вернулся с войны — лишь похоронка пришла.
И вот так, мысленно перебирая прожитые годы, как четки, добралась она и до первых встреч со Львом. Местом тех встреч были высокие тополя на краю села, что с тех пор навсегда остались в ее памяти как немые свидетели первой, юношеской любви. Ходили они туда почти каждый вечер целое лето и теплую осень. Стояли те тополя странно: два — совсем рядом, ствол к стволу, а один — чуть поодаль, в стороне. Оттуда, от одинокого тополя, Лев обычно провожал ее домой. А однажды, пообещав, что женится на ней с первым же инеем, остался до самого рассвета.
Она любила его тогда всей душой и не прогнала. А наутро, выглянув в окно, увидела, что трава побелела от первого, игольчатого инея, а в отпечатках копыт возле крыльца застыла тонкая, хрустальная корка льда. Отпрянув от стекла, с бешено колотящимся сердцем, она выбежала на крыльцо и вдохнула воздух, в котором уже витал особый, промозглый привкус поздней осени, с ее мутными рассветами и тем самым, обещанным инеем.
Через неделю сыграли свадьбу. Народу было много, веселились от души. И казался ей тот день самым лучезарным и счастливым в ее жизни…
За тем счастливым днем в памяти встал другой, последний. День, когда Лев уехал и не вернулся. Перед отъездом он пил много и мрачно, стакан за стаканом, бросая на нее тяжелые, невеселые взгляды. Вздыхал порой. И Арина почувствовала подступающую беду еще тогда. После его отъезда она долго ходила вокруг дома под холодным, бледным светом месяца, пытаясь убедить себя, что это просто мужская прихоть, временная блажь. Но душа не принимала таких утешений, протестовала против них. В смятении она останавливалась и подолгу смотрела на далекие, безмолвные и равнодушные звезды.
Снова и снова проживая в памяти каждый миг, каждую мелочь своей жизни, встречи, свадьбу, горькое письмо, год томящего одиночества и новую, неспешную жизнь с Семеном, многое поняла для себя Арина в ту ночь. И к утру знала уже твердо, как ей поступить.
На рассвете, когда небо только начало светлеть на востоке, она вышла из избы. Ей нужно было увидеть Льва, чтобы поставить последнюю точку. Направилась она к дому его родителей знакомой приречной тропкой, скользкой после вчерашнего дождя, мимо высокого обрыва, где все те же тополя шумели своей вечной песней. Целый год она здесь не бывала. Увидев знакомые вершины, она ускорила шаг, будто деревья торопили ее, приветственно кивая на ветру. Вот уже и ложбина под обрывом, что по весне наполняется талой водой.
Поднимаясь на пригорок, Арина машинально оглянулась и у дальних, темных стогов сена заметила всадника. Это был Семен. Сидел он на своей рабочей лошаденке и смотрел в ее сторону. Объезжая ночные делянки, он, видимо, специально задержался тут, чтобы увидеть, куда она пойдет.
И в этот миг рядом раздались шаги. Она обернулась и увидела Льва.
— Ждал тебя здесь. Думал, ночью придешь, — прозвучал его голос, грубоватый и в то же время задушевный, тот самый, что терзал ее сердце весь прошлый год и днем и ночью.
Арина сделала шаг и остановилась прямо напротив него, подняв голову и глядя ему прямо в глаза. Лев молчал, ожидая.
Она отвела взгляд в сторону, на седые от росы поля. И после долгой, тягучей паузы тихо, но очень четко сказала:
— Я пришла… чтобы разом все закончить. Не приходи больше. Не тревожь нашу жизнь.
— Аришка! — Лев порывисто схватил ее за плечи. — Да ты же его не любишь! — заговорил он горячо, страстно. — У нас теперь все по-другому будет! Все! Пожил в городе, теперь знаю, что им надо… Они все вместе не стоят тебя! Верь мне! Я остаюсь навсегда.
Арина не отстранилась, не сбросила его рук. Она стояла, глубоко задумавшись. Ей хотелось сказать, что да, она, может, и не любит еще Семена той пылкой любовью, но уважает его, ценит его доброту и уверена, что сердце ее постепенно оттает. Но вместо этого вырвались слова, полные той самой твердости, которую Лев в ней хорошо знал:
— Он никогда не плюнет мне в душу. Не предаст.
Лев понял, что решение это окончательное и обсуждению не подлежит. Лицо его сразу потемнело, губы сжались в тонкую белую ниточку. Он вдруг резко выругался и с внезапной злобой проговорил:
— Деревенская дура! Еще пожалеешь! Назло тебе здесь останусь… Таких простушек, как в вашем совхозе, днем с огнем не сыщешь!..
Слушая эти слова, Арина вдруг с пронзительной ясностью осознала, что он не любит ее. И никогда, пожалуй, не любил. От его речей стало еще больнее, но в то же время на душе воцарилась странная, холодная пустота. Ей стало уже все равно, уедет он к своей городской или останется тут. Лишь раз она прерывисто вздохнула, отвернулась от него и пошла назад по тропинке.
С этого бугра открывался вид на все село, на извилистую, серебрящуюся в низине речушку, что убегала лентой в сизую дымку дальнего леса. А от реки к лесу раскинулось огромное, вогнутое, как чаша, поле. На дальнем его краю по черной земле, словно неутомимые жуки, ползали два трактора, и доносился до нее ровный, убаюкивающий рокот их моторов. Подувал легкий ветерок, неся запахи влажной земли, спелой полыни и шуршащей тополиной листвы.
Из-за темного леса медленно выползло солнце и озарило весь этот бескрайний, дорогой ее сердцу мир ясным, теплым, всепрощающим светом.
У стогов, на лошади, по-прежнему сидел Семен, и взгляд его был устремлен на нее. Арина спокойно спустилась с пригорка и направилась к нему — не спеша, но твердым и уверенным шагом, будто переходя из прошлой, тревожной жизни в новую, тихую и прочную гавань.
Когда Арина Васильевна закончила свой рассказ, в кухне воцарилась долгая, глубокая тишина. Внучка стояла у окна, спиной к комнате, будто разглядывая что-то в узоре инея на стекле. Потом обернулась, обняла себя за плечи, словно от внезапного холода, и проговорила:
— Красиво как-то вы жили, бабуля. Сложно, бедно, но… цельно. А я, знаешь, не могу так. Не верю я никому. Или, может, просто не умею любить и доверять так, как умела ты? Нет, мне от отношений нужна уверенность, стабильность, выгода, в конце концов. Зачем мне приносить себя в жертву? Ты прожила, выходит, целую жизнь с нелюбимым, детей вырастила… И что? Получается, вся жизнь прошла в отсутствии любви, ради какого-то призрачного долга? Разве это можно назвать счастливой жизнью?
— А кто тебе сказал, что в нелюбви? — тихо, с легким удивлением в голосе, спросила пожилая женщина. — Любовь… она ведь разная бывает. Та, первая, — как весенний половодье, бурная, слепая, сметающая все на пути. А та, что пришла позже, — как полноводная, спокойная река. Глубокая, надежная. Я полюбила его. Позже. За его тихую доброту, за широту души, которой не было в том, первом. За то, что он дал мне покой и дом, а не одни лишь тревоги. За то, что любил меня просто и верно, не требуя невозможного.
— Не понимаю я такого «счастья»! — воскликнула внучка. — Ты была молода, вся жизнь перед тобой лежала, все дороги были открыты!
— Каждому свое, родная. Эпоха у нас была другая, и ценности в ней были иные — прочнее, что ли. Зато у Марины была настоящая, заботливая мать, у меня — надежный, как скала, муж и верный друг, а у вашего деда — любимая женщина, которая стала ему тихой пристанью. И знаешь, — голос Арины Васильевна стал совсем тихим, задумчивым, — если бы вдруг появился в моей жизни волшебник и предложил все изменить, вернуть прошлое, я бы отказалась. Без колебаний. Потому что моя жизнь, со всеми ее ранами и радостями, сложилась именно так, как должно было. И я благодарна ей за каждый прожитый день.
Она замолчала, и взгляд ее снова ушел туда, вдаль, за окно, где ранние зимние сумерки уже начали окрашивать снег в синеватые тона. А внучка, не сказав больше ни слова, подошла, присела на корточки рядом с креслом и положила свою голову на колени бабушке. И так они сидели молча, в теплом, уютном свете кухонной лампы, каждая со своими мыслями, каждая со своей правдой, связанные невидимой, но прочной нитью времени и родства, которая, возможно, была куда важнее всех сиюминутных страстей и расчетов. И в этой тишине, полной понимания и покоя, уже таился ответ на все невысказанные вопросы.
