Когда у соседей в подвале завелись призраки, мы вызвали экзорциста. Но он посмотрел на тест моей жены и тихо сказал: «Ваша проблема не в привидениях, а в том, что скоро их станет на одного больше»
Лучи заходящего солнца, подобные растопленному янтарю, медленно отползали по стенам их крошечной съемной квартиры, уступая пространство мягкому, густому свету лампы под желтым шелковым абажуром. Этот свет, теплый и живой, ложился на стол бархатным пятном, выхватывая из полумрака сильные, привыкшие к работе руки Леонида, сжимающие фаянсовую кружку. Пар от жасминового чая струился вверх, растворяясь в воздухе, напоенном тишиной и спокойствием. Он смотрел на нее — а смотрел он всегда немного прищурясь, будто вглядываясь в самую суть ее души, — и на его губах играла та самая улыбка, от которой у Маргариты внутри распускался целый сад невидимых, трепетных цветов.
— Маргаритка, — произнес он тихо, и его голос был похож на далекий, убаюкивающий перезвон. — Скажи мне… сколько лучиков будет в нашем солнышке? Сколько детей ты хочешь?
Она грела ладони о горячий фарфор, делая вид, что погрузилась в глубокомысленные расчеты, хотя ответ, сладкий и ясный, жил в ней с тех самых пор, как она впервые осознала себя женщиной. Она лукаво склонила голову набок, и темные пряди волос упали на щеку, оттеняя румянец. Она растягивала паузу, словно пробуя будущее на вкус, как пробуют редкое вино, наслаждаясь его букетом. В ее глазах, цвета спелой лесной черники, плясали задорные «смешинки», отражая блики лампы.
— Очень-очень много, — выдохнула она наконец, и этот выдох был подобен легкому ветерку, колеблющему лепестки пиона. — Целый десяток. Не меньше. И чтобы все шумные, озорные, неугомонные, и чтобы рождались они один за другим, как жемчужины в единой нитке.
Леонид рассмеялся — смех его был искренним и громким, он запрокинул голову, и смех этот наполнил маленькую комнату, заставив дрогнуть тени в углах. Маргарита тут же подхватила его веселье, ее воображение уже рисовало пестрые, шумные картины.
— Представь же, — зашептала она, и в шепоте ее слышался жар настоящего творческого вдохновения, — самое обычное утро. Кухня. Мука в воздухе стоит столбом, золотистый и таинственный туман. Кто-то лепит вареники, и тесто липнет к маленьким пальчикам. Кто-то уже умудрился перевернуть глиняную крынку с парным молоком, и белая лужица растекается по полу, отражая смешные рожицы. Собака, наш верный Арчибальд, лает, приветствуя этот хаос. Самый младший, кудрявый и любопытный, уже тянет старого кота Мурзика за великолепный полосатый хвост. А старший, серьезный и вдумчивый, пытается перекричать общий гам, зачитывая отрывок из былин о русских богатырях. Это будет не завтрак, мой любимый. Это будет самое настоящее, самое счастливое стихийное бедствие.
Леонид улыбался, слушая ее, но постепенно в его карих, глубоких глазах, словно легкая дымка на поверхности родника, проступила трезвость мужчины, привыкшего нести груз ответственности за каждое произнесенное слово.
— Маргаритка моя, ты забываешь, — напомнил он мягко, но твердо. — Я дальнобойщик. Полжизни моей — это асфальт, встречный ветер, одинокие ночи в кабине и долгие рейсы. Ты останешься одна посреди этого веселого шторма. С целым десятком матросов. Справишься ли ты, моя храбрая капитанесса?
— Справлюсь, — ответила она без тени сомнения, и ее ладонь, теплая и уверенная, накрыла его руку, лежащую на столе. — Потому что каждая твоя возвращение будет для нас настоящим праздником. Представь: у каждого в маленьком сердце будет копиться своя, особенная история для папы. Один захочет рассказать, как научился взбираться на самую высокую яблоню в саду. Другой, застенчиво улыбаясь, покажет тебе рисунок, где солнце зеленое, а трава — ярко-алая. Ты будешь читать им сказки по вечерам, укутав всех одним огромным, пушистым пледом, а я в это время буду колдовать на кухне, где в огромном медном тазу булькает ароматное варево. Самое главное, чтобы наш дом был полон голосов. Чтобы стены его гудели, как улей, наполненный медом жизни. Чтобы он не молчал, а пел — громко, звонко, на все лады.
Леонид замолчал. Он вглядывался в ее лицо, в каждый милый ему изгиб губ, в каждую ресницу, отбрасывающую тончайшую тень на щеку. Он впитывал этот образ, эту клятву, словно стараясь запечатлеть ее не только в памяти, но и в самой глубине души.
— И я хочу того же, — произнес он наконец, и голос его, обычно такой ровный и уверенный, дрогнул, выдав всю глубину сокровенного желания. — Больше всего на свете.
В тот вечер, в квартирке с обоями, давно утратившими первоначальный цвет, в обществе старого дивана и скрипучего книжного шкафа, они были безмерно, абсолютно уверены: стоит только захотеть всем сердцем, всей душой — и счастье, как верный пес, прибежит на зов, став неизбежным и вечным спутником.
Шесть лет, подобно шести могучим рекам, унесли с собой те хрупкие, но такие прочные времена. Теперь Маргарита стояла на широком каменном крыльце огромного двухэтажного особняка, сложенного из темно-красного кирпича, который на закате пылал, как раскаленный уголь. Солнце, клонясь к горизонту, заливало витражные окна второго этажа потоками багрянца и расплавленного золота, превращая строгое здание в сказочный, величественный замок. За ее спиной с тихим, дорогим щелчком захлопнулась дверца внушительного внедорожника, но она даже не обернулась. Она смотрела на безупречную кладку, на идеально ровные линии крыши, на массивную дубовую дверь с медной фурнитурой — и чувствовала, как внутри нее, в самой сердцевине, медленно, неумолимо разрастается ледяная, беззвучная пустыня.
«Вот он, — пронеслось в голове, холодной и четкой мыслью. — Дом из самой заветной мечты. Только он слишком тихий. Он оглушает своей тишиной».
Хозяева, солидные и вечно занятые люди, давно упорхнули в теплые зарубежные края, обустроив там новое, еще более роскошное гнездо. Здесь же они оставили лишь пустые, наглухо запертые стены под присмотром охранной фирмы: наведывались раз в год, пробегались по запыленным комнатам с озабоченным видом и вновь исчезали, словно тени. Дом будто замер в глубоком, беспробудном сне, в ожидании, которое, казалось, никогда не закончится. И лишь недавно, словно очнувшись от долгой спячки, они решили одним махом разорвать последнюю нить, связывающую их с прошлым — продать, быстро, без лишних эмоций и торга, будто избавляясь от старой, ненужной вещи.
Леонид подошел сзади неслышными шагами и обнял ее за плечи — теперь он был уверенным, крепким, владельцем собственной, успешно развивающейся транспортной компании, а не просто водителем, зависящим от чужих маршрутов. В его прикосновении читалась гордость, мужское удовлетворение от свершенного.
— Ну как, хозяйка? — спросил он, глубоко вдыхая хвойный воздух, струящийся от окружающего дом леса. — Нравится тебе наше новое гнездышко?
— Огромное, — ответила Маргарита, и ее губы попытались сложиться в улыбку, но получилось что-то натянутое и безжизненное. — Сюда, кажется, можно заселить целую дружину былинных витязей. Или, как минимум, половину многолюдного царства-государства.
Она попыталась пошутить, спрятав за легкомысленными словами горький привкус реальности, но шутка сорвалась с губ сухой, хрустящей шелухой, лишенной сока и жизни. Леонид, полный энергии и предвкушения, легко взбежал по широким каменным ступеням и с силой распахнул тяжелую, кованую дверь. Маргарита же осталась стоять на месте, чувствуя, как пронизывающий осенний ветер треплет полы ее длинного шерстяного пальто. Воспоминание о том далеком вечере, о тепле лампы под желтым абажуром, о смехе и запахе жасминового чая, резануло по сердцу с неожиданной силой: тогда у них не было ничего, кроме безграничной надежды и друг друга, а теперь, казалось, есть все, кроме самого главного, самого важного. Мечта осуществилась, но каким-то кривым, уродливым образом, ровно наполовину: дворец был отстроен, но в его залах и переходах не звучало детского смеха.
Внутри пахло свежим лаком для паркета, краской и холодной, безжизненной чистотой. Эхо их шагов в просторном, высоченном холле гулко отлетало от гладких, выбеленных стен, лишь подчеркивая царящую вокруг пустоту. Они медленно шли по комнатам, будто осматривая музейные залы: парадная гостиная с камином из черного мрамора, кухня с огромным островом из светлого гранита, панорамные окна, открывающие вид на бескрайний, темнеющий лес. На втором этаже располагались пять спален — голубая, как весеннее небо, зеленая, как майская листва, персиковая, кремовая, лиловая…
Маргарита заглядывала в каждую, и ей чудилось, будто она бродит не по дому, а по галерее призраков, по музею несбывшихся надежд и увядших обещаний. В одной из комнат, той самой, что выходила окнами на восток, навстречу восходу, стояла, заботливо упакованная в целлофан, белая детская кроватка — подарок от сестры, сделанный много лет назад в порыве безудержного оптимизма. Пластиковая пленка блестела в луче заходящего солнца мертвенным, неестественным блеском, и это зрелище напоминало Маргарите не упаковку для хранения, а скорее саван, печальное покрывало для чего-то так и не родившегося.
«Кому все эти прекрасные, пустующие комнаты? — билась в отчаянии мысль. — Кто будет наполнять их жизнью? Мы вдвоем? Как два вечных, одиноких стража в этом великолепном, безмолвном замке?»
Она опустилась на край огромной супружеской кровати в главной спальне, бездумно проводя ладонью по шелковистой поверхности покрывала. Память, неумолимая и жестокая, тут же принялась прокручивать перед ее внутренним взором тягостную ленту последних лет: стерильные кабинеты, сверкающие холодным светом инструменты, бесконечные, унизительные анализы, сочувствующие, а иногда и равнодушные взгляды врачей сначала здесь, потом в заграничных клиниках, уколы, от которых ныло и пухло все тело, и каждый раз — одна, единственная, насмешливая полоска на тесте, звучащая приговором.
Она чувствовала себя бракованным механизмом, прекрасной, но поломанной фарфоровой куклой, у которой не заводится музыкальный механизм сердца. «Я не смогла выполнить свое главное, природное предназначение», — это чувство вины въелось в подкорку, стало частью ее ДНК. Леонид никогда не упрекал, он бесконечно повторял: «Мы и есть семья, мы друг для друга — целый мир, а остальное… все впереди», но Маргарита видела, как теплеет его взгляд, когда он наблюдает за чужими карапузами, гоняющими в парке за мячом. И от этой немой, непроизвольной реакции становилось еще больнее, еще невыносимее.
Через неделю после новоселья, словно черная кошка, перебежавшая дорогу, на их просторной веранде появилась Виолетта — старая знакомая, женщина с осанкой королевы и глазами хищницы, излучающая почти осязаемую, агрессивную женскую уверенность. Маргарита, выходившая с подносом, где дымились чашки с кофе, замерла за приоткрытой стеклянной дверью, услышав ее низкий, вкрадчивый голос.
— Дом — просто мечта, Леонид, вы молодцы, что смогли себе такое позволить, — ворковала Виолетта, и в ее голосе слышался мед. — Только как-то… пустовато здесь, не находишь? Просторно, красиво, но безжизненно. Маргарита ведь… она не может дать тебе того, о чем ты, настоящий мужчина, наверняка мечтаешь. А я… я могу.
Маргарита почувствовала, как губы ее немеют, а в висках начинает стучать тяжелый молот. Сердце словно сжали в ледяной рукавице, перестав биться на мгновение.
— Я рожу тебе детей, — продолжала Виолетта, понизив голос до интимного, доверительного шепота. — Здоровых. Красивых. Настоящих наследников. Забудь ее. Она — красивая ваза, но пустая. Я — плодородная земля.
Леонид ответил не сразу. Эта секунда напряженной, звенящей тишины показалась Маргарите целой вечностью, проведенной в преддверии ада.
— Ты перешла черту, Виолетта, — его голос прозвучал неожиданно жестко и холодно, как удар отточенной стали о камень. — Ты — просто знакомая моей жены. Больше — никто. Уходи. И чтобы твоя тень больше никогда не падала на порог этого дома.
Виолетта попыталась что-то возразить, сдавленно зашипеть, но Леонид отрезал, и в его тоне не осталось ничего, кроме ледяного презрения: «Вон». Маргарита прижалась спиной к прохладной стене, закрыв глаза. По щеке скатилась одна-единственная, обжигающая слеза. Она смахнула ее тыльной стороной ладони, запрещая себе рыдать, запрещая слабости вырваться наружу. Остальную боль, черную и липкую, она решила сжечь внутри, в топке собственной души. Но вечером того же дня, когда в тишине спальны завибрировал телефон, и на экране высветилось очередное, уже привычное «К сожалению…» от зарубежной клиники, ее стены рухнули.
Она сидела на широком подоконнике в гостиной, уставившись в черноту сада, где силуэты елей колыхались, как великаны в непробудном сне. Леонид подошел и сел рядом, осторожно, как к раненой птице, коснувшись ее холодной руки.
— Я больше не могу, — прошептала она, и ее шепот был поломанным, иссеченным трещинами. — Я устала чувствовать себя сломанной игрушкой, дефектным товаром. Я боюсь… я ужасаюсь при мысли, что однажды ты проснешься и поймешь, что я — тупик. И уйдешь к той, которая сможет дать тебе то, чего я никогда не смогу.
Леонид притянул ее к себе, крепко, по-мужски, и зарылся лицом в ее волосы, пахнущие знакомым, родным яблочным шампунем.
— У меня уже есть все, Маргаритка. Ты — и есть это «всё». Ты — мой дом, моя тихая гавань, мое вдохновение и покой. А остальное… мы что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем. Вместе.
Вскоре, словно по волшебству, в их уединенную жизнь ворвались соседи. Однажды после обеда звонок в тяжелую дверь, гулкий и настойчивый, разорвал привычную, давящую тишину. На пороге стояла пара: миниатюрная, хрупкая Елена с огромным подносом, ломящимся от домашнего песочного печенья, и Георгий — высокий, статный мужчина с благородной сединой у висков, в элегантной мягкой шляпе, с тростью в руке.
Они были безукоризненно вежливы, даже чрезмерно. Маргариту кольнуло странное, необъяснимое предчувствие — то самое, что испытывает дикий зверь, чуя приближение невидимой, но реальной опасности. На просторной кухне Елена суетилась, расставляя фарфоровые чашки, щебетала о погоде и сложностях переезда, а потом вдруг, хлопнув себя по лбу, бросила:
— Я совсем забыла! У нас же есть особый, травяной сбор, лучше вашего. Я сейчас, принесу!
И исчезла, скользнув в полумрак коридора.
Оставшись наедине с Георгием, Маргарита невольно поймала его взгляд — внимательный, тяжелый, изучающий, будто он рассматривал не ее, а какой-то сложный, требующий расшифровки текст.
— Прекрасный дом вы выбрали, — сказал он вдруг, обводя взглядом высокий потолок. — Просторный, светлый, с хорошей энергетикой. Дети будут невероятно счастливы здесь. Будут бегать по этим лестницам, наполнять комнаты смехом.
Маргарита вздрогнула, будто ее коснулись раскаленным железом. Он знает? Или это просто обезличенная вежливость, штампованная фраза? Когда вернулась Елена, Маргарита отметила про себя: девушка была слишком молода для своего супруга, разница в возрасте составляла, на глаз, лет тридцать, если не больше. И говорила она как-то странно, заученными, книжными фразами, словно играла роль в давно идущей, но нелюбимой пьесе.
— Мы вместе уже четыре года, — улыбнулась Елена, заметив ее внимательный взгляд. — Сердце, как известно, не смотрит в паспорт. Любовь — она ведь вне времени, правда?
После их ухода, когда дверь закрылась, Маргарита, обернувшись к Леониду, произнесла тихо:
— Они… странные. Не настоящие какие-то. Как будто нарисованные, картонные.
Леонид, разглядывая визитку с именем Георгия, кивнул:
— Согласен. Больше похоже на отца с дочерью, чем на супругов. Что-то здесь не так.
На следующий день вечером они, движимые правилами хорошего тона, пошли к соседям с ответным визитом. В их доме было по-домашнему уютно, в камине потрескивали поленья, на столе стоял тот самый травяной чай, но весь этот уют казался тщательно расставленной декорацией, лишенной души.
— У вас… есть дети? — не выдержала наконец Маргарита, чувствуя, как вопрос жжет ее губы.
Елена на секунду замерла с фарфоровым чайником в руках, словно превратилась в статую. Потом медленно, слишком медленно, отвела взгляд в сторону, к окну.
— Нет… — прозвучал тихий, почти неслышный ответ. — Пока нет.
Это «пока», произнесенное рядом с пожилым, умудренным сединами Георгием, прозвучало настолько абсурдно и неестественно, что у Маргариты по спине пробежали мурашки. Она почувствовала фальшь не умом, а кожей, каждым нервным окончанием.
Первый раз «это» случилось глубокой ночью. Маргарита, страдая от бессонницы, разбирала в тишине кухни последние коробки с книгами. Потянувшись за тяжелым фолиантом, она вдруг замерла, затаив дыхание. Из глубины дома, откуда-то из-за толстых стен, словно сквозь воду, донесся тихий, заливистый, совершенно беззаботный детский смех. Он был легким, серебристым, как звон крошечного хрустального колокольчика, но от этого звука по ее спине побежала ледяная волна ужаса. Маргарита не сказала об этом Леониду ни слова, закусив губу до боли.
«Галлюцинации? — в ужасе металась ее измученная мысль. — Я окончательно схожу с ума от своего горя? От этой вечной, высасывающей душу пустоты?»
На следующий день, когда Леонид уехал по делам в город, дом словно затаился, насторожился. Тишина стала плотной, ватной, давящей на барабанные перепонки. И вдруг — снова. Сначала тихий шепот, потом тот же смех, теперь уже отчетливее, гулче, идущий явно снизу, из-под ног. И следом — ясный, мальчишеский, зовущий голос:
— Ма-а-ам! Где ты?
Маргарита вскрикнула, прижав ладони к груди, где сердце билось, как пойманная в силок птица. Звук, без сомнения, исходил из подвала. Она бросилась к массивной, обитой железом двери, ведущей вниз, дернула ручку — накрепко заперто. Ключей в их связке не оказалось.
Мысли о собственном сумасшествии становились все навязчивее, все реальнее, и она не решилась обременять мужа своими «фантазиями», но следующей ночью все повторилось с удвоенной силой, и она, трясясь как в лихорадке, разбудила Леонида.
— Я слышала голоса, — шептала она, и зубы ее стучали. — Детские. В нашем доме. Они идут из подвала.
Леонид, сонный, нахмурился, провел рукой по лицу.
— Маргаритка, какие голоса? Может, это с улицы доносится? Или эхо от леса? Тебе нужно отдохнуть, успокоиться. Давай я запишу тебя к хорошему специалисту, ты так измучена…
Это стало последней каплей, переполнившей чашу ее терпения.
— Я не сумасшедшая! — закричала она, срываясь на истеричный, горловой плач. — Ты думаешь, я чокнулась на своей «проблеме»? Я не придумываю! Проверь сам, если не веришь!
Леонид, потрясенный ее реакцией, пообещал разобраться утром. Маргарита отвернулась к стене, чувствуя себя абсолютно одинокой, брошенной в клетке собственного безумия и горя.
Но спустя час она проснулась от того, что Леонид стоял посреди спальни у окна, напряженный, как тетива натянутого лука. Лунный свет падал на его бледное, серьезное лицо. Он медленно обернулся, и в его глазах читался не страх, а холодная, сосредоточенная решимость.
— Я тоже слышу, — произнес он одними губами, почти беззвучно.
Маргарита села в постели, сжимая в руках одеяло.
— Я не мог уснуть, пошел на кухню воды попить, — продолжил Леонид шепотом, подходя ближе. — И услышал… смех. Топот маленьких босых ног. Потом внизу хлопнула дверь. Я думал, мне показалось от усталости. Но нет.
Маргариту накрыла дикая, противоречивая волна облегчения — она не сошла с ума! — и тут же, следом, волна леденящего, животного ужаса. Значит, в их доме, за стенами, под полами, действительно кто-то есть.
— Нам нужно открыть подвал, — твердо сказала она, и голос ее окреп. — Сейчас же.
Ключа на кольце не оказалось. Утром они поехали в управляющую компанию поселка. Пожилой, неразговорчивый охранник долго ворчал, рылся в ржавых ящиках, заваленных бумагами, но в итоге, с неохотным видом, выдал им тяжелый, старомодный ключ с длинным бородком. Он был холодным, как лед, и неудобно лежал в ладони.
Они спускались в подвал по узкой бетонной лестнице, освещая путь фонариками. Внизу было прохладно и сыро, пахло влажной землей, пылью и старым деревом. Луч света выхватывал грубые бетонные стены, паутину в углах, оплетающие потолок трубы, какие-то забытые, обветшалые коробки. И вдруг Маргарита застыла, впиваясь ногтями в рукав Леонида.
В дальнем, самом сухом углу, на старом, но чистом ковре, был оборудован настоящий, обжитый детский уголок.
Маленькая игрушечная кухня из светлого дерева, кукольный домик с открывающимися ставнями, аккуратно, по росту, расставленные мягкие игрушки — медвежонок, зайчик, лисичка. На полу были разбросаны скомканные, но чистые одеяла и подушки в ярких наволочках. На стене, на уровне детского роста, разноцветным скотчем были приклеены вырезки из журналов — цветы, животные, улыбающиеся солнца.
— Господи помилуй, — выдохнула Маргарита, и выдох этот зазвучал эхом в подвальной тиши.
Леонид наклонился, подобрав с пола яркий фантик от карамельки. Он был свежим, не запыленным. Потом он посветил лучом фонаря на ворс ковра — он был явно примят в нескольких местах, будто здесь недавно кто-то сидел, играл, спал.
— Здесь кто-то бывает, — сказал он глухо, и в его голосе зазвучала металлическая нота. — И не просто бывает. Живет. Или играет. Совсем недавно.
Он перевел луч фонаря дальше, вглубь подвала, и свет выхватил то, чего они раньше не заметили: в самой дальней стене была встроена неприметная металлическая дверь, явно ведущая прямо наружу, в сад. Замок на ней был новый, блестящий, явно смазанный. Леонид посмотрел на жену, и его лицо, озаренное холодным светом фонаря, стало жестким, как бы высеченным из гранита.
— Я узнаю, что здесь происходит, — сказал он отрывисто. — Прямо сейчас. Жди меня.
Леонид вернулся домой, когда сумерки уже окончательно сгустились, превращая знакомый сад в черно-белую, тревожную гравюру. Он вошел не как обычно — без приветственного оклика, без привычного шума снимаемой обуви. Движения его были резкими, собранными, а в руках он крепко сжимал ноутбук, прижимая его к боку, словно это была не электроника, а папка с уголовным делом величайшей важности.
— Садись, — коротко бросил он, проходя в кабинет и опускаясь в кресло перед массивным столом из темного дуба. — Слушай внимательно. И не перебивай.
Голос его звучал сухо, отстраненно, лишенный всякой привычной мягкости и тепла. Маргарита опустилась в кресло напротив, чувствуя, как внутри нее, в районе солнечного сплетения, разрастается холодный, тяжелый ком. Она обхватила себя руками, словно пытаясь защититься от того приговора, что сейчас прозвучит. Воздух в кабинете стал плотным, наэлектризованным, густым, как перед сильнейшей грозой.
Леонид развернул экран ноутбука к ней и начал говорить, рубя фразы, будто отсекая ненужное:
— Георгия Павлова не существует. Я проверил все возможные базы. Никаких записей в государственных реестрах, никакой зарегистрированной собственности на это имя, ни налогов, ни страховок, ничего. Человека с таким паспортом и такой, озвученной им биографией, нет в природе. Он — призрак. Я поднял архивы, связался со старыми знакомыми в силовых структурах — везде пустота. Абсолютный ноль.
Маргарита почувствовала, как знакомый ледяной страх, уже не призрачный, а вполне реальный, пополз по ее позвоночнику, сковывая мышцы. Если человека нет ни в одной базе в нашем пронизанном цифровыми следами мире, значит, он либо настоящий призрак, либо…
— Зато есть вот кто, — Леонид резко щелкнул мышкой, и на экране появилась фотография. На нее смотрел молодой, жесткий мужчина в безупречно сидящем дорогом костюме. Лицо — холодное, расчетливое, с тонкими губами и пронзительным, пустым взглядом. — Максим Георгиевич Павлов. Тридцать пять лет. Владелец и генеральный директор строительного холдинга «Северная Корона», в портфеле — шестнадцать юридических лиц, серьезные активы по всей стране, связи на самом верху. Состояние — астрономическое.
Маргарита переводила взгляд с фотографии на мужа и обратно. Ее мозг отказывался сопоставлять этого акулу большого бизнеса, этого хищника в дорогом смокинге, и их тихого, интеллигентного соседа в потертом свитере и с тростью.
— Я… я ничего не понимаю, — прошептала она, и голос сорвался.
Повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь едва слышным гудением кулера в ноутбуке. И в этой тишине Маргарита вдруг осознала всю цепочку: детские голоса, запертый подвал, новая дверь наружу, странные, скрытные соседи… Все это было не набором случайностей, а звеньями одной, страшной и запутанной цепи.
— Это не просто странные соседи, Маргаритка, — тихо, почти беззвучно произнес Леонид, глядя не на нее, а на темное окно, будто ожидая, что из этой тьмы сейчас явятся незваные гости. — Здесь что-то очень, очень серьезное. И очень опасное.
Поздний вечер окончательно накрыл дом черным, непроглядным покрывалом. Тишина стала гнетущей, физически давящей на уши. И вдруг, сквозь перекрытия, сквозь толщу стен, снова просочился звук. На этот раз это был не плач, не шепот, а веселый, заливистый, беззаботный смех, какой бывает только у маленьких детей, полностью поглощенных своей игрой. Этот звук пугал больше всего: в их запертом, «мертвом» подвале, прямо под ногами, кипела чужая, радостная, абсолютно нормальная жизнь.
Маргарита, не говоря ни слова, прижала палец к губам, останавливая готового вскочить Леонида. В ее глазах горел не страх, а решимость.
Они спускались по лестнице на цыпочках, затаив дыхание, превратившись в два теневых силуэта. Ступени предательски поскрипывали под их весом, но голоса внизу, за дверью подвала, не умолкали, становясь все громче, отчетливее. Казалось, дети там чувствовали себя в полной безопасности, устроились основательно, на долгую игру. Напряжение достигло предела, воображение рисовало картины одна страшнее другой — от мистических призраков до самых земных, чудовищных преступлений.
Леонид, собрав всю волю в кулак, резким движением распахнул тяжелую дверь, и Маргарита тут же щелкнула выключателем. Резкий, слепящий электрический свет залил все бетонное пространство, выхватывая из темноты пыльные углы, паутину и груды старых коробок. Взрослые замерли на пороге, внутренне приготовившись к самому худшему, но увиденное заставило их оцепенеть совсем по другой причине.
В дальнем, «обжитом» углу, на расстеленных одеялах, сидели две маленькие девочки. Они были босые, в длинных, но чистых хлопковых ночнушках с кружевными манжетами. Одна, постарше, прижимала к груди тряпичную куклу с вышитым лицом, другая, помладше, с двумя хвостиками на макушке, увлеченно рылась в картонной коробке, полной разноцветных лоскутков. Они выглядели абсолютно домашними, ухоженными, здоровыми — и совершенно, дико неуместными в этом сыром, холодном подземелье.
Увидев внезапный свет и двух незнакомых взрослых, девочки вскрикнули в унисон — тонко, испуганно, по-птичьи: «Ой!». Глаза их, большие и светлые, расширились от чистого, неподдельного ужаса, кукла выпала из ослабевших рук. Это была реакция самых обычных детей, которых застали за запретной, но такой увлекательной шалостью.
Прежде чем Леонид или Маргарита успели сделать шаг или произнести слово, девочки сорвались с места с неожиданной быстротой. Они промчались мимо, топоча босыми пятками по холодному бетону, и выскользнули в ту самую металлическую дверь, ведущую наружу. Маргарита стояла, парализованная, не в силах пошевелиться, ее мозг просто отказывался обрабатывать увиденное: живые, теплые, настоящие дети в их подвале.
Очнувшись, она бросилась к узкому, зарешеченному подвальному окну под самым потолком. Встав на цыпочки и протерев грязное стекло рукавом, она увидела, как две маленькие, светлые фигурки, словно испуганные лесные феи, бегут по мокрой от ночной росы траве, стремительно пересекают газон и скрываются за боковой калиткой соседского аккуратного голубого дома.
— Они у Павловых, — выдохнула она, обернувшись к мужу. — Они прибежали прямо к ним.
Через пять минут, не дав себе времени на раздумья, Маргарита уже колотила в крепкую дубовую дверь соседского дома. В ней кипела гремучая смесь негодования, материнского инстинкта и леденящего ужаса. Она стучала не кулаком, а почти всей ладонью — требовательно, отчаянно, готовая выломать эту преграду, если понадобится.
Дверь открылась почти мгновенно, будто за ней кто-то стоял и ждал. На пороге был Георгий — без привычных очков, в простом домашнем халате, с лицом серым, осунувшимся, напряженным до предела. Он не удивился, не попытался улыбнуться своей дежурной, вежливой улыбкой. Он знал. Он знал, зачем они пришли. Маска благообразного, мирного интеллигента слетела раз и навсегда, и перед ними стоял человек, загнанный в самый глубокий, самый темный угол судьбы.
— Как дети могли оказаться в нашем подвале?! — Маргарита почти кричала, не заботясь о приличиях, о тоне, ни о чем. — Кто они? Что вы с ними делаете? Почему они там, под землей?!
Олег стоял рядом, мрачный и собранный, как часовой перед битвой. Его молчание и твердый взгляд были красноречивее любых слов. Вопросы звучали не как просьба, а как требование немедленной явки с повинной, как обвинение, брошенное в лицо.
В глубине прихожей, в полосе света из гостиной, появилась Елена. От ее прежней, немного кукольной уверенности не осталось и следа. Она стояла, ссутулившись, смотря в пол, сжимая руки так, что костяшки пальцев побелели. Она выглядела не как сообщница или хитрая соблазнительница, а как женщина, измученная до предела постоянным, ежеминутным страхом разоблачения, живущая в аду собственного выбора.
Георгий тяжело, со свистом вздохнул и, не оборачиваясь, позвал глухим голосом:
— Лизанька, Машенька… спуститесь, пожалуйста. Сюда.
В повисшей, звенящей паузе было слышно лишь тиканье маятниковых часов в соседней комнате. Маргарита чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, понимая, что сейчас откроется тайна, которая, возможно, перевернет все их представления о мире.
Сверху, с верхнего этажа, послышался неуверенный, робкий топот. Девочки спускались по лестнице медленно, держась за руки, как два испуганных котенка. Старшая, Лиза, подняла на отца огромные, полные слез глаза.
— Папочка… прости, — прошептала она, и это детское «прости» резануло Маргариту по сердцу острее любого ножа: дети брали на себя вину за ситуацию, созданную взрослыми, за их грехи и страхи.
Георгий с невероятной нежностью протянул руку, и старшая девочка, опустив взгляд, вложила в нее тяжелый, холодный ключ от подвала.
— Я же говорил: туда больше не ходить, ни под каким видом, — сказал он строго, но в голосе не было злости или гнева, только бесконечная, вымотавшая душу усталость. Стало ясно — это не была случайность, единичный побег. Они ходили туда регулярно, это было их тайное убежище.
Георгий поднял глаза на Маргариту и Леонида, помолчал еще мгновение, будто решаясь на последний, отчаянный шаг, и наконец произнес тихо, но так, что каждое слово было слышно четко:
— Пройдите… Пожалуйста. В гостиную. Этот разговор… он не для порога. Он не для чужих, случайных ушей.
Он отступил в сторону, пропуская их внутрь, и тяжелая дверь закрылась за их спинами с мягким, но окончательным щелчком.
— Это наши дочки, — тихо, словно боясь спугнуть хрупкое признание, произнес Георгий, поднимая глаза на соседей.
Маргарита и Леонид переглянулись. Шок был настолько полным, что казалось почти осязаемым.
— Я… какое-то время подрабатывал дежурным по этому поселку, — начал объяснять Георгий, глядя куда-то в сторону, в пустоту. — У меня были ключи от всех пустующих домов, в том числе и от вашего. Он стоял закрытым, мертвым, почти два года. Я… дал девочкам дубликат. Там было сухо, относительно тепло, абсолютно безопасно и… никто не видел. Они никому не мешали, они просто играли, пока вы… пока вы не въехали.
Он оправдывался, но эти оправдания звучали жалко, неубедительно и от этого еще страшнее.
— Почему в подвале? — голос Маргариты дрогнул от нахлынувших эмоций, в которых смешались возмущение, недоумение и щемящая жалость. — Почему не здесь, в вашем доме? Не в саду? Почему прятать детей, как преступников, под землей? Они же дети!
Ее трясло от непонимания самой сути такого поступка. Георгий посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде, глубоком и печальном, открылась бездна такого отчаяния, такого горя, что у Маргариты перехватило дыхание.
— Потому что, — произнес он, делая паузу между словами, — никто. Ни один живой человек. Не должен знать о существовании наших детей.
Эта фраза упала в тишину гостиной тяжелым, черным камнем. Маргарита покачала головой, отказываясь принять, осознать этот абсурд, звучащий как бред или как завязка самой мрачной криминальной драмы.
Георгий вопросительно, почти умоляюще посмотрел на жену. Елена, глотая подступающие к горлу слезы, едва заметно кивнула. Это был их безмолвный, отчаянный договор: дальше прятаться, лгать и изворачиваться бессмысленно. Придется говорить. Говорить все, как есть.
— Елена была… невесткой моего сына, — произнес Георгий медленно, будто каждое слово давалось ему с невероятным трудом, оставляя кровавые зазубрины на душе.
Маргарита почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. Она машинально опустилась на ближайший стул. Леонид остался стоять, его фигура стала еще более напряженной.
Георгий на секунду закрыл глаза, собираясь с силами, с мужеством, чтобы выговорить дальше.
— Мы… мы никогда не жили в бедности, если вы об этом думаете, — добавил он неожиданно, с горькой, кривой усмешкой. — У нас была очень обеспеченная семья. Большой дом в престижном районе, деньги, связи, статус… Максим, мой сын, рос в атмосфере полного достатка. У него было все, что только можно пожелать: лучшие частные школы, персональные преподаватели, правильное окружение. Он с детства был… не таким, как все. Слишком умным для своих лет. Слишком холодным и расчетливым. Он не играл в обычные игры — он просчитывал ходы. Он не заводил друзей — он оценивал полезность контактов.
Маргарита слушала, затаив дыхание, не в силах оторвать взгляд от этого сломленного, но не сдавшегося человека.
— Моя жена, Татьяна, мать Максима, долгие годы тяжело болела, — продолжил Георгий глухим, надтреснутым голосом. — Наш роскошный дом постепенно превратился в тихий, безысходный хоспис. Повсюду — гнетущая тишина, запах лекарств, тлен и ожидание неизбежного конца. Елена… она ухаживала за ней. Она была молодой, доброй, светлой… она приносила в этот дом глоток свежего воздуха, лучик жизни туда, где уже не осталось ничего, кроме тени и боли.
И в воздухе гостиной словно материализовались, повисли тяжким грузом те годы — вязкие, медленные, бесконечно долгие, пропитанные страданием и тихим отчаянием.
— Мы сами не заметили, как благодарность, сочувствие, совместное горе… переросли во что-то другое, — вступила в разговор Елена, не поднимая глаз с узора на ковре. — Мы боролись с этим чувством. Молились. Молчали. Я ненавидела себя каждый день, каждую ночь. Но когда Татьяны не стало…
Она судорожно, с хрипом вдохнула. В ее голосе звучала не попытка оправдаться, а отчаянная просьба хотя бы попытаться понять: это не была грязная, пошлая интрижка. Это была трагедия, выросшая на пепле смерти, среди обломков чужой сломанной жизни.
— Мы пришли к Максиму вместе, — сказал Георгий, и его лицо исказилось гримасой боли при воспоминании. — Думали, если будем предельно честными, если откроем ему свои сердца, он поймет. Простит. Мы хотели жить открыто, не таясь, заплатив любую цену, но сохранив честность перед ним.
Георгий горько, беззвучно рассмеялся.
— Только Максим к тому времени давно перестал быть просто моим сыном. Он взял дело, которое я строил всю жизнь, и за пару лет превратил его в мощную, бездушную империю. Он приумножил состояние в десятки раз… но после смерти матери в нем что-то окончательно сломалось, перегорело. Он разучился любить. Разучился прощать. Разучился чувствовать. Для него люди делились на активы и пассивы. На полезные инструменты и на досадные ошибки. На преданных солдат и на предателей.
Маргарита почувствовала, как по ее спине проходит новый, еще более леденящий холод. Перед ней вырисовывался портрет не просто обиженного человека, а монстра, сотворенного деньгами и властью.
— Максим воспринял наш приход как самое гнусное, самое непростительное предательство, — лицо Георгия стало серым, как пепел. — Он только что потерял мать, а тут отец… по его мнению, похищает его молодую жену. Он выгнал нас в ту же ночь. Лишил всего. Каждой копейки, каждой бумажки, каждого напоминания о прошлой жизни. И сказал, что уничтожит нас. Не просто накажет — уничтожит, стерев с лица земли.
Теперь мотивация «молодого олигарха», чье фото они видели на экране, становилась яснее и, от того, еще страшнее: это был не просто обиженный, эгоистичный сын — это был хладнокровный мститель, человек, привыкший побеждать и ломать все на своем пути, если не мог удержать под контролем.
— Сначала были суды, — Георгий потер лицо ладонями, словно пытаясь стереть с него печать усталости. — Он делал все чисто, законно, красиво, как дорогой адвокат. Лишал нас через суды денег, собственности, блокировал счета, аннулировал документы. А потом… потом закончились законные методы. И начались угрозы. Потом пришли люди, которые не разговаривают, а просто бьют. Нам пришлось бежать. Скрываться. Исчезнуть.
Маргарита слушала — и ее собственный страх, страх бесплодной женщины, начал менять форму, тускнеть перед лицом этой настоящей, смертельной опасности, нависшей над двумя невинными детьми. Это уже не казалось просто грязной семейной драмой. Это была настоящая охота с прицелом на полное уничтожение.
— Я стер себя из всех баз, из всех реестров, — пояснил Георгий, и в его голосе прозвучала странная гордость человека, совершившего невозможное. — Новые, «левые» документы, жизнь исключительно на наличные, я даже книги стал писать и публиковать под чужим, случайным псевдонимом. Мы стали призраками, тенями, чтобы он нас не нашел, не выследил. На остатки старых, надежно спрятанных денег купили этот дом здесь, на отшибе.
Вот почему Леонид ничего не смог обнаружить в своих поисках. Все кусочки страшного пазла начинали сходиться, складываясь в цельную, пугающую картину.
— Но когда он каким-то образом узнал, что у нас родились девочки… его собственные сестры… — голос Елены сорвался на шепот, полный животного ужаса. — Он словно окончательно взбесился. Сказал, что не позволит этому «позору» жить. Что не даст этим «ублюдкам» вырасти, запятнать имя семьи. Что найдет нас все равно, даже если мы провалимся сквозь землю… и закончит то, что начал. Окончательно.
Георгий обнял жену за плечи, прижал к себе, и в этом жесте читалась не только нежность, но и отчаянная попытка защитить, укрыть от надвигающейся бури.
— Мы прячем их не потому, что нам стыдно. Не потому, что мы считаем их ошибкой. А потому что боимся за их жизни. Каждую минуту каждого дня мы живем в этом страхе.
Он помолчал, тяжело сглотнул ком в горле, и вдруг добавил — так тихо, так проникновенно, будто это было самое главное, самое сокровенное из всего сказанного:
— Мы давно, много лет готовимся к побегу. Не месяц, не год. Много лет. Все, что могли, уже сделали: новые, безупречные документы на всех четверых, продуманные маршруты через несколько стран, надежные контакты, деньги, разложенные по тайникам, — все готово. Мы ждали лишь подходящего, самого безопасного момента, чтобы исчезнуть окончательно. Навсегда.
Елена судорожно кивнула, будто подтверждая каждое страшное слово.
— Этот дом… этот тихий поселок… — Георгий горько усмехнулся. — Он был для нас лишь временной норой, перевалочным пунктом. Мы уже нашли покупателей на него. Все почти решено. Мы собирались уехать вот-вот, в самые ближайшие дни. Уйти так, чтобы ни одна живая душа не знала, куда. Чтобы наш след растворился, как дым на ветру.
Он посмотрел на Маргариту и Леонида прямо, не пряча больше ни страха, ни отчаяния, ни мольбы.
— А теперь… вы знаете. Вы знаете про нас. Значит, вы можете нас выдать. Можете — одним неосторожным словом, одним звонком по не тому номеру. И тогда… — он не договорил, оставив фразу повисшей в воздухе, но смысл ее был ясен и страшен, как лезвие гильотины.
Георгий крепче прижал к себе дрожащую Елену и произнес, и в его голосе звучала уже не просьба, а мольба человека, стоящего на краю пропасти:
— Пожалуйста… Дайте нам просто уйти. Спокойно. Тихо. Не сдавайте нас ему. Не отдавайте наших девочек… нашему собственному сыну.
Домой, через темный, безмолвный поселок, Маргарита и Леонид шли молча, не держась за руки. Их мысли были слишком тяжелы, слишком громки, чтобы нарушать это молчание словами.
Фонари вдоль дороги светили тускло, растерянно, и теперь эта ночная тьма казалась им наполненной не покоем, а чужой, невыносимой бедой, страшными тайнами и призраками прошлого. В голове не укладывалось услышанное, не желало мириться с реальностью такого изощренного кошмара.
— Ты… понимаешь их? — тихо, уже на своем крыльце, спросил Леонид, поворачивая ключ в замке.
— Если бы у нас были дети… — она запнулась, чувствуя привычный, но теперь уже приглушенный укол в самое сердце. — Ради возможности защитить их, уберечь… да. Возможно, я была бы способна на многое. Но прятать одних детей… от другого ребенка, даже если он взрослый… Это какое-то извращение. Это страшно.
Утром Леонид, как обычно, уехал в город по неотложным делам, оставив Маргариту одну в звенящей, теперь по-новому гнетущей тишине их большого дома.
Звонок в дверь, резкий и неожиданный, заставил ее вздрогнуть всем телом. Она как раз бесцельно бродила по коридору, будто прислушиваясь к скрытой жизни стен, когда раздался этот короткий, нервный трель.
На пороге, съежившись от холода или от страха, стояла Елена. Маленькая, хрупкая, ссутулившаяся, словно ей было неловко и стыдно занимать хоть какое-то место в этом мире. В руках, прижатый к груди, она держала небольшой, аккуратно завернутый в ткань сверток.
— Можно… я на минуточку? — спросила она так тихо и робко, словно заранее была готова к грубому отказу, к хлопку дверью перед носом. — Мы… мы послезавтра уезжаем. Хотела… попрощаться. И кое-что отдать.
Маргарита замерла. Слово «уезжаем» прозвучало как финальный аккорд, как приговор, как точка в этой странной и пугающей истории. Елена не поясняла детали — и так было понятно: они исчезнут, растворятся, канут в небытие, как и обещали. Маргарита молча, чуть кивнув, отступила в сторону, пропуская ее в просторную, залитую утренним светом гостиную.
— Простите нас… за девочек, за беспокойство, — начала Елена с порога, не поднимая глаз, перебирая уголок свертка. — Мы правда не хотели вас напугать, причинить неудобства. Они… они просто дети. Им было скучно в четырех стенах, всегда на виду, всегда в напряжении.
Это было сказано не для галочки, не для приличия — в голосе дрожала настоящая, щемящая, материнская боль и стыд. Маргарита снова кивнула, и Елена, будто набравшись последних сил, продолжила, глядя на свои бледные, переплетенные пальцы.
— Когда я… когда все это только началось с Георгием, когда мы осознали свои чувства, — слова путались, вырывались с трудом, будто давили ее грузом вины, — я пошла к врачам. Мне поставили диагноз. Бесплодие. Полное, бесповоротное. Врачи в один голос сказали — шансов нет. И я решила, что это… кара. Небесная расплата. Наказание за мой грех, за то, что я предала мужа, нарушила все заповеди.
Маргарита замерла, почувствовав, как земля уходит у нее из-под ног. Это признание ударило в самую душу, в самое больное место, с невероятной, почти мистической силой. Перед ней сидела не соперница, не «странная соседка», а сестра по несчастью, по тому самому кресту, который она сама несла все эти годы.
— Я начала ходить в церковь, — продолжила Елена, и ее глаза наполнились слезами, которые она не пыталась смахнуть. — Я не знала молитв, я просто стояла на коленях в темном углу и плакала. Плакала и просила прощения у Бога, у Татьяны, у Максима… у всех, перед кем чувствовала себя виноватой. Я искала хоть какую-то надежду, хоть лучик в этой кромешной тьме.
Она сделала паузу, чтобы перевести дух.
— А потом, через пару месяцев… я забеременела. Сама. Без врачей, без лечения. Врачи, когда я пришла к ним, только разводили руками. Они не могли этого объяснить. Называли чудом.
Она произнесла это слово — «чудо» — с таким безмолвным удивлением и благоговением, которое, казалось, не потускнело за все прошедшие годы.
Елена наконец развернула сверток. Ткань, старая, с выцветшим узором, шуршала в тишине комнаты.
— За несколько дней до того, как я узнала о беременности, одна нищая старушка у ворот храма подарила мне это. Просто подошла и сунула в руку. Сказала: «Возьми, деточка, он приносит надежду тем, кто уже отчаялся ее обрести».
На ее ладони лежала маленькая фарфоровая статуэтка — ангелочек. Старый, матовый, с чуть отбитым и аккуратно склеенным крылом и с такой удивительно живой, детской, безмятежной улыбкой на личике. Он казался теплым даже на вид, будто вобрав в себя солнечный свет и молитвы.
— Пусть он теперь будет у вас, — Елена протянула фигурку Маргарите. — Я чувствую ваше горе, Маргарита. Я вижу его в ваших глазах, в том, как вы смотрите на чужих детей. Я знаю этот взгляд изнутри. Он прожигает душу. Возьмите его. Пусть он хранит вас. И, возможно… подарит вам то же чудо.
Маргарита молча, почти не дыша, приняла ангела в свои ладони. Фарфор действительно был теплым, согретым чужими руками, чужими надеждами и молитвами. Она не могла ничего сказать, горло сдавил тугой, горячий спазм, но в этом молчании, в этом взгляде, которым они обменялись, было больше понимания, сострадания и тихой женской солидарности, чем в тысячах самых красивых слов.
Когда Елена ушла, тихо закрыв за собой дверь, Маргарита еще долго стояла посреди огромной, светлой комнаты, сжимая в ладонях маленькую фигурку. В доме было тихо, но теперь это была не та давящая, мертвая тишина, а тишина после искренней молитвы — светлая, прозрачная, полная какого-то незримого присутствия. Она поставила ангела на полку в спальне, на самое видное место, и ей показалось, что в комнате стало чуть светлее, чуть уютнее, будто в нее проникло солнце из того далекого, уже почти забытого вечера с жасминовым чаем.
Прошло несколько месяцев. Зима сдала свои позизы, уступая место хрупкой, звенящей капелью весне.
Утро выдалось серым, неопределенным, низкие облака цеплялись за верхушки сосен за окном, словно ватные клочья. Маргарита проснулась с привычным, въевшимся в подкорку ощущением тяжести под сердцем и пустоты в мыслях. Леонид еще спал, его дыхание было ровным и спокойным. Она бесшумно встала и пошла в ванную — по инерции, как запрограммированный автомат, исполняющий свой ежедневный, бессмысленный ритуал.
Она закрыла за собой дверь, включила тусклый, рассеянный свет. С полочки над раковиной на нее смотрел фарфоровый ангел. Его улыбка в полумраке казалась чуть таинственной, ободряющей. Маргарита задержала на нем взгляд, глубоко, со свистом вздохнула и потянулась к шкафчику над унитазом.
Она достала оттуда тест. Уже тысячный? Двухтысячный? Она давно потеряла счет. Она называла это про себя «утренним долгом» — бессмысленным, выматывающим, но необходимым, как умывание, как чистка зубов. Надежды не было уже давно, осталась лишь горькая привычка ежемесячно убеждаться в своей «неполноценности», ставить жирную точку в очередной пустой надежде.
Она положила белую пластиковую полоску на край белоснежной раковины и отвернулась, принялась механически чистить зубы, стараясь не смотреть. Секунды тянулись вязко, густо, как мед. Она уже видела мысленным взором одну-единственную, насмешливую полоску, она уже приготовила в глубине души свой дежурный, привычный вздох разочарования, уже настроилась прожить этот день, как и все предыдущие.
И вдруг, словно невидимый художник, ждавший этого момента, провел по полоске тонкой, волшебной кистью, рядом с контрольной, ярко-алой линией проступила вторая. Сначала бледная, еле заметная, потом наливающаяся цветом, становящаяся четкой. Яркой. Неоспоримо настоящей.
Маргарита замерла с зубной щеткой в руке. Она моргнула. Полоска не исчезла. Она моргнула еще раз, подошла ближе, почти не дыша. Нет, не галлюцинация. Две полоски. Две.
Она не закричала. Не побежала будить Леонида. Не рассмеялась и не заплакала от счастья. Ноги сами подкосились, и она медленно, осторожно опустилась на край холодной, белой ванны. И только тогда, сидя на холодной поверхности, уставившись на маленький пластиковый ключик к своему счастью, она почувствовала, как из ее глаз хлынули слезы. Не поток, а настоящий водопад — беззвучный, горячий, очищающий. Это была не просто радость. Это было освобождение. Словно огромный, многотонный камень, который она тащила на своей спине долгие-долгие годы, вдруг, в одно мгновение, рассыпался в мелкую, безвредную пыль, унесенную ветром.
Она протянула дрожащую руку, взяла с полки фарфорового ангела, прижала его к щеке, все еще мокрой от слез.
— Возможно, дело не в тебе, маленький хранитель, — прошептала она сквозь рыдания, в которых растворилась вся боль прошлых лет. — Но пусть ты будешь рядом. Всегда. Спасибо. Спасибо за чудо.
Она вытерла лицо полотенцем, сделала несколько глубоких, выравнивающих дыханий и пошла в спальню. Леонид спал, зарывшись лицом в подушку, по-детски беззащитный. Маргарита села на край широкой кровати, матрас мягко прогнулся под ее весом.
— Леонид… — позвала она тихо, боясь, что голос сорвется, предательски дрогнет.
Он заворочался, нехотя открыл один глаз.
— Ммм? Что, Маргаритка? Еще рано…
— Леонид, — она повторила его имя, и в шепоте ее, тихом, как дуновение, зазвучала вся Вселенная, все надежды и все обетования. — У нас будет ребенок.
Он замер. Сон слетел с него мгновенно, как шелуха. Он сел на кровати, смотрел на нее широко раскрытыми, не понимающими, не верящими, боящимися поверить глазами. Маргарита разжала ладонь, показывая ему тест, на котором две алые полосы светились, как два маленьких маячка в тумане их прошлой жизни.
Леонид медленно, очень медленно взял ее руку. Он не сказал ни слова. Он просто положил свою большую, сильную ладонь поверх ее тонких пальчиков, сжимающих тест, и начал гладить их. Осторожно, трепетно, благоговейно, словно касался самой величайшей, самой хрупкой и самой драгоценной святыни в мире. Потом он притянул ее к себе, обнял так крепко, что, казалось, хотел навсегда соединить в одно целое, и спрятал лицо в ее волосах. И только тогда, чувствуя, как его мощные плечи начинают тихо вздрагивать, Маргарита поняла — он плачет. Плачет так, как не плакал никогда, выплачивая слезами все годы молчаливого ожидания, все подавленные надежды, всю свою мужскую, невысказанную боль.
А еще через девять месяцев, в тот самый дом, который когда-то казался им огромным, тихим и пустынным, пришла новая жизнь. Не одна, а две. Две маленькие, розовощекие девочки, две капельки утренней росы, два чистых, ясных голоска, наполнивших каждую комнату, каждый уголок тем самым звонким, счастливым хаосом, о котором они когда-то, сидя в крошечной съемной квартирке, могли только мечтать.
И фарфоровый ангел с отбитым крылом теперь стоял не на полке в спальне, а в детской, на комоде, среди баночек с присыпкой и стопок сложенных ползунков. Он смотрел своей вечной, безмятежной улыбкой на двух спящих в одной кроватке малышек, словно благословляя этот дом, наконец-то обретший свой настоящий, звонкий, поющий голос. Дом, где пахло не лаком и одиночеством, а молоком, детским мылом и безграничным, тихим, глубоким счастьем, которое, оказалось, было не просто мечтой, а лишь вопросом времени, веры и одного маленького чуда, перелетевшего из одних добрых рук в другие.
