Продали брата за фарфоровый сервиз и ситцевые платья. Думали, он сгинет на краю света, а он вернулся, отдышался у матери и нашёл ту, что не сломалась ни в огне, ни в нищете
Тысяча девятьсот тридцать девятый год растекался по селу Никольскому густыми сумерками, пахнущими дымком печей и промерзлой землей. Хозяин дома и глава большого семейства, Виктор Полозов, возвращался с поля всегда затемно, а зимой — с утра до вечера трудился на лесорубке. Мужик он был невысокий, коренастый, крепкий, как старый дубовый корень. Окладная борода его, еще недавно темная, как вспаханная нива, теперь уже обильно была тронута серебром, будто иней покрыл ее за одну ночь. Сапоги, стоптанные в пыль и глину, он оставлял на крыльце, старательно сметая с них засохшую землю веничком из прутьев, чтобы не тащить ее в избу, которую его супруга, Лидия, содержала в безупречном порядке и чистоте.
Каждый вечер, когда за окнами сгущалась синяя мгла, за большим самодельным столом из темного дерева собиралась вся семья. Лидия, женщина с тихим, но твердым взглядом, сидела по правую руку от него. Артём, старший сын, двадцати семи лет от роду, занимал место по левую руку от отца. Рядом с ним располагалась дочь Софья, девятнадцатилетняя красавица, чья слава гремела по всему околотку; ходила она в невестах, и взоры многих парней устремлялись к их дому. Далее сидела Галина, пятнадцатилетняя девушка-тихоня, чьи глаза всегда были опущены в пол, а мысли витали где-то в мире книг и тихих мечтаний. И, наконец, младшенький, Иван, одиннадцати лет от роду, всеобщий любимец и баловень, ласково называемый в семье «последышем».
— Ванюша, не вертись, словно уж на сковородке. Доедай, — мягко, но настойчиво говорила Лидия, подкладывая ему в тарелку еще ложку душистой картошки с пассерованным лучком.
— Мама, я уже сыт.
— Сыт? Да у тебя щеки пустые. Расти надо, мужиком здоровым быть, — Виктор поглядывал на сына, и в гуще его седой бороды пряталась добрая, чуть усталая улыбка. — Вот Артём в твои годы пол-каравая в один присест уплетал.
— Так Артём и сейчас уплетает, — вставила слово Софья, слегка подтолкнув брата локтем в бок.
Тот даже не шелохнулся, будто и не слышал, погруженный в свои думы.
— А у нас в клубе новое кино будут крутить! Про любовь! — воскликнула Софья, и её лицо озарилось радостным ожиданием.
— Любовь, — фыркнул Артём, снисходительно глядя на сестру. — У тебя в голове лишь одна любовь, да парни, что табунами ходят за тобой по пятам, а ты всё перебираешь, словно зерно на ветру.
Софья вспыхнула, и нежный румянец залил её щеки.
— Ну и что? А у тебя вовсе никого на примете нет. Двадцать семь лет, а всё бобылем ходишь. Вот, Ванюшка, вырастешь — не бери пример с брата.
— Так, хватит пустые разговоры вести, — спокойно, но твердо пресек перепалку отец. — Иван, ты завтра на покос с Артёмом пойдешь. Пора учиться по-настоящему в поле работать.
— Так я уже умею! — глаза парнишки загорелись живым, горячим огнем. Теперь его, наравне со взрослыми, возьмут на работу в колхоз!
— Ну вот там и посмотрим, какой из тебя работник выйдет.
Так и текла их жизнь, размеренная и наполненная трудом. Дружно, вечерами ведя неторопливые разговоры под треск лучины, а с первыми петухами отправляясь каждый на свое дело. Работали все, даже младший Иван, хоть и баловали родители своего «поскребыша». Но в декабре того же года, когда снег густым, немым покрывалом укутал землю, а сельчане потихоньку начинали готовиться к встрече Нового года, Виктора вызвали в сельский совет. Там, в полутемной комнате, пахнущей махоркой и старой бумагой, ему вручили повестку и велели прибыть к следующему утру на сборный пункт.
Словно ледяной водой окатило Лидию, когда она узнала об этом. Тихий ужас, холодный и липкий, сжал её сердце.
— Это что же, тебя на ту войну, с финнами, забирают?
— Так и есть, Лидушка. А чего ты испугалась? Ты разве забыла, как ждала меня, когда я в Гражданскую воевал? Вот и теперь подождешь. Я ведь тогда вернулся.
— Тогда у меня только Артём был, а теперь четверо детей на руках…
— Лидушка, ну какие они дети? Артём того и гляди невестку в дом приведет, Софьюшка из дома упорхнет, выйдя замуж. А тут уже и Галеньке черед подойдет. А Иван? Разве ж ребенок он малый уже?
— Боязно мне, Виктор. Страшно.
— Ты это брось, бояться, — ласково, но строго пожурил он супругу. — Еще и детей науськаешь. Всё будет хорошо, я вскорости вернусь. Непременно.
Вечером в доме царила тихая, сосредоточенная суета. Домашние не отходили от отца, а Лидия собирала узел: две пары залатанных, но выстиранных до белизны портянок, чистые рубахи, кусок сала, завернутый в тряпицу, горстку сухарей и щепотку махорки. Виктор же сел напротив младшего сына, положил свои натруженные, шершавые руки на его плечи и произнес тихо, чтобы слышал только он:
— Артёма слушайся, мамке помогай и сестер не обижай. Понял?
— Понял, батя. Ты вернешься, скажи?
— Ну конечно, вернусь, — отец потрепал сына по стриженой голове, и в его глазах мелькнуло что-то глубокое, непередаваемое.
Утром, на рассвете, когда небо на востоке только начинало светлеть, его провожала вся семья, выстроившись у калитки. Виктор, с котомкой за спиной, еще раз обернулся, помахал рукой и скрылся за поворотом, где дорога терялась в туманной дымке. Его следы на рыхлом снегу тут же начал заметать новый, тихо падающий снежок.
Лидия стояла недвижно, пока он не исчез из вида совсем. Потом медленно обернулась к детям, выпрямила спину и сказала хрипло, но очень четко:
— Всё, домой пошли. Работы невпроворот.
И пошла первой, твердым шагом. Иван смотрел ей вслед, на её прямую, негнущуюся спину, и вдруг, с пронзительной ясностью, понял, что детство его, беззаботное и легкое, вот сейчас, в это самое мгновение, и кончилось.
Зима выдалась на редкость лютой, снежной, с долгими, воющими метелями. В доме Полозовых печь топили нещадно, но цепкий холод всё равно подбирался из щелей в стенах, стелился по полу ледяным дыханием. Лидия после отъезда Виктора словно ушла в себя, сосредоточилась на каком-то внутреннем молчаливом ожидании. Целыми днями она могла не произнести ни слова, дела делала машинально, точно во сне. Но держалась, крепилась из последних сил и старалась не показывать детям свою тревогу.
Главным в доме стал Артём. В свои двадцать семь лет он стал и кормильцем, и опорой, вторым хозяином после отца. Враз взвалил на свои широкие плечи все обязанности: просыпался затемно, таскал тяжелые охапки сена в сарай, колол огромные плахи дров. Вечером, усталый, но не подающий виду, садился у печи, затягивался из отцовской трубки, оставленной дома на память.
В феврале, когда метели злились особенно яростно, завывая в трубах, пришла похоронка. Принес её почтальон, старик Ефим, который на пороге снял шапку и долго не решался поднять глаза.
— Лидия Семеновна… прими мои соболезнования… — прошептал он, протягивая маленький, гибельный листок из военного комиссариата.
Лидия взяла бумагу молча, словно это был раскаленный уголек. Прочла. Потом медленно, с невероятным усилием, сложила её вдвое, повернулась, подошла к божнице в красном углу, где темнел старый образ Богородицы, заткнула бумагу за киот и, прислонившись лбом к прохладной деревянной ризе, заплакала. Плакала тихо, беззвучно, чтобы дети, притаившиеся за дверью, не услышали. Как сказать им? Слов не было, одно сплошное, черное безмолвие.
Старик, безнадежно смяв шапку в руках, выскользнул за дверь, словно тень.
Артём в тот день был на лесозаготовке и вернулся поздно, продрогший до костей и измученный голодом. Лидия молча подала ему ужин, велела есть.
— Мама, что случилось? — чуял недоброе парень, но мать лишь качала головой, сжимая губы в тонкую белую ниточку. Потом, когда он доел, она забрала тарелку, подошла к иконе, вытащила оттуда злосчастный листок и протянула его старшему сыну.
Артём прочёл. Лицо его вмиг посерело, словно его посыпали пеплом. Он медленно, тяжело опустился на лавку и обхватил голову большими, сильными руками.
— Нет… Не может этого быть…
Софья, Галина и Иван, почувствовав недоброе, вышли из своей комнаты и замерли, глядя на брата, который молча раскачивался из стороны в сторону. Софья схватила листок, лежавший на столе, пробежала глазами по строчкам и вскрикнула — коротко, отчаянно.
А Лидия… вдруг всё сломалось внутри. Вся её стойкость, всё напряжение ушло в мгновение ока. Она опустилась на колени прямо на холодный пол и завыла — горько, безутешно, захлебываясь слезами и не в силах больше сдерживаться.
— Детки мои… Сироты вы мои ненаглядные…
Три дня после этого в доме стояла гнетущая, звенящая тишина, прерываемая лишь глухими, подавленными всхлипами. На четвертый день Лидия утром встала, как обычно, затопила печь, развела огонь в очаге и сказала хрипло, но твердо:
— Хлеб будем печь. Муки мало, но картошку подмешаем. Живы будем — не помрем. А ты, Артём, чего столбом стоишь? На работу не пора? Ты у нас теперь хозяин в доме. Единственный.
В тысяча девятьсот сорок первом году грянула Великая Отечественная война, и уже в июле пришла повестка Артёму. Провожали всей улицей, с плачем и напутствиями. Катя, его невеста, с которой он недавно начал встречаться, прибежала к сельскому совету и, не стесняясь людей, плакала, прижавшись к его груди. Артём же, освободившись от её объятий, обернулся к брату и взглянул на него серьезным, взрослым взглядом:
— Слушай сюда! Я ухожу, но ты остаешься за старшего. Теперь ты пока единственный мужчина в семье, хозяин в доме. За Галиной приглядывай, чтобы глупостей не наделала, да за Софьей.
— Какие уж глупости, — махнула рукой Софья, но глаза её были полны слез. — Я своего Василия дождусь. Ты, главное, возвращайся домой, иначе мать с ума сойдет от горя.
— Вернусь, дорогие мои, обязательно вернусь, — затем наклонился к сестрам и шепнул так, чтобы не слышал младший: — За мамкой глаз да глаз. Не дай Бог чего, так не оставляйте её одну.
— Артём, сам беду не кликай, обойдется всё, — прошептала в ответ Галина.
Летом сорок второго, когда враг рвался к Сталинграду, в Никольское пришел суровый приказ — рыть противотанковые рвы неподалеку от села, на случай прорыва. Работа для всех, кто держится на ногах и может держать в руках лопату.
— И я пойду, — заявил четырнадцатилетний Иван тоном, не терпящим возражений.
Мать и сестры лишь кивнули — мальчонка за эти годы вытянулся, повзрослел, стал смышленым, работящим и не по годам серьезным.
Работа была адской, каторжной. Иван с Софьей и Галиной трудились в одной бригаде. К вечеру ноги не слушались, руки покрывались водяными мозолями, а спина горела огнем. Дома Лидия грела воду в большом корыте, заставляла детей парить в тепле отекшие, израненные ступни, несмотря на летнюю жару.
Письма от Артёма приходили редко, но были. Короткие, на клочках бумаги, исписанные карандашным почерком, но бесконечно ценные! Лидия бережно клала их за икону, рядом с той страшной бумагой о муже.
Жили скудно, впроголодь, как и многие в ту пору. Корову Зорьку берегли как зеницу ока. Иван заготавливал сено, рубил в лесу дрова, носил воду из колодца, оберегая мать и сестер от непосильных тяжестей.
Сёстры взрослели. Софья в сорок четвертом вышла замуж за своего Василия, который вернулся с фронта по ранению, и вскоре уехала с ним в Зубчаниновку, что под Куйбышевом. Остались в доме лишь Лидия, дочь Галина да сын-помощник Иван.
Весть о Победе пришла девятого мая, под самый вечер. По селу катилась волна ликующих криков, в воздух стреляли из охотничьих ружей, люди плакали, смеялись и обнимались. Лидия с детьми вышла на крыльцо и тоже не смогла сдержать слез — но это были слезы облегчения и надежды. Совсем недавно пришло письмо от сына, а значит, раз война кончилась, он скоро вернется домой живым и невредимым.
Ждали его целый месяц. Иван каждый день бегал на околицу, вглядываясь в дальнюю пыльную дорогу. И вот в один из жарких июньских дней он увидел одинокую фигуру в выцветшей гимнастерке, с вещмешком за плечами. Походка была знакомой, родной, хоть и усталой.
— Артём! — закричал Иван во всё горло и, забыв про всё на свете, пустился бежать навстречу.
Это был он. Похудевший, исхудавший, с проседью у висков, будто за эти годы состарившийся на десятилетие, но живой. На груди у него скромно поблескивала медаль «За отвагу», отражая ласковые лучи солнца.
Когда Лидия увидела сына на пороге, у неё подкосились ноги — от нахлынувшей радости и от того, что долгое, мучительное ожидание наконец-то закончилось.
— Сынок! Сыночек мой родной!
— Вернулся, мама. Всё. Вернулся…
Вечером был настоящий, душевный праздник. Вытащили припрятанную на самый черный день самогонку. Сварили картошки, поставили на стол огурцы из кадушки, и Лидия, не раздумывая, зарезала и сварила курицу — последнюю, ради вернувшегося сына.
— Теперь, мама, жизнь новая настанет, — говорил Артём, и в его глазах впервые за долгое время светилась надежда. — На Кате я жениться хочу, коли пойдет она за меня. В письмах писала, что ждет.
— Ждет, сынок, ждет. Все глаза, бедная, проглядела. Галенька, сбегай-ка за Катериной, позови её, пусть разделит с нами радость.
Пришла невеста, тихая, румяная, и весь вечер не отходила от Артёма, смотря на него влажными от счастья глазами.
Через неделю Артём собрался в райцентр, чтобы купить подарок невесте, да и домой чего-нибудь необходимое привезти.
— Купи ей, сынок, что-нибудь хорошее, полезное, — наказывала Лидия. — Ситца хорошего, гребешок красивый, порадуй девушку.
— Куплю, мама. И тебе косынку новую привезу, твоя вся уже поистрепалась.
Уезжал он утром с попутной почтовой телегой. Иван провожал брата до сельсовета.
— Артём, а мне что привезёшь? — по-мальчишечьи, хоть ему уже было семнадцать, спросил он.
— Тебе, будущему гармонисту, губную гармошку привезу. Будешь на вечёрках девчат развлекать.
— Договорились! — широко улыбнулся Иван.
Только Артём не вернулся ни после обеда, ни к вечеру. Беспокойство, тихое и холодное, начало заполнять дом. Когда уже совсем стемнело, к крыльцу подъехал председатель на колхозной полуторке.
— Лидия Семеновна… Беда приключилась. Артёма машина сшибла на дороге. В больницу его забрали, в райцентр. Собирайтесь, поедем со мной.
Она молча, не проронив ни звука, накинула на плечи старый платок дрожащими руками и велела Ивану:
— Смотри за домом. Жди.
В больницу её пустили сразу, без вопросов. Врач, усталый и печальный, лишь покачал головой. Артём лежал на высокой койке, белый, как стена, дышал хрипло, прерывисто. Увидел мать, и лишь губы его чуть дрогнули.
— Мама… прости… всю войну прошел… а тут, дома…
— Молчи, сыночек, молчи, не трать силы, — шептала она, гладя его холодную руку, и слезы капали на простыню. — Всё будет хорошо, поправишься.
— Кате… передай… что любил… сильно… Ивану… гармошку не купил… не успел… Сама купи… пусть играет… в память…
— Купишь ещё, сам купишь! И на Кате женишься! — пыталась она верить в чудо.
Но он лишь закрыл глаза, будто устал невыносимо. И к утру, как и предсказывал врач, его не стало.
Иван стал теперь третьим по счету хозяином в доме, ответственным за мать и за память. После похорон Артёма в доме Полозовых воцарился тягостный, беспросветный мрак. Лидия будто не жила, а лишь существовала, перемещаясь по дому как тень. Руки её делали привычную работу сами по себе, а взгляд часто упирался в одну точку, видя что-то далекое и недоступное другим. Иван, хоть и помогал во всем, тоже глубоко, по-взрослому, переживал потерю. От природы тихий и сосредоточенный, он теперь и вовсе ушел в себя. Работал от зари до зари в колхозе, а дома — косил, копал, заготавливал дрова, пытаясь физическим трудом заглушить боль.
Месяца через три после случившегося Софья приехала из Куйбышева и, обсудив что-то с Галиной, вынесла предложение:
— Мама, может, вам всем переехать отсюда? В Куйбышев, к примеру. У Василия дальний родственник был, дом небольшой в Зубчаниновке освободился. Там и работа на заводах есть, и училища. А здесь что? Каждый брус в этой избе, каждая щель напоминает… Сердце твое только сильнее изнывает.
Лидия даже глаз не подняла:
— Куда я? Здесь Артём лежит, здесь и меня когда-нибудь похороните.
— Мама, мы живы-то! Внук у тебя скоро будет. Там и Галина жизнь нормальную начнет, замуж, гляди, выйдет — двадцать первый год девушке. Да и Иван учиться сможет.
— Сестра права, мама, — тихо, но уверенно вставила Галина. — Эти стены давят. Тебе нужна перемена.
Лидия посмотрела на младшего сына, искажая в его глазах ответ:
— Ты как, Ваня? Тоже думаешь, что надо?
— Почему бы не попробовать? — ответил он после паузы. — Я, правда, учиться хочу. На заводе работать.
Переехали в Зубчаниновку, в рабочий поселок на окраине большого города. Галина, как самая расторопная, быстро устроилась на авиационный завод. Софья с мужем жили отдельно, своей молодой семьей. Иван же в училище так и не поступил — нужно было кормить семью, понимая, что Галина скоро замуж выйдет, а мать с годами становилась все слабее. Брали его только на черную работу: грузчиком на станции, разнорабочим на стройках. Труд был тяжелый, платили гроши, но он нес каждый заработанный рубль матери.
Одевался бедно — перешитые отцовские штаны, поношенная телогрейка. Зато руки стали железными, плечи — широкими. Девушки на него поглядывали, но он сторонился, стесняясь своей бедности, да и не до того было — жизнь нужно было налаживать заново.
Через полгода Галина вышла замуж за работника своего цеха и перебралась с ним в общежитие. Остались вдвоем — Лидия и Иван. Жили бедно, скудно, но поддерживали друг друга немудреным теплом и безмолвной, но крепкой любовью.
У Софьи в Зубчаниновке была подруга, Зинаида, женщина лет под сорок, занимавшая должность заведующей гастрономом. Жила одна в крепком, ухоженном домике на краю поселка. Муж её бросил несколько лет назад, оставив в душе горький осадок одиночества. Частенько заходила она к Софье, пить чай и жаловаться на жизнь:
— Одна я, Верочка, как перст. Деньги есть, жилье есть, да радости нет. Всё бы отдала, чтоб в доме мужской голос звучал, тепло человеческое было. А кому я, старая, нужна? Вот и мой бывший, как мотылек, к молодым порхал. Мне бы хоть простого, работящего… я бы и выкуп дала, лишь бы не одной быть.
Софья знала, что у Зинаиды хранилось наследство — сундуки с дореволюционными тканями, фарфором, хрусталем. И родилась в её голове мысль, которую она обсудила сначала с Зинаидой, а потом и с сестрой.
— Дело-то какое вырисовалось, — таинственно начала она разговор с Галиной. — Зина деньги имеет, дом крепкий, а мужика в доме нет. А у нас Иван есть — парень молодой, тихий, работящий. Ей — мужчина и поддержка, ему — крыша над головой и достаток. И маме нашей с голодуха не будет. Зина за него сундук с добром отдать готова — там и ткани ценные, и посуда на весь сервиз.
Галина глаза округлила:
— Софья! Да мы что, брата на продажу выставляем?
— Какая продажа! — возмутилась та. — Мы его жизнь устраиваем! Ей — он нужен, он — одинок. И маме помощь.
— Она ж его старше на двадцать лет!
— Ну и что? Зато женщина с опытом, хозяйственная. А он-то согласится?
— Уговорим, — уверенно сказала Софья. — Скажем, что для матери так будет лучше. Он ради мамы на всё пойдет.
К Ивану подошли на следующий же день. Сестры уселись напротив, и Софья, взяв его за руку, начала издалека:
— Ваня, есть возможность жизнь свою поправить. И не только свою, но и мамину.
Он насторожился, почувствовав неладное.
— Какая возможность?
— Знаешь Зинаиду, мою подругу? Дом у неё свой, должность хорошая, только очень одиноко ей. А ты парень видный, руки золотые. Поживешь у неё, поможешь по хозяйству, а она маме твоей тот сундук с добром отдаст, да и тебя одевать, кормить будет. Голода и нужды знать не будешь.
Иван покраснел, отдернул руку:
— Что вы? Она же… в годах.
— Какие года! — всплеснула руками Галина. — Сорок лет — расцвет для женщины. Она тебя, как мужа, беречь будет, с ужином встречать. Может, и на хорошую работу устроит.
— Вы меня, значит, продать хотите? За сундук и за миску щей? — тихо, но с горечью спросил он.
— Ванюша, какой продать! — голос Софьи стал жалостливым, задушевным. — Ты посмотри на мать — она после всего еле держится. Силы её на исходе. Когда они в последний раз мясо ели? А тут и тебе хорошо, и ей помощь реальная. Ты же для матери всё сделаешь? Она тебя одна подняла, вынянчила… Ты у них поздний, любимый был.
Слова эти, как отточенные ножи, вонзились ему в душу. Он сжался внутри, вспомнил мать на рынке, пытающуюся продать последние вещи, её усталые, потухшие глаза… и дрогнул.
— А как же… жить-то с ней?
— Не сразу, конечно. Она с мужем формально не разведена ещё. Поживете, она развод оформит, а там видно будет.
— Подумаю, — прошептал он, опустив голову.
Думал всю ночь, не сомкнув глаз. А утром увидел, как мать крошит в пустые щи последнюю, мелкую картофелину, как за окном хлещет холодный осенний дождь, и понял — работы на стройке сегодня не будет, значит, и денег не принесет. Вздохнул тяжело, сдавленно, принимая решение, на которое его подталкивала жестокая необходимость.
Разговор с Зинаидой был коротким и деловым. У той глаза загорелись неподдельной радостью и надеждой.
— Андрюша, милый! Да я тебя с иголочки одену, матушке твоей тканей отдам — она таких и не видывала! Посуда там есть — сервиз на шесть персон, фарфоровый!
«Выкуп» привезли на тележке в тот же день. Сундук был тяжеленный, дубовый, с массивными железными уголками. В нём переливались яркие ситцы, лежал нежный шелк, поблескивал тонкий фарфор. Лидия, увидев это богатство, не обрадовалась. Она села на лавку, и лицо её стало каменным, непроницаемым.
— Что же вы, девки, наделали? — тихо, но с небывалой твердостью спросила она у дочерей.
— Мама, мы Ваню устраиваем! — защебетала Софья, любуясь чашкой с позолотой. — Ему там хорошо будет! Зинаида скоро директором станет, продукты всегда будут.
Лидия посмотрела на сына. Он стоял, потупив взор, и густо краснел.
— Неужели ты согласился, Иван?
Он лишь кивнул, не в силах вымолвить слово.
— Ты взрослый уже… Не указ я тебе. Но коли бы спросил моего слова — не одобряю я этого. И ничего мне из этого сундука не надо.
Анна осталась в своем бедном домишке, а Иван перешел жить в аккуратный, теплый дом Зинаиды. Там пахло свежей выпечкой, чистотой и достатком, так контрастировавшим с их прежней жизнью. Зинаида встретила его сияющей, хлопотала вокруг, показывала свою комнату с новым бельем, пропитанным запахом лаванды.
Жили спокойно, внешне благополучно. Зинаида действительно его баловала: кормила досыта, заказывала одежду в ателье. Стол ломился от яств, хотя часто Иван не мог проглотить и куска, думая о матери, оставшейся в ветхой избе. Еду ей носил тайком, чтобы хоть как-то облегчить её долю.
А через год пришла повестка и ему — на долгую, трехлетнюю службу, на самую границу. Зинаида плакала, провожая:
— Как же я без тебя, Андрюша? Кто меня защитит?
Он, собирая вещмешок, думал с горькой иронией: «От кого защищать-то? От одиночества?»
Армия закалила его, перековала. На дальней заставе, среди суровых, но честных товарищей, он выпрямился, научился твёрдости и настоящей мужской солидарности. Письма от Зинаиды приходили редко и были сухими, формальными. Чаще писали мать и сестры. Он узнал, что Зинаида, вопреки обещаниям, матери не помогает и даже не навещает.
Демобилизовался он в пятьдесят первом. Сойдя с поезда в Куйбышеве, он направился не в чистый дом Зинаиды, а в покосившуюся избушку на Рабочей улице.
Встреча была тихой и теплой. Лидия накормила его простым картофельным супом, который показался ему самым вкусным на свете. Пройдя в комнату, Иван увидел в углу тот самый дубовый сундук — теперь пустой, с открытой крышкой.
— Мама, а где всё? Ты хоть себе что-то оставила?
— Нет, сынок. Говорила же — не надо мне ничего. Это Верка с Галей растащили. Пошили себе наряды, сервиз поделили.
— Я же просил ничего не трогать! — вырвалось у него с болью.
— Просил, сынок. Да разве их удержать?
— Ладно… Я переночую у тебя.
— А к ней? К Зинаиде?
— Нет, мама. Меня, как вещь, обменяли на этот сундук. Я за год его, считай, отработал. А если сёстрам что не нравится — пусть сами Зинаиде долг возвращают.
Сестры возвращать ничего не стали. Последовала жестокая ссора — Иван с Зинаидой, Иван с сестрами. Отношения порвались, будто гнилую нитку.
Так и остались они с матерью вдвоем, как и прежде. Иван устроился водителем на завод, по вечерам подрабатывал. Жизнь понемногу налаживалась, становилась стабильнее, уже не нужно было считать каждую крошку хлеба.
Оставалось только одно — построить свою, настоящую жизнь, вычеркнуть тот постыдный год, когда он, словно товар, был обменян на сундук с ветхим добром и ложное благополучие.
А в это время, в том же городе, жила другая семья, тоже прошедшая через горнило войны. Василиса и Андрей Шишковы растили пятерых детей: Алексея, Анатолия, Нину, Лидию и маленькую Любовь. Война забрала отца, Андрея, в сорок первом, а в сорок шестом пожар оставил их без крова. Так судьба привела Василису с детьми в ту же Зубчаниновку, на ту же Рабочую улицу, где в ветхом домике ютилась Лидия Полозова.
Нина, старшая дочь, к тому времени стала взрослой, серьезной девушкой. Окончив ремесленное, она работала на заводе и заочно училась в техникуме, чтобы стать конструктором. Добрая, отзывчивая, с золотыми руками швеи, она была душой и своего коллектива, и семьи. Подруги уговаривали её погулять, на танцы сходить, но Нина отшучивалась: мол, учёба, работа, заботы о младших сестрах.
Но однажды, на весенней вечёрке в пятьдесят четвертом, её подруга Зоя буквально за руку привела её к высокому, немногосуровому парню, который только что отложил в сторону гармонь.
— Это Андрей, из транспортного цеха, — представила Зоя.
Он улыбнулся сдержанно, заговорил не сразу. А проводил её потом в тот вечер до самого дома, и разговор у них пошел — тихий, задушевный, о жизни, о работе, о том, что было и что будет.
Мать Нины, Василиса, узнав, что парень — гармонист, насторожилась: «Ветреные они, гармонисты…» Но Нина только улыбалась: «Он не такой, мама. Он… особенный».
Андрей стал встречать её после смены, провожать. Он был закрыт, немногословен, но в его глазах читалась глубокая, выстраданная честность и какая-то печальная мудрость не по годам. Нина постепенно узнала его историю: потерю отца в финскую, гибель брата, трудное детство, тот несчастный год с Зинаидой. Но не испугалась, не отвернулась. Своим теплом, искренностью и безграничной душевной добротой она сумела растопить лёд в его сердце, заставить его снова поверить в простые человеческие чувства.
—
Осенью пятьдесят пятого года они сыграли скромную, но по-настоящему счастливую свадьбу. На ней были самые близкие: мать Нины, Лидия Игнатьевна, и их верные друзья.
Они прожили душа в душу больше полувека. Жили небогато, но в любви и глубочайшем уважении друг к другу. Андрей ценил в Нине её ум, её золотые руки, её неиссякаемую энергию. Через два года у них родилась дочь, которую назвали Любовию. Больше детей не было — Нина, помня свою многодетную, полную забот юность, хотела дать единственной дочери всё, что могла. И Андрей её выбор принял и поддержал.
Они трудились, растили дочь, потом помогали растить внуков. Через много лет получили отдельную квартиру, которая казалась им настоящим дворцом. Выйдя на пенсию, купили маленькую дачу, где Нина Андреевна могла вволю возиться с землей, а Андрей Николаевич — мастерить что-нибудь для дома.
Старость подкралась незаметно. Нина всё так же вставала первой, ложилась последней, вечно что-то штопая, варя, сажая. Андрей уговаривал её отдохнуть, но она лишь отмахивалась: «Не могу я без дела-то, руки чешутся».
Первый удар случился в 2005-м. Андрей выходил её, как младенца, заново учил ходить, терпеливо кормил с ложки. «Вот, — говорил он, — теперь я тебе прислуживаю. Как ты мне всю жизнь». «Глупый, — журила она его слабым голосом. — Я не прислуживала. Я любила».
Второй удар, в 2009-м, стал роковым. Её не стало. Ей шёл семьдесят шестой год.
Андрей Николаевич словно осиротел. Без своей Нинули, своей тихой, мудрой, бесконечно сильной подруги, мир потускнел. Дочь, видя его тоску, забрала его к себе. Он ушёл тихо, во сне, в 2021 году, на девяносто втором году жизни.
Их не стало. Но осталась память — негромкая, теплая, как свет от старой лампы под абажуром. Осталась в дочери, в внуках, в правнуках. Остались рассказы о большой любви, рожденной не в идеальных условиях, а выкованной в горниле испытаний, пронесенной через всю жизнь. Остались её платья, которые она шила, его мелодии, которые он иногда наигрывал на гармошке, купленной уже после войны в память о брате. Остался в их потомках тот самый стержень — честность, трудолюбие, умение любить и держаться друг за друга, что и есть самая красивая, самая прочная и самая настоящая концовка любой человеческой истории. Как старое дерево, давно срубленное, продолжает жить в тысячах новых побегов, так и их жизнь, их души продолжились в тех, кто идет после, унося с собой в будущее тихий свет их непоказной, но такой прочной и настоящей любви.
