Эта деревенская дуреха не просто бегала за парнем — она вцепилась в его судьбу, как клещ в бычью шкуру. Он ушёл на фронт, чтобы забыть её. А она за это время стала хозяйкой в его доме
В тихой деревне Кураково, что приютилась среди полей и перелесков, об Алевтине говорили одно: «Упрямица своенравная!». И было в этой характеристике не только укорное покачивание головой, но и смутное, невысказанное удивление перед силой её духа.
Ей едва минуло семнадцать, когда она объявила семье и друзьям, что выйдет замуж за Тихона Игнатьева, и что он будет принадлежать лишь ей одной. Слова её были полны юной, не знающей сомнений уверенности, словно она провидела нити судьбы и могла сплести их по своей воле.
— Тихон будет моим, — заявляла она матери, стоя у печи, где бушевало пламя, отражаясь в её тёмных глазах. — И других женщин он знать не будет. Я сделаю всё, что в моих силах, для этого!
Вероника, её мать, лишь улыбалась печально и качала головой, вытирая руки о холщовый фартук.
— Ох, Алевтинушка, голубка. Он тебя всерьёз-то и не воспринимает. Смеётся, поди, с парнями над твоими ужимками, над этим девичьим максимализмом. Не откроет он своё сердце по первому требованию.
— А стыд-то какой, — сердился отец, Пантелей, откладывая в сторону струг. — Бегает за парнем, словно совсем девчонка без гордости и ума. Прекращай эту канитель, пока я за лозину не взялся! Мужчина должен добиваться, а не наоборот.
— Я, батя, не за парнем бегаю, — упрямо отвечала девушка, задирая подбородок. — Я за своей судьбой иду. За своим счастьем.
— Ох, милая моя… Не гонись за ним, будто кошка за солнечным зайчиком, — продолжала мать, и в её голосе звучала мудрость, выстраданная годами. — Девушке за парнем бегать — это против устоявшегося порядка вещей. Уронит он тебя в грязь, да так и уйдёт, не оглянувшись, а сердце твоё осколками по всему свету разлетится.
А сестра Марфа, всегда более практичная и язвительная, и вовсе резала прямо:
— Да он, погляди-ка, с Фёклой уже ходит! У реки своими глазами видела. А намедни Ульяну до дома провожал, в сумке её нес. Твоя настырность ему, Тихону, осточертела, как назойливая июльская муха. Оставь ты его в покое.
Но Алевтина лишь сжимала губы, и её взгляд, устремлённый куда-то вдаль, за окно, где клубилась вечерняя мгла, становился твёрже.
— А я всё равно добьюсь своего, вот увидите все! И никакие Фёклы, Ульяны и прочие ему не помешают. Он просто ещё не понял, что его счастье — это я.
И она бежала дальше, навстречу своему наваждению. Подкарауливала у конюшни, где он, напевая под нос, поил лошадей, или «случайно» сталкивалась с ним у колодца, нарочно громко роняя деревянное ведро, чтобы звонкий удар по срубу заставил его обернуться. Она добивалась его не тайными вздохами из-за угла, не томными взглядами исподтишка, а прямой, открытой, почти дерзкой настойчивостью, которая смущала всех в деревне.
На субботних танцах в клубе, пахнущем махоркой и духами «Красная Москва», она решительно пробивалась сквозь толпу и первой протягивала ему руку, зовя на вальс. Она не скрывала своего интереса, и это считалось неприличным, а Тихона, крепкого двадцатилетнего парня с добрыми, чуть насмешливыми глазами, это пугало особенно. Он, работящий и весёлый, сначала отшучивался. Потом стал уворачиваться, завидя её рыжеватую косу на другом конце улицы, переходил на другую сторону. Порой он отмахивался от её внимания, правда, как от надоедливого насекомого. Но душа его не была выкована из железа.
Однажды, когда Алевтина, прячась за углом старого амбара, смотрела, как он, сбросив рубаху, пилит огромные плахи, Тихон вдруг обернулся и поймал её пристальный взгляд. И вместо привычной усмешки на его лице появилась другая улыбка — смущённая, тёплая, по-доброму удивлённая. А как-то вечером, провожая её с молодёжных посиделок (куда она, конечно, явилась лишь ради него), он дошёл с ней до самой калитки, помолчал, глядя на огромную, низко висевшую луну, и вдруг, будто невзначай, дотронулся рукой до её косы.
— Какие у тебя волосы… Длинные и мягкие, будто шёлк, — пробормотал он, и сам, кажется, удивился этим вырвавшимся словам, покраснев и отведя взгляд.
Этого мимолётного прикосновения и этих нелепых, чудесных слов ей хватило, чтобы надежда, тлеющая в глубине души, разгорелась ослепительным пламенем. Она влетела в родительский дом, не чуя под собой ног, и сердце её пело. Казалось, ещё одно мгновение, ещё один шаг — и он будет её, и мечта станет явью.
Но в размеренный ход жизни, в эти личные, такие важные для двух сердец истории, грубо и безжалостно ворвалась война. Леденящая душу весть пришла с пасмурного утра, и вскоре вся деревня, затаив дыхание, провожала своих сыновей и мужей. Тихон ушёл в числе первых. Алевтина стояла в стороне от обшей толкотни и плача, не сводя с него глаз. Она смотрела, как он, уже в гимнастёрке, ловко вскакивает в кузов грузовика, как машина, фыркнув чёрным дымом, трогается с места, как его рука поднялась в последнем прощальном жесте. И лишь когда пыль на дороге осела и люди, обмениваясь шёпотами, стали расходиться, она прижала скомканный платок ко рту, чтобы из груди не вырвался стон отчаяния.
Письма она начала писать почти сразу, как только узнала номер полевой почты от его матери, Евдокии Семёновны. Алевтина знала, что никакая другая девушка не занимала прочного места в его сердце и никто не обещал ему писать. Только она одна. Долгими осенними и зимними вечерами, при тусклом свете коптилки, она склонялась над листками бумаги, выводя каждую букву с невероятным старанием, словно вкладывая в них частицу своего тепла. Писала о простом и вечном: как корова Зорька отелилась, как всем миром варили щи из первой крапивы и щавеля, как пахнет весенняя земля после дождя. Писала о своей вере, о том, что ждёт, что верит в победу и в его возвращение.
Ответы приходили редко, скупо. И не ей напрямую, а через Евдокию Семёновну. Та приносила небольшие, потрёпанные листки, наспех исписанные карандашом, и тяжко вздыхала, протягивая их:
— На, Алевтинушка. Весточка тебе. Пишет, что жив-здоров.
Девушка хватала драгоценную бумажку, где всегда умещалось лишь несколько сухих строк. Ни тени нежности, ни намёка на чувство.
«Алевтина. Сообщаю, что жив, здоров. Всё в порядке. Спасибо за письмо, получил».
Или: «Был легко ранен, лежал в госпитале. Иду на поправку. Спасибо за беспокойство».
Ни единого слова о том, что он помнит её лицо, её смех, тот вечер у калитки. Лишь лаконичные отписки, похожие на рапорт. Над ней снова стали посмеиваться, но теперь уже беззлобно, с лёгкой, грустной жалостью. Сама Евдокия Семёновна, глядя на горящие глаза девушки, качала головой:
— Не горюй, деточка, не до любви там, на передовой. Выжить бы им, родным. Там не до красивых слов.
Вероника же гладила дочь по голове и шептала:
— Не наше это дело так навязываться, видишь же — не желает он тебе писать, шлёт записки из одной лишь вежливости. Оставь, перестань мучить и себя, и его.
Но Алевтина была глуха к этим советам. Её упрямство, трансформируясь, превратилось в странную, ничем не обусловленную верность — самой себе, своему слову, данному когда-то в пылу юности. Её письма со временем стали другими — менее восторженными, более мудрыми и тёплыми. Она рассказывала о работе в колхозе, о том, как женщины и подростки держатся из последних сил, зная, что там, на фронте, в тысячу раз тяжелее. Она стала его тихой, незримой опорой, даже не зная, нужна ли она ему.
Осенью 1943-го в дом Игнатьевых пришла похоронка на Архипа Фёдоровича, отца Тихона. Евдокия Семёновна прочла её, стоя посреди горницы, потом перечла ещё и ещё раз, пока буквы не поплыли перед глазами, а потом медленно осела на лавку, будто под невидимой тяжестью. Жизнь, казалось, вытекала из неё, оставляя лишь пустую, холодную скорлупу. Дочь её жила далеко, и осталась женщина одна наедине с невыносимым горем, с тишиной, гудевшей в ушах, с каждым предметом в доме, напоминавшем о муже и о сыне, чья судьба теперь казалась зыбкой и ненадёжной.
На следующий день, узнав о случившемся, на пороге появилась Алевтина.
— Евдокия Семёновна, — сказала она тихо, почти неслышно. — Позвольте мне вам помочь. Воды принести, еды приготовить, дров наколоть.
— Не надо, милая. Ступай к себе, у самой, небось, забот полон рот, — отмахнулась та, глядя в пустоту.
— Мои дела подождут. Скажите честно, вы сегодня хоть что-нибудь вкушали?
Та молча, после паузы, кивнула, зная, что эту девушку словами не отгонишь. И с этого дня Алевтина стала приходить каждый день. Она приносила с собой шитьё и просила помочь вышить незамысловатый узор на рубахе, которую «случайно» начала шить для Тихона. Она отвлекала Евдокию Семёновну рассказами о деревенских новостях, о проказах своих младших братьев, о том, как рано в этом году прилетели грачи. Она не позволяла женщине уйти в пучину отчаяния, но когда та через неделю, глядя на фотографию мужа, внезапно разрыдалась, Алевтина не растерялась. Она отложила работу, присела рядом, обняла её за острые, ссутулившиеся плечи и прижала к себе.
— Вот и хорошо. Плачьте, мама. Надо выплакать горе, нельзя его в себе держать, оно изнутри съест.
Она сама не заметила, как вырвалось это слово — «мама». А Евдокия Семёновна услышала и, всхлипнув, вцепилась в её платье, ища в этой стойкой, упрямой девушке последнюю опору.
Алевтина не просто помогала по хозяйству; она стала дочерью, сестрой, ангелом-хранителем. И когда судьба нанесла новый удар, девушка была рядом. Зимним февральским утром 1944 года Евдокия Семёновна пошла за водой к проруби. На обратном пути, на обледеневшей ступеньке крыльца, её нога подкосилась. Раздался страшный, сухой хруст, и женщина с криком упала. Соседи, услышав шум, прибежали и занесли её в избу. Фельдшер из соседнего села, добраться до которого было чудом, осмотрел её и мрачно констатировал сложный перелом.
— В больницу, Евдокия. Иначе плохо срастётся.
— Как в больницу? — растерянно спросила Алевтина, уже стоявшая тут как своя. — Дороги снегом занесло, ни коня, ни машины.
— Знаю, — вздохнул фельдшер. — Наложу шину, сделаю, что смогу. Но нужен полный покой и постоянный уход. Месяцами. А как одной-то?
— Она не одна, — прозвучал твёрдый, не допускающий возражений голос. — Я останусь с ней. Я всё сделаю.
И Алевтина, не раздумывая, взяла на себя этот крест. Она уговорила фельдшера подробно объяснить, как ухаживать за лежачей больной, как делать массаж, как предотвратить пролежни. Она поселилась в доме, став и сиделкой, и хозяйкой, и утешительницей. Родители, ворча, но понимая, что иначе нельзя, отпустили её. Дни и ночи слились в однообразную, тяжёлую работу, но в глазах девушки горел тот же непоколебимый огонь.
— Зачем ты всё это делаешь, дитятко? — прошептала как-то Евдокия Семёновна, когда Алевтина поправляла ей подушку. — Я ведь тебе не родная. И Тихон мой… Кто знает, что с ним. Даже если вернётся — всё могло измениться.
Алевтина на мгновение замерла, потом выпрямилась.
— Я к вам, как к родной. А Тихон… он обязательно вернётся. И всё у нас будет хорошо. Я в это верю.
— Мне бы, лапушка, твоей веры хоть крупицу…
— Даже если я ему не нужна, даже если его сердце занято другим, я вас не оставлю, — твёрдо сказала девушка. — Это мой выбор.
Евдокия Семёновна пошла на поправку. Нога срослась, пусть и осталась хромота. Но даже после этого Алевтина не оставила её. Она вернулась в родительский дом, но приходила почти каждый день. Вместе они сажали огород, вместе вязали, вместе перечитывали редкие весточки с фронта, и вместе, обнявшись, плакали и смеялись в тот светлый майский день, когда над страной пронеслось эхо салюта Победы.
Тихон вернулся в октябре 1945-го. Когда он, высокий, похудевший, с орденами на груди и глубокими морщинами у глаз, переступил порог родного дома, мать, увидев его, беззвучно заплакала от счастья и бросилась к нему. Они долго стояли, обнявшись, а потом сидели за столом, и Евдокия Семёновна, сбиваясь и плача, рассказывала о всех тяготах, о которых умалчивала в письмах: о смерти отца, о долгой зиме, о сломанной ноге.
— Как же ты справлялась, мама? Почему ничего не написала? — удивлялся Тихон, и в его глазах читалась боль и вина.
— Не хотела тревожить, сынок. Тебе и так хватало. А справлялась я не одна — Алевтинушка мне помогала. Без неё я бы и не выкарабкалась. И воду носила, и дрова рубила, и меня, как младенца, на руках носила. И ни слова упрёка, ни тени неудовольствия. Будто так и должно быть.
Тихон слушал, куря самокрутку, и перед его внутренним взором возникал образ той юной, настойчивой, немного смешной девчонки. Но теперь мамин рассказ рисовал портрет другой женщины — сильной, терпеливой, нежной и безмерно доброй. И в его сердце, закалённом в боях, но не очерствевшем, что-то дрогнуло, перевернулось. По нему прошла волна стыда за прежнюю глухоту, за насмешки, за то, что он отмахивался от такого сокровища.
— Надо же… — тихо произнёс он, глядя в окно на оголённые ветви яблони. — Какая она…
Алевтина узнала о его возвращении от соседского мальчишки, влетевшего во двор с криком. Ноги её на миг подкосились, а сердце забилось так, что перехватило дыхание. Она рванула к выходу, наспех накидывая платок.
— Стой! — раздался строгий голос матери. — Опять бежать? Не наглоталась ещё позора? Он тебе ни разу за все годы ничего путного не написал. Коли захочет — сам придёт. Неужто нет в тебе ни капли гордости?
Слова, как ледяная вода, окатили её. Она замерла, потом медленно отпустила ручку двери и, словно в тумане, прошла в комнату. Села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу и, глядя в сторону его дома, прошептала себе: «Жди. Ты столько ждала. Подожди ещё немного».
И она дождалась. На следующий день он пришёл сам. Марфа, выглянув в окно, улыбнулась:
— Алевтина, слышь, я же говорила. Пришёл.
Она подошла, взглянула во двор — и сердце ёкнуло. Там, переминаясь с ноги на ногу, стоял Тихон. Повзрослевший, серьёзный, но всё тот же. Смахнув внезапную дрожь в руках, она пригладила волосы и вышла на крыльцо.
— Здравствуй, Алевтина, — сказал он, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость.
— Здравствуй, Тихон. Вернулся. Я рада, — ответила она, внезапно смутившись своей поношенной домашней одеждой.
— Пойдём прогуляемся, — предложил он робко. — Поговорить надо.
Она кивнула и, попросив подождать, скрылась в доме. Минуту спустя вышла, уже в чистом ситцевом платье, с туго заплетённой косой. Щёки её горели румянцем, а в глазах светилось сдержанное, но яркое счастье. Они пошли проселочной дорогой к старой кривой берёзе на краю выгона, у самой речки. Сели на поваленное ветром дерево, и Тихон, глядя на воду, заговорил:
— Спасибо тебе. За маму. Она всё рассказала. Как ты была с ней в самые тяжёлые дни. Я даже не знаю, как благодарить.
— Да не за что благодарить, — она потупила взгляд, следя за палой листвой у своих ног. — Она мне как родная стала. Мне в радость было.
— Почему? — вдруг вырвалось у него. — Я же тебя… Я отнекивался, смеялся, писал сухие отписки. Я думал, ты остынешь, забудешь.
Алевтина подняла на него глаза. В них не было обиды, только то самое знакомое упрямство и какая-то новая, взрослая глубина.
— Потому что я её люблю, — тихо сказала она. — Она твоя мать. — И, сделав паузу, добавила прямо, честно, как всегда: — И потому что я тебя люблю. С самого начала и до сих пор.
Он смотрел на неё, и всё в нём переворачивалось. Все прежние отговорки, насмешки, сомнения показались мелким, недостойным мальчишеством. Перед ним сидела Женщина. Верная, сильная, любящая. Та, с которой не страшна никакая беда. Та, которая ждала. Которая не предала.
— Алевтина… — начал он, но слова застряли в горле.
Она, словно понимая его смятение, встала и посмотрела на него смело, прямо.
— Приходи сюда завтра. Я буду ждать тебя у этой берёзы. В четыре. Придёшь?
Он только кивнул, ошеломлённый её прямотой и силой. Она развернулась и пошла прочь, не оборачиваясь, а он долго смотрел ей вслед, и в душе его рождалось новое, незнакомое, огромное чувство.
Они встречались у старой берёзы часто. Говорили о многом и ни о чём. Молчали, слушая, как шумит река. Её плечо, касавшееся его плеча, говорило больше слов. Зимой, когда стало холодно, она изредка заходила к нему в дом, стараясь не быть навязчивой. И только в начале марта, когда она позвала его прокатиться на последнем снегу, Тихон вдруг крепко обнял её и сказал те слова, которых она ждала, казалось, целую вечность:
— Алевтина, выходи за меня замуж.
Сердце её замерло, а потом забилось лихорадочно и громко. Но губы, вопреки всему, выговорили другое.
— Нет, Тихон.
Он отпрянул, будто его ударили.
— Как нет? Ты же… Ты ждала этого!
— Ждала, — согласилась она, и голос её был твёрд. — Но не для того, чтобы ты женился на мне из благодарности или из чувства долга. Я выйду за тебя только тогда, когда ты поймёшь и скажешь, что любишь меня. Не за что-то. А просто потому что любишь. Я могу ждать и дальше.
Он хотел спорить, кричать, что она не права, но увидел её взгляд — ясный, чистый, полный достоинства и той самой огромной любви, которая не приемлет суррогатов. И он замолчал. Она любила его настолько, что готова была отказаться от него, если он не сможет ответить ей тем же.
Весна в тот год была ранней и стремительной. Снег сошёл, земля набухла влагой, и люди вышли в поля. И Тихон с абсолютной, ослепительной ясностью вдруг понял: он любит её. Любит эту упрямую, гордую, бесконечно добрую девушку. Он ловил себя на том, что ищет её в толпе, что скучает по ней, что её редкие визиты стали для него праздником, а её отсутствие — тоской. Им овладел страх — страх потерять её, упустить, позволить уйти из своей жизни этому солнечному, тёплому свету.
Когда это понимание созрело в нём окончательно, он, не откладывая, пришёл к ней домой средь бела дня, когда за большим столом собралась вся её семья. Вошёл, снял шапку и, не обращая внимания на других, сказал, глядя только на неё:
— Алевтина. Я пришёл не из долга. Не из благодарности. Хотя за то, что ты сделала для моей матери, я буду благодарен тебе до конца своих дней. Я пришёл потому, что без тебя мне пусто. Потому что ты у меня в мыслях каждую минуту. Потому что я люблю тебя. Сильно, навсегда и просто так, за то, что ты есть. Если ты снова скажешь «нет», я буду ждать тебя у нашей берёзы каждый день, пока не дождусь.
В горнице повисла тишина. Алевтина смотрела на него, и по её лицу, неспешно, будто против её воли, потекли слёзы. Но это были слёзы очищения, слёзы тихого, безмерного счастья. В его глазах она увидела то, что ждала все эти долгие годы, — ответную, настоящую, взрослую любовь.
— Да, — прошептала она так тихо, что он скорее прочитал это по губам. Потом, улыбнувшись сквозь слёзы, повторила громче и твёрже: — Да, Тихон, я выйду за тебя замуж. Только осенью, когда соберём урожай и можно будет сыграть настоящую, добрую свадьбу.
— Это же так долго, — простонал он, но в его глазах уже играли искорки облегчения и радости.
— Ничего, — лукаво улыбнулась она, и в её взгляде вновь мелькнула та самая семнадцатилетняя упрямица. — Ты увидишь, ещё сильнее любить меня начнёшь. Только меня одну.
—
Их свадьба была осенью, когда земля, щедрая и уставшая, отдавала свои последние дары. Небо в тот день было высоким и прозрачно-синим, а воздух пахнет яблоками, дымом и свежестью. Когда Тихон вёл свою невесту в свой, теперь их общий дом, он крепко сжимал её руку и думал, что она всё-таки добилась своего. Но не упрямством и не натиском, а силой своего духа, безграничной добротой и той любовью, которая, как оказалось, может пережить разлуку, преодолеть боль, исцелить раны и дождаться своего часа.
«Чтоб меня одну любил», — когда-то сказала юная девушка с горящими глазами.
«Только тебя и буду любить всю жизнь, до последнего вздоха», — теперь отвечал ей мужчина, её муж, глядя в эти же самые глаза, ставшие ещё глубже и мудрее.
Они прожили долгую жизнь, душа в душу, бок о бок. Вырастили двоих детей — дочь Светлану и сына Архипа, названного в честь погибшего деда. Увидели внуков, а потом и правнуков. Их история, начавшаяся с юношеской дерзости и упрямства, переплавленная в горниле испытаний, превратилась в тихую, прочную, красивую сагу о верности, терпении и о том, что настоящее чувство не требует, а отдаёт; не держится силой, а держит само; не ищет лёгких путей, а проходит через любые бури, чтобы в конце пути, на закате, можно было сидеть рядышком на завалинке родного дома, держась за руки, и молча смотреть, как садится солнце, окрашивая небо в те самые цвета, что были на её ситцевом платье в день их помолвки. И в этом молчаливом созерцании было больше любви и понимания, чем во всех словах мира.
