Она рожала для галочки и детских пособий. Его называли обузой. Она сбросила сына на бабушку, как ненужный хлам, но когда он вырос и начал стоить денег, её материнский инстинкт проснулся в формате кричащего кошелька
Весенний воздух в больничной палате был тихим и неподвижным, пахнущим стерильной чистотой и отдалённой грустью. Вероника прикрыла глаза, ощущая, как тяжёлая усталость разливается по телу после разговора с внуком. Голос его, ещё не огрубевший до конца, звучал в ушах, смешиваясь с монотонным гулом больничного коридора.
– Бабушка, здравствуй. Это я. Не могла бы ты перевести немного на счет телефона? И ещё, если возможно, рублей триста на самое необходимое… Я на этой неделе приехал без сумки, мама не собрала, хоть бы немного лапши удалось купить…
– Но ведь я же переводила тебе в воскресенье, Марк! Неужели уже всё? Целую тысячу за два дня? Постарайся быть немного экономнее, родной. Я же сейчас на больничном, один дедушка работает.
– У меня всего четыреста осталось, я их на обратную дорогу отложил. Ещё четыреста – на билет сюда, и шампунь пришлось купить, свой закончился.
– Погоди. А мать разве не дала тебе ничего?
– Нет, сказала, что свободных средств нет.
– Хорошо, Марк, сейчас сделаю перевод. А на выходные планируешь приехать?
– Нет, на эти выходные останусь в общежитии. Возможно, на следующих. Мама говорит, что не стоит каждую неделю ездить, деньги на дорогу зря тратить.
– Приезжай, пожалуйста. Зачем там сидеть? Я обеспечу тебе дорогу, и сумку соберу. Меня, кажется, к выходным как раз выпишут.
Она отложила телефон, и её пальцы бессильно разжались. Тишина палаты, прежде казавшаяся нейтральной, теперь была наполнена тяжёлым, беззвучным гулом. Перед глазами встал образ внука – высокий, немного сутулый, с глазами, в которых уже поселилась ранняя, не по годам, осторожность. Что делать, когда родная мать равнодушна к собственному ребёнку? Марк с месячного возраста, можно сказать, жил с ней, Вероникой, тогда ещё совсем не старой женщиной.
Дочь свою, Лиану, она растила одна. Так сложилось, что отец девочки ушёл из жизни рано, оставив молодую жену и крошечную дочь наедине с холодным ветром перемен.
О, как нелегко было тогда Веронике! Она существовала на грани сил, хватаясь за любую работу, лишь бы выжить в то смутное, нестабильное время. Лихие девяностые… Она шила по ночам при свете тусклой лампы, вязала на продажу тёплые вещи, её пальцы сновали спицами, будто пытаясь сплести не только свитер, но и более надёжное будущее для своей малышки. Она выбивалась из сил, чтобы её девочка не чувствовала себя ущербной, обделённой, чтобы у неё было не хуже, чем у других.
Лиана росла под стать тому времени – ветреной, мечтательной и удивительно ленивой. Она привыкла, что мать свернётся в три погибели, будет носом землю рыть, но выполнит любое её желание. Она цвела, как полевой мак – ярко, но недолго, не думая о завтрашнем дне, уверенная, что мир обязан лежать у её ног.
Замуж Лиана выскочила рано, едва закончив девятый класс. То ли боялась упустить свой шанс, то ли в самом деле верила, что нашла любовь всей жизни. Её избранник, Алексей, был парнем видным, но с уже тогда прочно приросшей к руке рюмкой. Как не билась Вероника, как не пыталась вразумить дочь – всё было тщетно. Она и ругалась, и умоляла, и запирала дочь дома, и разговаривала с потенциальным зятем. Всё разбивалось о непробиваемую стену юного упрямства.
Лиана училась кое-как, переползая с двойки на тройку, и потому однажды заявила с вызывающим блеском в глазах: «Не хочу учиться, хочу замуж. Какая разница, есть профессия или нет, когда возможностей – хоть пруд пруди! Выйду за Алексея, и всё у меня будет. Ты не сможешь мне запретить».
Вероника, в конце концов, махнула рукой. «Ладно, – сказала она устало. – Дружи с твоим Лёшей, не буду мешать. Но одно условие: подаёшь документы хотя бы в наше училище, получаешь специальность. И со свадьбой не торопись. Закончишь учёбу – тогда и поговорим».
Она понимала: с таким аттестатом и отношением к знаниям ни о каком институте речи быть не могло. Пусть хоть училище, хоть какая-то корочка, а там, глядишь, одумается, увидит другую жизнь, других людей, и эта безумная страсть уляжется сама собой.
Лиана тогда лишь фыркнула и хлопнула дверью. Но потом, подумав, согласилась. Училище так училище. Лишь бы мать отстала.
Надежды Вероники не сбылись. Об Алексее дочь не забыла, проводя с ним все вечера. Ладно хоть училась немного – и на том спасибо.
А в жизни самой Вероники тогда случились перемены. Она встретила мужчину – спокойного, надёжного Геннадия. Чуть погодя вышла за него замуж. Хороший человек, даже Лиана одобрила, скривив губы: «Что ж, мама, живите счастливо».
Заканчивала училище Лиана уже замужней дамой с огромным, округлым животом. Диплом продавца она бросила на стол перед матерью. «Вот, отучилась. Довольна?»
Довольна или нет, но хоть что-то. Хоть какая-то опора в жизни.
Жизнь с Алексем была похожа на постоянное проживание в эпицентре бури. Ни дня покоя, ни часа тишины. То он пропадал на неделях, то появлялся, шумный и агрессивный. От него не было ни гроша, ни помощи, одна головная боль.
Когда родился Марк, Вероника сама была в декрете – у неё и Геннадия родился сын, Миша. И Лиана, без тени смущения, стала скидывать новорождённого сына на мать. «Посиди, тебе какая разница? Ты всё равно дома».
И сидела Вероника с двумя малышами – сыном и внуком. Куда денешься? Не бросишь же. И дочку жалела – молодая, несмышлёная, сама ещё ребёнок.
Лиана же жила в своё удовольствие, совсем не думая ни о матери, ни о сыне. Её не тянуло к ребёнку, материнский инстинкт, казалось, обошёл её стороной.
Так и жили – сын и внук, два мальчишечьих взгляда, два смеха, две судьбы на руках у одной женщины. Уставала, конечно, бывало, и кричала на дочь: «Лиана, ты для кого ребёнка рожала? Для меня? Он тебя и не знает!»
Марку не было ещё и двух, когда случилось несчастье с отцом. Алексей, в пьяной игре, решил припугнуть жену, полез в петлю… и припугнул навсегда. Нашли его слишком поздно.
Так Лиана и осталась молодой вдовой, а Марк – сиротой при живой матери.
Вернулась дочь в отчий дом, но как не было у неё интереса к сыну, так и не появилось. Вероника, чтобы было проще водить мальчишек в сад, сама туда устроилась работать. Утрами – спешка, две маленькие руки в её ладонях, день – в трудах среди детского гомона, вечером – та же дорога домой, с двумя уставшими, но довольными малышами.
А Лиана жила в своё удовольствие. Зачем работать, когда можно оформить пенсию по потере кормильца на сына и на себя? Деньги небогатые, но для неё одной – вполне. А сына вытянет мать, не оставит.
Молодость брала своё, хотелось внимания, любви, сильного плеча. И оно soon нашлось. Мужчина, что пришёл вслед за Лианой, был, что называется, с тяжелой судьбой, читавшейся в каждой морщине пропившегося лица, в каждом хриплом звуке его голоса, щедро уснащённого грубыми словами.
Вероника на такого и смотреть бы не стала, но не ей выбирать. Лиана словно ослепла: «Люблю, и всё тут».
Снова махнула рукой Вероника. «Живи как знаешь. Только голову включай».
Но где там! Лиана буквально летала на крыльях, когда обнаружила, что снова беременна. А узнав, что будет девочка, и вовсе преобразилась. В этой девочке, Эльвире, она души не чаяла с первой секунды. Всё для неё, всё самое лучшее. Купила на материнский капитал небольшой домик и зажила отдельной семьёй – с новым мужем и желанной дочкой. А Марк… Марк будто и не был её сыном. Он остался с бабушкой.
Так и рос Марк в доме бабушки и дедушки. Вероника и накормит, и приласкает, и уроки проверит, и совет даст. А пенсию получала Лиана – ей нужнее. К матери Марк заходил редко, и каждый раз спешил обратно, в бабушкин дом, потому что чувствовал себя там чужим, лишним, а взгляд нового «дядя» был тяжёлым и недобрым.
Вскоре Лиана выгнала того мужчину – оказался бесполезным, одна пустая трата времени. Но жить стало труднее. Пришлось идти работать, а с непривычки – тяжело. И вот тогда-то она вспомнила, что у неё есть сын. Да ещё какой – крепкий, почти взрослый. Стала доброй, ласковой, зазывала: «Маркуша, приходи хоть иногда, я ведь твоя мама, а не чужая тётка».
Марк расцвёл. Как ни крути, а материнское слово, взгляд, прикосновение – они желанны и важны. Обидно было Веронике, видеть, как дочка вспомнила о ребёнке, лишь когда тот стал ей полезен. Предостерегала она внука: «Смотри, не обожгись, сынок». Но разве услышит юное сердце, томящееся по материнской ласке?
Стал Марк жить на два дома. После школы – к бабушке, сделать уроки, а потом – к матери, помочь: дрова колоть, огород полоть. И странная вещь: когда нужна была работа – «сыночек, помоги», а когда требовалось купить что-то сыну или дать на карманные – «иди к бабушке, у меня нет».
Вероника приходила в ярость, заставляла дочь помогать, грозила перевести пенсию на самого Марка. Ворчала Лиана, но понимала – лишится денег, а потому хоть изредка, но покупала сыну необходимое.
А потом у Лианы случилась новая любовь, и сын снова отошёл на десятый план. Вспоминали о нём, лишь когда требовалась помощь.
Учился Марк посредственно, еле сдал экзамены после девятого класса и решил не идти в десятый, а поступать в училище в соседнем городе. К тому времени местное училище уже закрыли. Пришлось Веронике заставить Лиану оплатить общежитие – пятнадцать тысяч разом. Та чуть не задохнулась от негодования, но выплатила.
Уехал Марк. И Лиана будто выдохнула с облегчением, вычеркнув его из своей жизни.
Поначалу всё шло своим чередом. Марк учился, на выходные приезжал. Вероника собирала ему сумки, давала деньги, требовала того же и от дочери. Та сжав зубы, выдавала деньги на дорогу, подсчитывая убытки. «Восемьсот рублей в неделю! Это же целое состояние!» – возмущалась она.
Как-то Вероника не выдержала: «Бесстыжая ты! Три тысячи в месяц на дорогу ребёнку жалеешь! А ему и поесть надо, и одеться. Что ты за мать? С Эльвиры пылинки сдуваешь, а Марк будто не родной!»
Лиана тогда холодно ответила, и в голосе её прозвучала давно таимая горечь: «Могла бы я его и не рожать. Отец его мне всю молодость испортил, а этот… вылитый он. Гляжу – и тошно становится. А Эльвира… она моя, родная, желанная…»
Вероника лишь вздохнула. Что поделаешь? Взрастила она такую дочь. Что ж, пока есть силы, поможет внуку. Привыкла уже.
Но силы стали иссякать. Вероника серьёзно заболела, долго лежала в больницах, перенесла операцию. О какой работе могла идти речь? Денег на лекарства уходило много. Пришлось звонить дочери: «Пока я не встану на ноги, ты обеспечиваешь Марка. Дорогу, продукты, самое необходимое».
Лиана бурчала, но согласилась. «Только пусть экономно тратит».
– У него же пенсия есть, – напомнила Вероника. – Распредели её на месяц и передавай ему.
Сначала Лиана исправно отправляла сыну небольшие суммы, но скоро ей стало обидно: деньги, которые раньше шли в общий котёл, теперь уплывали мимо. И невелика сумма, а терять не хотелось. Стала она сыну выговаривать: «Хватит каждую неделю мотаться, экономь. И по магазинам нечего шататься. Картошка есть, каша. В столовой вас кормят, не пропадёшь. Носки порвались – возьми иголку, зашей. Бабушка тебя избаловала».
Марк поначалу молчал, не хотел тревожить больную бабушку. Та и так, бывало, из последних сил помогала. Но вот бабушка снова легла в больницу, а у матери – новая любовь, и не до сына. Приехал он как-то совсем без вещей, и так ему опостылела эта вечная картошка, что не выдержал, набрал бабушкин номер…
После того разговора Вероника крепко поссорилась с дочерью. Услышала много горького. «Буду я ещё этого дылду на шее таскать! Пусть работает, коли есть захотел!»
Не выдержала тогда Вероника, расплакалась от жалости к внуку и от собственного бессилия. Ребёнок-сирота при живой матери… Собралась было пригрозить, что пенсию переведут на самого Марка, да вовремя остановилась. А зачем грозить? Так и надо сделать.
Когда внук приехал на выходные, она задержала его на день, чтобы сходить в соответствующие учреждения и оформить всё как должно.
Как кричала Лиана, когда в следующем месяце не получила денег! Обиделась на мать, заявила, что знать её не желает, и внука тоже. «Живите как знаете! И пусть он этой своей пенсией подавится!»
Нет, не подавился Марк. Научился, с помощью бабушки, грамотно распределять средства, планировать траты. Вероника, конечно, помогала – и деньгами, и заботой, и тёплыми вещами. А Лиана вскоре, по собственной глупости, лишилась и детских пособий на обоих детей – забыла вовремя предоставить справку о работе. Пришлось срочно искать место, да ещё и лень одолевала – привыкла к иждивенческой жизни.
Марк учится сейчас на последнем курсе. Решил пойти на курсы сварщиков – хорошие специалисты всегда в цене. Дай бог, чтобы всё у него сложилось.
Вероника, глядя на внука, и радуется, и сердце ноет. Радуется, потому что видит перед собой доброго, трудолюбивого, отзывчивого молодого человека. Ноет – от обиды за него, от несправедливости мира. И от осознания своей доли вины: это она, желая дочери всего самого лучшего, недоглядела, недолюбила строгостью, взрастив в ней холодный эгоизм.
Но что теперь корить прошлое? Оно неизменно. Зато есть настоящее. Есть дом, где его ждут и любят. Есть дед Геннадий, который относится к нему как к родному, и младший дядя Миша, почти ровесник, больше похожий на брата. Есть старый сад за окном, где весной так буйно цветёт яблоня, что кажется – сама белизна и нежность сошла на землю.
Однажды, в один из таких весенних дней, Марк, приехав на выходные, долго сидел с бабушкой на крыльце. Солнце клонилось к закату, окрашивая облака в нежные персиковые тона.
– Знаешь, бабушка, – тихо сказал он, глядя куда-то вдаль, где за полями темнела полоска леса, – я, кажется, понял. Дерево, которое поливали с любовью, растёт крепким и щедрым. А то, что росло само по себе, часто чахнет или дичает. Но из любого семени, если за ним ухаживать, можно вырастить сад.
Он повернулся к ней, и в его глазах, обычно таких серьёзных, светилась тёплая, взрослая уверенность. – Спасибо, что ты была моим садовником.
Вероника ничего не ответила, только взяла его крепкую, уже мужскую руку в свои ладони. Давно отзвучавшие детские обиды, горькие слова дочери, годы усталости – всё это отступило, растворилось в спокойном вечернем свете. Главное – вот он, рядом. Живёт. Растёт. И в его сердце уже зреют семена добра, которые он однажды, она верила в это, посеет в своей жизни. И они непременно прорастут. Потому что его научили самой важной науке – умению любить и быть ответственным за тех, кого приручил. А это, в конечном счёте, и есть та самая, единственно верная, человеческая красота, что способна пережить любые невзгоды и расцвести пышным цветом даже на самой скудной почве.
