Она лупила детей Арсения верёвкой. Бубнила, что „жизнь её обманула“ без своих — пока её космонавт-внук в резиновых сапогах не превратил сердце бабы в растаявшую квашню
В туманное утро, когда солнце лишь начинало растапливать иней на покосившихся плетнях, из дома на краю деревни, что стоял чуть в стороне, под сенью старой рябины, вновь долетели знакомые окрики. Они разрывали тишину, как сухая ветка ломается под тяжестью снега.
— Опять Антонина своих выгоняет? — проговорила одна из женщин, собравшихся у колодца за водой.
— Да какие же они ей «свои»? — вздохнула другая, поправляя платок. — Чужие, совсем чужие. Взяла на себя ношу нелегкую, на детей чужих пошла. Прислушайся, как голосит, на всю округу слышно.
И правда, из распахнутой настежь калитки неслись гневные, отрывистые слова: — И где это вы так изгваздались? Сущие супостаты! На вас, пожалуй, и мыла не напасесь! А ты что притаилась? Кобылка здоровая, а всё норовит от дела отвернуться…
— Ох, и строга же она с Арсеньевыми ребятишками, — покачивали головами соседки, перешептываясь у ведер с позвякивающими цепями. — Командирша настоящая, наша Антонина.
— А сам-то Арсений что?
— Да когда ему? С первыми петухами уезжает, с последними звездами возвращается. Лесное хозяйство, работа дальняя. Да и что с него спросишь? Он в заботах, а на ней всё: и хозяйство немалое, и дети, и дом. Дети-то не свои. Так и не довелось ей своих родить. Подумаешь, ухватилась за вдовца Арсения, чаяла, своя семья пойдет, а вышло всё иначе…
Антонина с самой юности слыла девушкой справной, работящей и неутомимой. В тяжкие военные годы, когда в деревне мужских рук почти не осталось, она трудилась наравне с оставшимися стариками: и в поле, и на сенокосе, и за скотом ухаживала. Руки ее, крепкие и умелые, не знали усталости. В сорок пятом мужики стали возвращаться, но не все. Арсения Волкова дождалась жена с двумя детьми — мальчиком и девочкой; через год появился на свет младший. А еще через два зимы не стало хозяйки дома. Арсений, мужчина тихий, молчаливый и привыкший больше к труду, чем к словам, совсем растерялся перед внезапным сиротством своих чад. Дети, большие и малые, смотрели на него испуганными, потерянными глазами и все норовили заглянуть в запертую теперь горницу, где так недавно еще лежала и тихо стонала их мать.
Соседки, сжалившись, и нашли ему выход: посвататься к Антонине, что в девках засиделась, но была твердой и надежной, как кремень. Рядом с сухопарым, словно иссушенным ветрами, Арсением Антонина казалась его полной противоположностью: пышная, румяная, с сильными руками и звонким голосом, разносившимся по всей округе. Мать Антонины, долго вздыхая и крестясь на икону в красном углу, наконец промолвила: другого ждать нечего. Чтобы век одной не коротать, лучше уж за Арсения, мужика он доброго, непутевого. А дети… дети вырастут, станут опорой.
И вот уже старшие дети Арсения подходили к концу школьной дороги. Старший, Филипп, — парень лобастый, с серьезным, не по годам задумчивым взглядом, — отмалчивался, когда Антонина принималась за его учебу. Сама-то она учиться толком не успела, всё война помешала, читала лишь по слогам, да цифры в уме складывала, потому и проверять не решалась, веря на слово.
— Лоботрясничать вздумал? — гремел ее голос по избе. — Уроки кто учить будет? Без ума-разума что ты за работник выйдешь?
— Я всё сделал, — тихо отвечал парень, — могу показать.
— Показывать нечего! Иди-ка лучше в стайку, подмети да накоси сена к вечеру! — команды звучали четко и не терпели возражений.
— Алевтина, где тебя носит? — кричала она вслед девчушке, что стрелой вылетала во двор.
А та в это время уже неслась на пустырь, позабыв о вверенной ей стайке гусей. И грузовик, проходивший через деревню раз в неделю, промчался как раз в тот момент, когда птицы, оставшись без присмотра, вышли на дорогу. След от шин, перья, разлетевшиеся по пыльной колее… Ох, и попало же тогда Алевтине. Взмыленная Антонина хлестала ее старой веревкой, а потом и широким ремнем Арсения, который висел на гвозде у двери. Девочке, конечно, было и больно, и обидно до слез. Но и гусей было жаль — она-то знала, каким трудом выхаживали каждого. Доверили ей, наказали строго-настрого, а она поддалась минутной радости игры, позабыв о долге…
Младший, Ярослав, был отчаянным сорванцом, на него одежды не напасешься: вечно возвращался с прогулок то с разорванным локтем, то с разбитой коленкой. Получал и он свое «по первое число», но крикливый и юркий, он чаще убегал, прятался в ближайших кустах орешника, пока гроза не утихала.
А вечером, когда садилось за лесом багровое солнце, вся семья вновь собиралась под одной крышей. Арсений, усталый и задумчивый, занимал свое место во главе стола. Дети рассаживались по лавкам. И на столе появлялся скромный, но сытный ужин, приготовленный Антониной: пареная репа, картошка в мундирах, кислое молоко, а иногда и пироги с капустой или ягодами, собранными по опушкам.
И только когда в доме воцарялась ночная тишина, прерываемая посапыванием спящих, садилась она к тусклой керосиновой лампе. В ее руках оживала детская одежда: игла мелькала, зашивая дыры, пришивая оторванные пуговицы, наставляя заплаты на локтях и коленях. А утром, еще до зари, аккуратно сложенная, чистая одежда лежала на сундуке — нате вам, носите, только не рвите, обормоты этакие.
Первым покинул отчий дом Филипп. Перед его отъездом Антонина притихла и стала какой-то непривычно задумчивой. Сидела на крыльце, поглядывая на собранный узелок, искала нужные слова, которые никак не складывались в привычные команды.
— Ты вот что, Филипп, — наконец начала она, не глядя на него, — учись там усердно. И ешь хорошо, не голодай. Мы с отцом по мере сил поможем. Сперва ты свою учебу кормишь стараниями, а потом уж она тебя кормить будет.
Арсений, стоявший рядом, усмехнулся в седой уже ус:
— Гляди, профессором станет наш Филка…
— Полно тебе, — одернула его Антонина, но в голосе слышалась непривычная мягкость, — в техникум поступил, и то слава Богу. Дело в руках будет.
Спустя два года следом за братом уехала и Алевтина. И снова Антонина, сжав губы в тонкую упрямую ниточку, провожала ее взглядом. Не умела она говорить ласковых слов, не была научена. Отчитывать, наставлять, командовать — это да, это она умела. А вот сказать что-то нежное… не дано было.
— Навещай почаще, — сурово наказывала она, вкладывая в руки дочери сверток с гостинцами. — И голову зря не теряй. Парни в городе ушлые, глазастые. Ты гляди в оба, выбирай с умом. Зря, что ли, я тебя гоняла? Пусть мое ученье впрок пойдет.
Филипп и Алевтина, закончив учебу, остались в городе, обзавелись работами, а потом и семьями. Вскоре и младший, Ярослав, отправился получать профессию.
Антонина, которую в деревне теперь все почтительно звали Волковой, совсем загрустила. Непривычная тишина легла на дом тяжким грузом. Она подолгу сидела у окна, глядя на пустующую улицу, а потом, встряхнувшись, шла хлопотать по хозяйству — дел, как всегда, было невпроворот. Арсений по-прежнему пропадал на работе, теперь он стерег колхозное стадо, проводя дни и ночи в лугах.
И горечью временами сжималось ее сердце: выросли дети Арсения, улетели из гнезда. А общих детей у них так и не случилось. Шептались иногда злые языки: «пустая» она, вот и растит чужих птенцов.
Когда в семье Филиппа родился первый ребенок, Антонина, получив телеграмму, долго сидела на своем старом сундуке с росписью, словно окаменев. Потом они приехали — молодые родители с крошечным свертком. И она, затаив дыхание, взяла на руки этот теплый, беззащитный комочек, боясь дышать на него. Дети Арсения достались ей уже подросшими, бегающими, говорящими. А это была новая жизнь, совсем маленькая, еще не познавшая света.
Алевтина тоже вскоре вышла замуж и родила дочурку. И вот уже каждые выходные Антонина с нетерпением ждала гостей, чтобы повидать детей и приласкать внучат.
— Да погоди, мам, — смеялась Алевтина, уже взрослая, уверенная в себе женщина, — подрастут они, еще накомандуешься вволю.
— Нет уж, — качала головой Антонина, но глаза ее светились непривычной теплотой, — это вам своим уму-разуму учить. Ваши дети. А я уж так… присмотрю иногда.
«Иногда» спустя несколько лет превратилось на целое лето. Дом Арсения и Антонины снова наполнялся звонкими голосами. Теперь уже дед, все такой же молчаливый, но с доброй усмешкой в глазах, и бабка — все такая же громогласная и неутомимая «командир в юбке» — нянчились с внуками.
Пролетело еще десять лет незаметно, как осенние листья под порывами ветра.
Внуки подросли, учеба, друзья, городская жизнь — в деревню они теперь приезжали реже. Лишь младший сын, Ярослав, регулярно привозил погостить своего шестилетнего сынишку, Олега.
Антонина с годами еще больше раздобрела, стала почти круглой, но сноровки не потеряла: и огород копала, и с коровой управлялась, и стол всегда ломился от простой, но такой вкусной деревенской еды.
Проводив однажды родителей Олега обратно в город, она осталась с внуком на пустынной пристани, где тихо плескалась о старые, замшелые сваи речная вода. К вечеру собрались там же и другие деревенские бабки — перекинуться новостями, посудачить о том о сем.
— Куда побег? — крикнула она мальчугану, который увлеченно исследовал скользкие доски. — Не вертись, а то свалишься, горе луковое!
Олег, настоящий вихрь в коротких штанишках, носился по пристани, швыряя камешки в воду и с азартом наблюдая за расходящимися кругами. Потом, наступив в лужу, с удовольствием хлюпал резиновым сапожком.
— Иди сюда! — позвала она. — Снимай этот «скафандер»! — и потянулась расстегнуть ему непослушные застежки на дождевике.
Мальчик упирался, смеясь: — Не-а, я космонавт!
— Тьфу ты, ну лети тогда, космонавт наш луковый, — ворчала она, но ворчанье это было наполнено такой безмерной нежностью, что соседки только переглядывались да улыбались.
Потом, по старой привычке подбоченившись, она принялась рассказывать: — Наготовила, значит, всего: и борщ в горшке в сенцах стоит, и кашу с утра сварила, и блинов напекла, и котлеток… А этот господин заявляет: «А я дома колбасу с картошкой ем». Во как! Колбасный выискался. Еле уговорила эту шалопайку, — она кивнула на внука, — подкрепиться. А то носится, словно заводной, а силы откуда брать, коли не евши?
— Антонина, а как там дети-то твои? Как Филипп, как Алевтина, Ярослав как? — поинтересовалась старенькая Евдокия, опираясь на палочку.
— Да слава Богу, все живы-здоровы, — лицо Антонины озарилось тихой, глубокой радостью. — Филипп хорошо устроился. Алевтина и вовсе мастером на фабрике стала, во как! Старшие внуки уж в институты собираются… да-да, как же без учебы-то. Ярослав, вот, только что уехал, хорошо живут, не жалуются.
Олег тем временем умудрился зачерпнуть в сапог воды по самую щиколотку и с удивлением замер, глядя на образовавшуюся лужу вокруг себя.
— Ах ты, шалопай, ах ты, стерьбец такой! Ну никак без присмотра нельзя! Пойдем домой, сушиться будем!
И мальчик, не спорю, послушно подбежал к ней, протянув мокрую руку. Она взяла эту маленькую, доверчивую ладошку в свою, натруженную и морщинистую, и повела домой, ворча по дороге о простуде и неугомонности мальчишек. А он шагал рядом, подпрыгивая и что-то весело напевая, полный своей, только ему ведомой, вселенской радости.
На полпути Антонина вдруг остановилась, обернулась к удаляющейся пристани.
— Забыла попрощаться-то с старухами, — тихо сказала она, больше себе, чем внуку. — Пойдем, пойдем, парнишку сушить надо. Да квашню завести пора — мои-то, старшие, на выходные обещались…
И они пошли по тропинке, ведущей к дому под рябиной. Она шла немного грузно, переваливаясь, но твердо и уверенно, не выпуская руки внука. Закат разливал по небу золото и багрянец, окрашивая облака в нежные, акварельные тона. И в этом вечернем свете, в тишине наступающих сумерек, уже никто и никогда не мог бы сказать, что не свои они ей. Конечно, свои. Самые что ни на есть родные. А внуки… внуки были тем самым светлым и тихим счастьем, ради которого, как оказалось, и стоило прожить эту большую, трудную, но прекрасную жизнь. И дом их, освещенный последними лучами, ждал их, как ждет земля осенний дождь — с тихой благодарностью и готовностью принять в свое уютное лоно все тревоги и всю любовь этого мира.
