Мария Медичи с брезгливостью отмечала, что её супруг благоухает, словно животное
Она готовилась к этой встрече как к самому важному таинству в своей жизни. Долгие часы провела в ванне, наполненной лепестками роз и маслом ириса, пока служанки нежными руками натирали ее кожу шелковистыми солями, привезенными из далеких арабских земель. Она облачилась в ту самую сорочку, чье кружево, тонкое, как утренний туман, было сплетено руками монахинь из Фландрии. Каждую деталь тщательно продумала: капля дорогих флорентийских духов за ухом, едва уловимый блеск жемчужной пудры на плечах, шелковые тапочки, расшитые серебряными нитями. Мария Медичи, теперь королева Франции, стояла в покоях лионского дворца в ожидании. Церемония в соборе была отложена – папский легат опаздывал из-за разлившихся рек. И теперь, в тишине, наполненной биением собственного сердца, ей предстояло более близкое, более сокровенное знакомство с тем, кто отныне станет ее мужем, с королем Генрихом Четвертым.
Ей давно уже казалось, что сам король не испытывает никакого нетерпения перед этим браком. Переговоры тянулись мучительно долго, словно тяжелая парча, которую ткут без радости. В мае подписали бумаги, скрепили печатями, и затем наступила тишина, густая и непроглядная, как лесной сумрак. Только к октябрю, когда листья начали кружить в тоскливом танце, прибыл наконец королевский представитель. По законам того века, этого столетия, молодые должны были сначала сочетаться браком заочно, через доверенное лицо. Разные земли, разные обычаи. Она вспомнила, как читала в одной книге о юной провинциальной дворянке, которая праздновала свадьбу с тенью жениха, прежде чем отправиться к нему в дальний путь. Теперь ее собственная жизнь превращалась в похожий роман.
И вот она, Мария Медичи, обменялась кольцами с герцогом де Бельгардом, представлявшим далекого монарха. А после, будто целый движущийся город, отправилась в путь: две тысячи человек в свите, бесчисленные повозки, груженные сундуками. Флорентийцы не поскупились: платья, от которых слепило глаза, ларец за ларцом с изумрудами и рубинами, резные кровати под балдахинами, парадные упряжки для лошадей, лютни и виолы, мешки с шафраном и корицей, флаконы с ароматами, способными усмирить самую тревожную душу.
Ей было двадцать пять – возраст, когда другие женщины уже давно нянчат детей. Но ее сердце оставалось нетронутым, и оно трепетало теперь, как птица в золотой клетке ожидания. Она слышала истории, прекрасные и романтичные, о королях прошлого: о том, как один, не в силах сдержать любопытства, тайком пробирался в сад, чтобы увидеть черты невесты при лунном свете; как другой мчался навстречу обозу, не дожидаясь официальных церемоний, плененный рассказами о невиданной красоте. Мария ступила на французскую землю в Марселе, и ветер с моря обвил ее, словно приветствие. Но Генрих не появился. Не было его ни на следующий день, когда она, в платье цвета рассвета, вышла на балкон. Не было и через неделю, когда она уже начала узнавать очертания кипарисов в парке. Ожидание стало ее ежедневным ритуалом, полным надежды и горечи.
А как она готовилась! Каждое утро – новый наряд, новая прическа, новые духи. Шелк, бархат, парча. Она оттачивала улыбку перед зеркалом, репетировала изящные фразы на ломаном французском, училась склонять голову под определенным, грациозным углом. Она была готова каждую секунду, затаив дыхание, услышать звук королевских trumpets. Но свидание, перевернувшее всю ее жизнь, состоялось лишь девятого декабря, в прохладных стенах Лионского дворца.
Дверь отворилась без церемоний. Он вошел не как король, а как усталый путник. Пыль дорог лежала на его камзоле, дорожный плащ был запахнут как попало, а сапоги, покрытые слоем грязи, глухо стучали по паркету. Путь из Парижа он проделал верхом, не щадя ни коня, ни себя. И, кажется, сама мысль о том, чтобы предстать перед новой женой в ином виде, даже не посетила его.
— Я рад, мадам, — произнес он, и голос его звучал просто, без придворных вибраций и подобострастия.
Взгляд его был быстрым, оценивающим, лишенным того благоговения, к которому она привыкла. И почти сразу же, не дав опомниться, он отдал распоряжение насчет ужина, а затем, обернувшись к ней, сказал прямо, без обиняков и поэзии, чего ждет от этой ночи. Супружеский долг. Обязанность. Дело государственной важности.
Мария онемела от такой стремительности. Папский легат все еще был в пути, их не обвенчали по-настоящему на этой земле! Конечно, это формальность, она уже королева в глазах мира… Но в ее сердце жила иная мечта. Не зря же среди ее вещей были ящики, полные тончайших кружев, которые должны были томно ниспадать с плеч; флаконы с маслами, пахнущими ночным жасмином; туфельки на каблучках, такие изящные, что могли бы выглядывать из-под шелка, обещая тайну. Она мечтала о постепенном, полном нежности знакомстве, о словах, сказанных шепотом при свечах.
Ее мягко, но настойчиво попросили поторопиться. Сначала ужин, а затем — протокол. За столом Мария сидела, словно завороженная непривычным зрелищем. Король ел с аппетитом простого солдата, громко смеялся, швырял кости собакам, толпившимся под столом. Его шутки были грубоваты, его рассказы — полны соленого юмора походной жизни. И он все так же сидел в своем пыльном камзоле, на рукаве которого теперь красовалось пятно от соуса.
Девушка извинилась перед десертом, умолив дать ей час, всего один час. В своих покоях она действовала с отчаянной скоростью. Ванна с травами, служанки, суетящиеся вокруг с флаконами и гребнями, облако ароматов, в которое она погрузилась с головой. И когда он вошел, она была воплощением флорентийского изящества: бледная, как лилия, в облаке кружев и тончайшего полотна, благоухающая целым садом. Но он лишь скривился, и его нос неприветливо сморщился.
Сам он мыться не стал. Дорожная усталость, запах лошади и пота еще не выветрились. На белой, некогда свежей, рубашке теперь красовались следы трапезы. Он был прост, будто фермер после долгого дня, а не монарх в свою брачную ночь. Мария не знала тогда, что Генрих ненавидел щегольство. На официальных выходах он мог сверкать, как и положено, но в обычной жизни предпочитал удобство и простоту. Эта свадьба, этот союз был для него необходимостью, долгом, страницей в дипломатическом досье, но не стихом, написанным для сердца.
— E solo un animale! — рыдала она утром в подушку, жалуясь фрейлинам. «Он пахнет, как животное!» Смириться с этим грубым, земным мужским запахом, смешанным с дымом и кожей, было невыносимо трудно для существа, взращенного в оранжерее изысканных ароматов. А Генрих, в свою очередь, весь вечер и всю ночь отчаянно чихал, раздраженный удушающим, густым облаком флорентийских духов, в которое была завернута его новая жена.
Но государства крепятся не ароматами, а делами. И главная цель этого союза, в конце концов, была достигнута. Через положенное время, двадцать седьмого сентября 1601 года, королева подарила Франции дофина, мальчика, нареченного Людовиком Тринадцатым. Государь, принимая поздравления, улыбался своей обычной, широкой и довольной улыбкой. Продолжение династии было обеспечено.
Всего у Марии Медичи и Генриха Четвертого появилось на свет шесть детей. Их брак нельзя было назвать ни безоблачным, ни очень счастливым. Их пути часто расходились, их вкусы и привычки оставались разными, как небо и земля. Но годы шли, и постепенно, очень медленно, что-то начало меняться. Не любовь, нет. Но что-то иное, глубокое и прочное, как корни старого дуба.
И однажды, много лет спустя, уже будучи регентшей при малолетнем сыне, Мария Медичи заказала для Люксембургского дворца цикл картин, посвященных ее жизни. И среди величественных полотен, изображавших триумфы и судьбоносные встречи, было одно, простое и тихое. На нем была изображена не пышная церемония в Лионе, а скромная комната и первая встреча двух людей, таких разных. И смотря на эти картины, она понимала, что красота жизни часто рождается не из идеальных ожиданий, а из умения принять реальность со всей ее грубой, несовершенной, но подлинной тканью. Их союз стал не романом о страсти, но эпосом о долге, терпении и той странной, необъяснимой связи, что вырастает между двумя людьми, вместе несущими бремя короны и истории, превращаясь со временем в молчаливое, взаимное уважение, которое иногда бывает прочнее и ценнее самой пылкой любви.
