Его дом сгорел в сорок втором. Он вернулся с войны героем к пустому пепелищу, но судьба подбросила ему вдову с ребёнком и тёщу, которая знала один секрет
Весна 1945 года была необычайно теплой. Солнце растопило последний снег на проселках, и земля, тяжелая от влаги, дышала терпким запахом прошлогодней травы и свежей пахоты. По этой размытой дороге, утопая в грязи почти по щиколотку, шел человек. Его звали Артем. В руках он сжимал ручку старого, облезлого чемодана, перевязанного бечевкой. На нем была поношенная, но аккуратно залатанная гимнастерка, на груди — рядок боевых наград. Они тихо позванивали при каждом шаге, словно чьи-то забытые голоса. Люди, встречавшиеся на пути, кивали ему, улыбались, махали руками. Возвращался солдат — а это всегда было поводом для тихой радости. Но во взгляде мужчины не было ответного света. В его сердце, израненном и усталом, не оставалось места для ликования. Он шагал не домой. Он шагал от — от войны, от пепла, от безысходности. Он шел туда, куда его пошлют, где дадут работу и угол, где можно будет попытаться заново научиться дышать.
Дорога была долгой, и мысли, не скованные больше железной волей фронтовика, текли сами собой, унося его в то время, когда мир был прочным и незыблемым, а будущее — ясным и близким.
Лето 1941 года застало Артема Семенова на пороге новой жизни. Только что полученный диплом полевода лежал в комоде, пахнущий свежей типографской краской. Он ждал распределения в краевую контору, строил в мыслях планы, мечтал о том, как будет поднимать целину, выводить новые сорта пшеницы. Он жил с семьей на тихом хуторе под Ростовом. Отец, человек спокойный и мудрый, лечил животных. Мать, всегда немного уставшая, но неизменно добрая, принимала больных в сельской амбулатории. Младшая сестренка, светловолосая и звонкая Лидия, с упоением готовилась к поступлению в педагогический. Артем не рвался в первые ряды, не грезил подвигами. Он был человеком земли, его идеалами были мирный труд, крепкий дом, тихое счастье. Но когда небо почернело от вражеских самолетов, он без лишних слов пришел на сборный пункт. Защищать было что: отчий дом, отцовский сад, смех сестры, теплый свет в окне.
Письма от родных приходили редко, но приходили. А в сорок втором — оборвались. Резко, на середине фразы, на полуслове. Он гнал от себя дурные мысли, ссылался на разбомбленные почтовые составы, на неразбериху. Но месяцы шли, а молчание становилось все громче, все невыносимее. После тяжелого ранения в сорок четвертом ему дали короткую передышку, отпуск. И он поехал. Не домой — узнать.
Хутор был почти неузнаваем. Стояли чужие, полуразрушенные дома. А на месте его родного — лишь груда почерневших, холодных углей, да покосившаяся печная труба, одиноко торчащая к небу, как надгробный памятник. Воздух все еще горчил запахом гари, перемешанным со сладковатым душком тлена.
— Артемушка, живый ты наш…
Из соседней полуземлянки вышла сгорбленная старушка, Матрена. Увидев его, она прижала ладони к щекам, и в ее глазах вспыхнуло одновременно и радость, и бесконечная жалость.
— Тетя Матрена… Где все? Где мои? — его голос прозвучал чужим, сдавленным. Он уже знал ответ, мир вокруг начал плыть и темнеть, но последняя, отчаянная искра надежды тлела где-то в глубине.
— Сыночек… Маму твою, Лидочку… Фашисты… Батя твой в партизаны ушел. Проследили за ним, вышли… Я сама, с соседями… За околицей их всех, у ручья, под старыми ивами…
Ему было двадцать пять. В тот миг он прожил сто лет и стал стариком. Беспомощным, пустым, выжженным изнутри. Он пробыл у Матрены сутки, молча сидя у печки, не прикасаясь к еде. А потом — вернулся на фронт. Не как солдат, а как орудие возмездия. Он говорил мало и только по делу, сражался с холодной, безжалостной методичностью. Каждая атака, каждый выстрел были шагом к той единственной цели, которая еще удерживала его от полного распада. Медаль «За отвагу», полученную в победном январе сорок пятого, он мысленно положил к подножию трех могил под ивами.
После Победы, побыв пару недель у дальнего родственника в Ростове, он получил ордер на комнату в бараке. Однажды зайдя туда, он увидел заплесневелые стены, просевший пол и унылую, давящую пустоту. На следующий же день он написал заявление с просьбой отправить его в любую нуждающуюся в специалисте деревню, в дальний колхоз. Ему нужны были простор полей, утомительный, до седьмого пота, труд и тишина. Главное — не возвращаться туда, где каждый камень, каждый запах будет бередить незаживающую рану. Он не мог бы ходить по тем же тропинкам, видеть те же рассветы и не видеть их лиц. Только три холмика у ручья — вот и весь его дом.
Так он оказался в поезде, а затем на проселке, ведущем в большое село под Челябинском. Шел, не замечая усталости. Мимо простиралось колхозное поле, где молодая женщина в цветастом платке ловко и ритмично работала косой. Заметив незнакомого мужчину с чемоданом, она остановилась, выпрямилась, прикрыла ладонью глаза от солнца.
— Здорово, солдатик! Заблудился, али к кому в гости путь держишь?
— Добра вам, — отозвался он, и его лицо оставалось серьезным, как каменная маска. — Мне нужно правление колхоза.
— Так оно вон там, — она махнула рукой. — В большое село заходишь, семь домов по правую руку пройдешь — самое высокое здание, с флагом. Не пропустишь.
Она не стала расспрашивать, а лишь кивнула, и он, поблагодарив молчаливым жестом, зашагал дальше.
— Документы в полном порядке, — произнес председатель, Василий Кузьмич, внимательно изучая печати. — Специалист ты нам, Артем, очень нужный. А вот с жильем… Беда. Свободная изба одна была, да ребятня прошлой зимой печку растопила да забыла — еле отстояли. Стены в саже, пол прогорел, крыша течет. Негоже тебе, герою, в таких условиях. Придется на постой определить. К Агафье Карповне, что ль… — Он почесал затылок. — Нет, у нее и так тесно. К Марфе Никитишне. У нее оба внука на фронте были. Один погиб, второй без вести. Осталась она со снохой да с правнуком мал мала меньше. И тебе угол найдется, и бабам помощь — мужика в доме не хватает. Руки, поди, рабочие?
— Справлюсь, — кивнул Артем. — Я с детства к труду приучен. Только как хозяйки отнесутся?
— Не откажутся. Кто от помощи отказывался? Пойдем, представлю.
Изба Марфы Никитичны стояла на окраине, старая, но крепко срубленная, с резными наличниками. Василий Кузьмич, подойдя к калитке, крикнул:
— Хозяева! Марфа Никитишна! Гостя привел!
На крыльцо вышла та самая девушка с косой, только теперь без платка, вытирая руки о домотканый передник. Увидев Артема, она чуть удивилась, а потом легкая улыбка тронула ее губы.
— Василий Кузьмич? Бабушка сейчас выйдет.
— Вот, Аннушка, нового полевода к вам подселяю. Артем Семенов. Поживет, пока жилье подыщем. Платить будет, по хозяйству подсобит. Устроит?
Анна, которую все звали Аней, окинула Артема внимательным, оценивающим взглядом.
— Что ж, снова здравствуй, солдатик, — сказала она, и в ее голосе прозвучала легкая, почти неуловимая нотка тепла. Затем обернулась к председателю: — Коли надо, пусть живет. Мы с бабушкой и Андрюшкой в горнице побо́льше, а ему клетушку освободим. Только срок, Василий Кузьмич, поставь — к первым заморозкам чтоб у человека свой кров был.
— Устроим, как-нибудь устроим, — отмахнулся председатель. — Ладно, Артем, завтра с утра — в правление. В дело введу.
Клетушка оказалась маленькой, но удивительно чистотой. Пахло сушеным чабрецом, яблоками и старым, добротным деревом. Артем поставил чемодан и сел на жесткую кровать. Из-за тонкой перегородки доносилось сонное сопение ребенка и тихий, ласковый голос Анны, напевавшей колыбельную.
История Анны была похожа на многие другие истории того времени, сотканные из потерь и тихого мужества. Она осталась вдовой в двадцать два, получив похоронку на мужа, Петра, почти одновременно с известием о том, что ждет ребенка. Отца своего она не помнила, мать, найдя новую семью, уехала в город, оставив дочь на попечение старой бабки. Когда бабка умерла, мать приезжала, уговаривала Анну ехать с ней. Но девушка отказалась. Здесь была ее земля, ее воспоминания, ее первая и, как она думала, единственная любовь — веселый и работящий Петр Соловьев. Она вышла за него замуж и пришла в этот дом, к его бабушке, Марфе Никитичне, заменившей ей и мать, и бабушку. Петр, как специалист, имел бронь, но в сорок третьем сам ушел на фронт — не мог сидеть в тылу, когда другие воевали. Через месяц пришла похоронка.
Анна носила траур, который уже никого не удивлял. Работала за двоих, таская маленького Андрея с собой в поле. Мысль о новом замужестве казалась ей предательством, чем-то невозможным и далеким. До того дня, как в ее жизнь тихо, без стука, вошел высокий, молчаливый мужчина с чемоданом и глазами, полными такой тоски, что на них было страшно смотреть.
— Живет он у нас, словно тень, — как-то вечером заметила Анна, штопая Андрюшкины штанишки. — Уходит затемно, приходит затемно. В свой выходной — в колхозе пропадает.
— А ты что хотела? — отозвалась Марфа Никитична, раскатывая тесто. — Работой он себя спасает. От горя, видать. Сегодня, гляжу, еще солнце не встало, а он уж воду из колодца таскает, баню готовит. Забор вон поправил. Добрая душа, хоть и закрытая.
— Да я не жалуюсь, бабушка. Помощь большая. Просто… Интересно, что у него за спиной. Откуда он, есть ли родные…
— Не след любопытство-то проявлять, когда человек сам не открывается, — строго сказала старушка. — Сердце его отогреть надо, теплом нашим. А ты, я смотрю, на поле-то на него поглядываешь не абы как. Осторожней, внучка. Люди зря слов на ветер не бросают.
— Пусть говорят, — пожала плечами Анна, но щеки ее порозовели. — Я свободная. Петра не вернешь. А мужиков в селе — раз, два и обчелся. Не для себя думаю… Для Андрюшки.
— Для Андрюшки — это правильно. Только с умом.
Слухи, однако, ползли. До Артема они тоже дошли. Однажды вечером он, вернувшись, сел на лавку у порога и сказал тихо:
— Анна… Говорят разное. Не хочу, чтобы из-за меня тебя позорили. Могу в правлении ночевать. Неудобства причиню, но…
— Какие неудобства? — перебила она его, и в глазах ее вспыхнули огоньки. — Я сама решаю, что для меня неудобно. Иди ужинать, Артем.
Осенью, получив первую премию за урожай, Артем съездил в город. Марфе Никитичне он привез теплую пуховую шаль, Андрею — гостинец в виде деревянной свистульки и горсти леденцов. Анне он молча протянул аккуратный сверток, завязанный бечевкой. Развернув его, она ахнула: внутри лежала тонкая шерстяная кофта цвета спелой брусники — невиданная роскошь в те скудные годы.
— Зачем же… — прошептала она, и в горле встал ком. — Такую красоту… Лучше бы муки купил, соли…
— Муку я по талонам получу, — ответил он смущенно. — А это… тебе. Холода наступают.
В этом простом жесте было столько заботы, столько невысказанного внимания, что глаза Анны наполнились слезами. И в этот миг ледяная стена вокруг сердца Артема дала первую, едва заметную трещину.
— Анна… — начал он неуверенно. — Не хочешь ли… пройтись вечерком? Не из-за кофты, — поспешно добавил он, испугавшись, как бы она не подумала чего. — Просто… Воздух хороший.
Она молча кивнула, до боли сжимая в руках мягкую шерсть.
Они не говорили о чувствах. Они говорили о земле, о сортах пшеницы, о том, какой была деревня до войны — шумной, многолюдной, полной песен. Он рассказывал о степях под Ростовом, она — о местных обычаях. Марфа Никитична наблюдала за ними из своего угла, вздыхала и молилась про себя, чтобы все устроилось хорошо, и чтобы ей, старухе, не остаться одной.
Всё перевернулось в январе сорок шестого. В село вернулся Даниил, младший внук Марфы Никитичны, которого уже считали погибшим. Ликованию старушки не было предела. Оказалось, он попал в плен в самом конце войны, бежал, но потом долго проходил проверки.
— Зато теперь домой, бабуль! — говорил он, обнимая ее. — Всё позади!
Увидев в избе мужские вещи, он нахмурился.
— А это чьи?
Анна объяснила. Когда вечером вернулся Артем, они познакомились, выпили по стопке за возвращение. А наутро Даниил, встретив старого друга, засиделся в гостях и вернулся навеселе. Он подошел к Анне, и его взгляд стал тяжелым и неприязненным.
— Это что за жилец у вас? — спросил он прямо. — Квартирант? Или уже больше?
— Даниил, что за вопросы? — вспыхнула Анна.
— Вдова ты! Муж мой брат погиб! А ты… под крышей нашего дома…
— Хватит! — резко оборвала его Марфа Никитична. — Не твое дело!
— Как не мое? Дом-то наш, семейный! — повысил голос Даниил.
В избе повисло напряженное молчание. Артем, узнав обо всем, собрал свои нехитрые пожитки.
— Не буду вас смущать, — сказал он Анне. — Василий Кузьмич найдет что-нибудь.
— Артем, подожди…
— Всё образуется, — он посмотрел на нее, и в его взгляде впервые промелькнуло что-то, кроме печали. — Ты только за ним пригляди, не дай пропасть.
Даниил, проспавшись, извинился. Но Артем уже переселился в казенную комнату при правлении. А вскоре Артем заметил, как изменилось поведение Даниила: тот стал проявлять к Анне навязчивое, почти братское, но оттого еще более двусмысленное внимание. То за косы потянет шутя, то без спросу в дом войдет. Ревность, темная и незнакомая, шевельнулась в душе Артема. Он боялся не за себя — за нее, за хрупкое доверие, что начало зарождаться между ними.
Однажды, найдя минутку, он заговорил с ней откровенно.
— Анна… Я, наверное, глупо скажу. Но Даниил… Он смотрит на тебя не как на сноху.
— Знаю, — тихо ответила она, не поднимая глаз. — Вижу.
— Я боюсь, — признался он, и это было самое трудное признание для него, человека, прошедшего войну. — Не за себя. За тебя. И за… за нас.
Она подняла на него взгляд, и в ее глазах он увидел не страх, а твердую решимость.
— Он мне не нужен, Артем. Никак. Ты мне нужен.
Слова, простые и ясные, развеяли последние сомнения.
— Тогда давай уедем, — сказал он горячо. — Начнем все с чистого листа. Ты, я, Андрей. Я буду ему отцом. У нас будут свои дети. Жизнь… она ведь продолжается, Анна. Давай поверим в это.
— А бабушка? — прошептала она.
— Даниил теперь здесь. Он женится, у них свои дети будут. А нам… нам нужно свое место под солнцем. Свой дом.
Она долго молчала, глядя в окно на бескрайнее снежное поле. Потом кивнула.
— Хорошо. Если получится — уедем.
Перевод Артема на Алтай удалось оформить только через три месяца. Колхоз там был крупный, земли целинные, специалистов катастрофически не хватало.
— Уезжаешь, — безрадостно констатировал Даниил, провожая их у повозки.
— Уезжаем, — поправила его Анна. — Ты, Даня, береги бабушку. И себя найди, хорошую девушку. Оседлай жизнь, не дай ей себя оседлать.
Марфа Никитична плакала, прижимая к груди Андрея, крестила их. Она понимала — так будет лучше. Молодым нужен свой путь.
Рабочий поселок в предгорьях Алтая встретил их суровым, но чистым ветром и простором, от которого захватывало дух. Артема сразу поставили бригадиром. Им выделили маленький, но отдельный дом на две комнаты с большей печкой. Анна устроилась учетчицей на склад, Андрей пошел в ясли.
Жизнь, медленно и тяжело, как вспаханная целину, начала налаживаться. Они писали письма Марфе Никитичне. Ответ приходил редко: Даниил и правда женился на местной учительнице, в доме стало шумно и многолюдно. Марфа Никитична тихо угасла через три года, окруженная заботами новой невестки и правнуков. К тому времени у Артема и Анны уже подрастала дочь, темноглазая и серьезная Машенька.
Потом они построили новый, просторный дом на окраине поселка. В нем родились еще двое — сын Егор и младшая дочка, светловолосая Лиза. Артем работал не покладая рук, и земля, щедрая и отзывчивая, платила ему богатыми урожаями. Шрамы на его душе не исчезли — они остались, как остаются следы от глубоких морозобоин на стволе старого дерева. Но они больше не болели так остро. Они стали частью его, напоминанием, а не незаживающей раной.
По вечерам, когда дети засыпали, они с Аней выходили на крыльцо. Перед ними расстилалась бескрайняя алтайская степь, утопавшая в багрянце заката. Где-то там, за тысячу верст, под старыми ивами у ручья спали вечным сном его родные. Он мысленно говорил с ними, рассказывал о прошедшем дне, о детях, о том, что жизнь, вопреки всему, нашла в себе силы продолжиться — тихо, мудро и прекрасно.
Он обнимал Анну за плечи, и она прижималась к нему, слушая, как вдали перекликаются коростели, а в небе зажигаются первые, еще неяркие звезды. Они молчали. Все самое важное уже было сказано без слов — в доверчивом прикосновении, в тепле совместно прожитых лет, в мирном свете окна их дома, который светился в густеющих сумерках, как маяк, как твердая уверенность: из любого горя, из любой разрухи можно выйти к свету, если нести в своем сердце любовь и не бояться снова довериться жизни. А вокруг, под бескрайним небом, спала земля — израненная, но непокоренная, уже готовящаяся к новому круговороту, к новому колосу, к новому дню
